Энн Райс 
Талтос

Жизнь Мэйфейрских ведьм – 3

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=17201016
«Талтос : роман / Энн Райс»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2016
ISBN 978-5-389-11208-7
Аннотация

Его имя Эшлер. Он — Талтос, один из немногих, кто уцелел после великой катастрофы. Вот уже много столетий он бродит по свету в надежде встретить своих соплеменников и возродить древний народ, вождем которого когда-то был. Встреча с Роуан и Моной — двумя могущественными ведьмами из семейства Мэйфейр — заставляет его воскресить в памяти полную трагедий и тайн историю Талтосов и наконец-то поведать ее тем, чья судьба тесно связана с этой историей.
Роман завершает знаменитую трилогию о семейном клане Мэйфейрских ведьм, которая имеет тысячи поклонников во всем читающем мире.

Энн Райс
Талтос

Anne Rice
TALTOS
Copyright © 1994 by Anne O’Brien Rice and the Stanley Travis Rice, Jr. Testamentary Trust
All rights reserved

© Т. Голубева, перевод, 2016
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016
Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается с любовью
Стэну, Кристоферу и Мишель Райс, Джону Престону, а также Маргарет и Стэнли Райс

Сад любви
Я увидел в Саду Любви,
На зеленой лужайке — там,
Где, бывало, резвился я, —
Посредине стоящий Храм.
Я увидел затворы его,
«Ты не должен!» — прочел на вратах.
И взглянул я на Сад Любви,
Что всегда утопал в цветах.
Но вместо душистых цветов
Мне предстали надгробья, ограды
И священники в черном, вязавшие терном
Желанья мои и отрады.

Уильям Блейк. Песни опыта.
Перевод В. Потаповой

Глава 1

Снег шел весь день. Когда быстро сгустилась плотная тьма, он стоял у окна, глядя вниз, на крошечные фигурки в Центральном парке. Под каждым фонарем на снег падал безупречный круг света. На замерзшем озере люди катались на коньках, но он не мог разглядеть их как следует. По темным дорогам вяло ползли автомобили.
Справа и слева толпились небоскребы центральной части города. Но между ним и парком не было ничего, кроме, конечно, целого леса невысоких домов, на крышах которых красовались садики и чернели огромные ящики с каким-то оборудованием. Кое-где виднелись крыши со шпилями.
Он любил этот вид, и ему казалось странным, что другие находили пейзаж необычным, а мастер, устанавливавший кое-какое офисное оборудование, даже признался, что никогда прежде не видел Нью-Йорк вот таким. Жаль, что не было для каждого своей мраморной башни, что не было целых рядов башен, на которые могли бы подниматься все люди, чтобы взглянуть на город с разной высоты.
Это следовало взять на заметку: построить несколько башен, не имеющих другого назначения, кроме как служить местом отдыха в небе для всех людей. И использовать для них тот прекрасный мрамор, который он так любил. Возможно, он сможет сделать это прямо в текущем году. Скорее всего, сможет. И библиотеки. Он хотел открыть их побольше, а значит придется совершить несколько поездок. Но он справится со всем, да, и скоро. В конце концов, обустройство парков почти завершено, и в семи городах открыты небольшие школы. И карусели построены уже в двадцати местах. Конечно, фигуры животных изготовлены из синтетических материалов, но все они представляют собой весьма искусные и точные копии великих европейских образцов резьбы. Людям нравятся эти карусели. Но пора уже строить новые планы. Зима застала его в мечтах…
В прошлом столетии он воплотил в жизнь сотни подобных идей. Но и маленькие победы этого года приносили удовлетворение и обнадеживали. Прямо в этом здании он воссоздал древнюю карусель, состоявшую сплошь из старинных лошадок, львов и прочих животных — подлинников, послуживших образцами для создания их копий. А один из подвальных этажей теперь занял музей классических автомобилей. Публика валом валила, чтобы увидеть «форд-Т», «штуц-бэркат» или сверкающий гоночный «MGTD» со спицами в колесах.
Конечно, был еще музей кукол: в больших, хорошо освещенных комнатах двух этажей над холлом располагалось множество витрин, заполненных куклами, собранными им по всему миру. Наконец, существовал его личный музей, доступ в который открывался лишь изредка, — собрание особенно дорогих его сердцу кукол.
Иногда он сам спускался вниз, чтобы побродить в толпе и понаблюдать за людьми. На него обращали внимание, но кто он, разумеется, не знали.
Существо семи футов ростом не могло избежать людских взглядов. Так было всегда. Однако за последние две сотни лет произошло нечто весьма забавное: человеческие существа стали выше! И теперь — о чудо из чудес! — он уже не так сильно выделялся среди них. Конечно, люди оглядывались на него, но теперь не боялись.
Более того, иногда в этом здании появлялись человеческие самцы, которые были даже выше его. Само собой, служащие тут же сообщали ему об этом. Требование ставить его в известность о появлении таких людей считалось одной из его маленьких причуд. Служащим оно казалось забавным. А он ничего не имел против. Ему нравилось видеть улыбающихся и смеющихся людей.
— Мистер Эш, там один высокий. Пятая камера, — докладывали ему.
Он сразу поворачивался к ряду маленьких светящихся экранов и быстро отыскивал упомянутого индивида. Всего лишь человек. Эш обычно сразу определял это безошибочно. Лишь однажды он не был уверен. Спустившись вниз в бесшумном скоростном лифте, он долго шел рядом с тем гостем, дабы по ряду деталей убедиться, что и это тоже всего лишь человек.
Были у него и иные мечты: маленькие дома для детских игр, богато украшенные, построенные исключительно из пластика — материала нынешней космической эры. Он видел маленькие соборы, замки, дворцы — безупречные копии реальных архитектурных сокровищ, — созданные с молниеносной скоростью, и «экономичные», чтобы совет директоров их одобрил. Они были бы самых разнообразных размеров: от домиков для кукол до таких, куда могли бы входить и сами дети. И на продажу — карусельные лошадки, изготовленные из древесных смол, доступные по цене почти каждому. Сотни их можно было бы подарить школам, больницам, прочим учреждениям такого рода.
И еще одна идея преследовала Эша: по-настоящему прекрасные куклы для детей бедняков, небьющиеся, легко моющиеся… Но над этим он так или иначе работал уже с начала нового века.
В последние пять лет он выпускал все более и более дешевых кукол, превосходящих тех, что были прежде, кукол из новейших искусственных материалов, кукол, которые были долговечными и привлекательными. Но все равно они стоили слишком дорого для детей бедняков. В этом году он собирался испытать нечто совершенно иное… На его чертежной доске уже имелись кое-какие наброски, парочка многообещающих прототипов. Возможно…
Эша охватило мягким теплом при мысли обо всем множестве этих проектов, потому что они могли занять его на сотни лет. Давным-давно, в античные времена, как называли их люди, он мечтал о монументах. Огромные каменные круги, видные всем, танцы гигантов в высокой траве равнины. Даже скромные башни преследовали его десятилетиями, а несколько столетий подряд он развлекался, делая тиснение на красивых книжных переплетах.
Но забавы нового мира, все эти крошечные изображения людей, не детей, конечно, потому что куклы никогда не выглядели как дети, вдруг стали его странной, всепоглощающей страстью.
Монументы были для тех, кто готов был путешествовать, чтобы их увидеть. Куклы и игрушки, которые он совершенствовал и производил, добирались до каждой страны на земном шаре. Ведь благодаря машинам все виды новых и прекрасных вещей становились доступными для людей любой национальности, для богатых и нищих, для тех, кто нуждается в утешении или в хлебе насущном и убежище, для тех, кто навсегда заперт в больницах и сумасшедших домах.
Его компания была для него спасением. Даже самые дикие и наиболее дерзкие его замыслы успешно воплощались в жизнь. Эш на самом деле просто не понимал, почему другие производители игрушек вводят так мало новшеств, почему формы для печенья — куклы с унылыми лицами — рядами стоят на полках торговых центров, почему легкость производства не порождает огромного множества новизны и фантазии. Он же в отличие от своих скучных коллег ради каждой победы рисковал все больше и больше.
Его совсем не радовало, что он вытеснял других с рынка. Нет, конкуренцию он по-прежнему воспринимал лишь умозрительно. Втайне Эш верил, что количество потенциальных покупателей в современном мире неограниченно. И места хватало для любого, кто продавал хоть что-то стоящее. И в этих стенах, в этой грандиозной, вздымающейся на опасную высоту башне из стали и стекла, он наслаждался своим триумфом, испытывая чистое блаженство, которое не с кем было разделить.
Больше не с кем. Разве что только с куклами. Куклами, стоявшими на стеклянных полках вдоль стены из цветного мрамора, вознесенными на пьедесталы по углам, куклами, что сгрудились на его широком деревянном письменном столе. И с Бру, его принцессой, французской красавицей ста лет от роду. Она была его самой терпеливой слушательницей. Не было дня, чтобы Эш не поднялся на второй этаж здания, дабы навестить Бру, свою любимицу из неглазурованного фарфора с безупречной фигурой, идеально сохранившимися пушистыми волосами и личиком ручной росписи. Ее торс и деревянные ножки так же совершенны сейчас, как и более ста лет назад, когда одна французская компания создала ее для Парижской выставки.
Благодаря своему обаянию кукла — поистине вершина мастерства и массовой продукции — радовала множество детей. Даже фабричное шелковое платье казалось особым достижением.
В течение многих лет, блуждая по миру, Эш возил ее с собой, иногда доставая из чемодана просто для того, чтобы заглянуть в стеклянные глаза, рассказать ей о своих мыслях, чувствах, мечтах. Ночами, в убогих пустых номерах, он видел свет, вспыхивавший в ее всегда бессонных глазах. А теперь она поселилась в стеклянной витрине, и ее каждый год видели тысячи, а вокруг нее теперь собрались другие старые куклы Бру. Иногда Эшу хотелось тайком унести ее наверх, поставить на полку в спальне. Кто бы стал беспокоиться? Кто бы осмелился хоть что-то сказать? Богатство окружает человека благословенным молчанием. Люди думают, прежде чем заговорить. Они чувствуют, что должны это делать. Он мог бы снова разговаривать с куклой, если бы захотел. В музее он помалкивал, когда они встречались, стекло витрины разделяло их. А она терпеливо ждала, когда понадобится снова, оставаясь скромной вдохновительницей его империи.
Конечно, развитие его компании, дерзкого, рискованного предприятия, как часто говорилось в прессе, было предопределено трехсотлетним развитием инженерной мысли и промышленности. А что, если бы все это разрушила война? Но куклы и игрушки дарили ему такое ласковое счастье, что Эш уже не мог представить свое будущее без них. И даже если бы война превратила мир в руины, он стал бы делать маленькие фигурки из дерева или глины и собственноручно их раскрашивать.
Иной раз он и видел себя именно так: в одиночестве среди развалин. Он представлял Нью-Йорк таким, каким город могли изобразить в каком-нибудь фантастическом фильме: мертвым, безмолвным, заваленным обломками зданий и колонн, осколками стекла. Он воображал, будто сидит на разрушенной каменной лестнице и мастерит куклу из палочек, связывая их полосками ткани, незаметно и почтительно оторванными от шелкового платья какой-то мертвой женщины.
И кому могло бы прийти в голову, что подобные вещи захватывают его воображение? Что, блуждая сто лет назад по зимним парижским улицам, он мог случайно обернуться, бросить взгляд в витрину магазина и, увидев стеклянные глаза Бру, мгновенно и страстно влюбиться?
Конечно, его род всегда был известен приверженностью к игре, иллюзиям и наслаждениям. Возможно, ничего удивительного в этом нет. Изучение своего вида, когда сам являешься одним из мизерного числа его выживших представителей, дело сложное, особенно для того, кто не в силах любить медицинскую науку или терминологию, чья память хороша, но далека от сверхъестественной, чье ощущение прошлого частенько отступает перед погружением в «детское» настоящее, кто испытывает всепоглощающий страх перед мышлением в терминах тысячелетий или вечности, или как там еще люди называют те гигантские промежутки времени, которым он лично был свидетелем, в которые жил, боролся за выживание и о которых с радостью забыл в своем новом великом предприятии, соответствующем его немногим весьма специфическим талантам.
И тем не менее он изучал свой род, постоянно тщательно наблюдая за собой и все записывая. Но будущее предвидеть он не умел. Во всяком случае, у него было такое ощущение.
Его слуха достиг тихий гул. Он знал, что это заработали обогреватели, скрытые под мраморным полом, мягко согревавшие комнату. Эшу даже казалось, что он чувствует тепло, проникающее сквозь подошвы ботинок. В его башне никогда не было холодно или удушающе жарко. Спирали обогревателей заботились о нем. Если бы только подобный комфорт мог принадлежать всему внешнему миру… Если бы только все могли иметь достаточно пищи, тепла… Его компания отсылала миллионы на помощь тем, кто жил в пустынях и джунглях за морями, но он никогда с уверенностью не знал, кто получает эти деньги, кому они приносят пользу.
С появлением кинематографа, а потом и телевидения он думал, что войнам должен прийти конец. И голоду должен прийти конец. Люди не вынесут, когда увидят все это на экранах. До чего же глупая мысль! Такое впечатление, что войн и голодающих людей стало еще больше, чем когда-либо. На всех континентах племена сражаются между собой. Миллионы умирают от голода. Так много можно сделать… Почему люди столь скупы? Почему ничего не предпринимают?
Снова повалил снег, и снежинки были такими маленькими, что Эш едва мог их разглядеть. Они, наверное, таяли, когда падали на темные улицы внизу. Но от улиц Эша отделяли почти шестьдесят этажей, так что он не был в этом уверен. Полурастаявшие снежинки скапливались в водостоках и на крышах. Пожалуй, немного погодя все снова станет чистым, белым, и в этой запертой теплой комнате можно будет представить весь город мертвым, опустошенным, как будто после эпидемии бубонной чумы, которая не разрушает здания, но убивает всех теплокровных существ, живущие в них, как термиты в деревянных стенах.
Небо было черным. Единственное, что не нравилось Эшу в снегопадах, это исчезновение неба. А он так любил небо над Нью-Йорком — огромное, просторное, которое никогда не видят люди на улицах.
— Башни, построй для них башни, — произнес он вслух. — Создай большой музей высоко в небе, с террасами вокруг него. Отвези их туда в стеклянных лифтах, прямо к небу, чтобы они увидели…
Башни для удовольствия среди тех, что люди построили для коммерции и извлечения выгоды.
Внезапно у него возникла мысль, вообще-то давняя мысль, которая часто посещала его и подталкивала к размышлениям, а может, и к догадкам. Первые найденные письменные документы были торговыми списками купленных и проданных предметов. На клинописных табличках, что откопали в Иерихоне, были именно инвентарные описи… Их же нашли и в Микенах.
Никто в те времена не считал важным записывать чьи-либо идеи или мысли. Архитектурные сооружения — совсем иное дело. Самыми грандиозными были культовые строения: храмы или гигантские зиккураты — ступенчатые башни из кирпича-сырца, отделанные песчаником, на которые люди взбирались, чтобы принести жертвы богам. Или круг из валунов-сарсенов в долине Солсбери.
Теперь, семь тысяч лет спустя, величайшими строениями стали бизнес-центры. Они были увенчаны названиями банков, огромных корпораций или крупных частных компаний вроде его собственной. Из своего окна Эш мог видеть эти названия — ярко светившиеся огромные буквы, пронзавшие снежное небо, темноту, которая на самом деле не была темнотой.
Что касается храмов и других культовых мест, то они стали реликтами и полностью утратили значимость. Где-то там, внизу, если постараться, можно рассмотреть шпили собора Святого Патрика. Но теперь это скорее святыня прошлого, чем оживленный центр религиозного духа. Устремленный к небу среди высоких безликих стеклянных зданий, собор выглядел весьма странно. Величественным он казался только при взгляде с улицы.
Писцы Иерихона могли бы оценить такой поворот, думал Эш. А с другой стороны, может, и не могли бы. Он сам едва понимал все это, хотя значение и смысл перемен были огромны и куда более удивительны, чем то осознавали человеческие существа. Вся эта коммерция, бесконечное умножение прекрасных и полезных вещей могли бы в итоге спасти мир, если бы только…
Заранее спланированное моральное устаревание, массовое уничтожение прошлогодних товаров, стремительная замена устаревшего или желание объявить никудышными чужие разработки — все это было результатом трагического недостатка дальновидности. И винить в этом следовало самое что ни на есть ограниченное понимание теории рынка. Настоящая революция происходит не в цикле создания и разрушения, а в великих изобретениях и бесконечной экспансии. Древним дихотомиям следовало пасть, старые понятия уже не работали. В его дорогой Бру, в ее частях, собранных фабричным способом, в легких и прекрасных штрихах шариковой авторучки, в пятидолларовых Библиях и в игрушках, замечательных игрушках, что стояли на полках даже в аптеках и стоили пару пенни, — вот где крылось спасение.
Казалось, Эш мог бы уже осмыслить все это, мог проникнуть в это, постичь, создать крепкую, легко объяснимую теорию, если только…
— Мистер Эш…
Его отвлек тихий голос. Ничего другого не требовалось. Он всех их научил этому: «Не хлопайте дверями. Говорите тихо. Я вас услышу».
А этот голос принадлежал Реммику, который и от природы был нешумлив, англичанину (с примесью кельтской крови, хотя сам Реммик этого и не знал), личному слуге, незаменимому в последнее десятилетие, хотя вскоре должно было настать время, когда ради безопасности Реммика придется отослать прочь.
— Мистер Эш, пришла та молодая женщина.
— Спасибо, Реммик, — ответил Эш еще тише, чем слуга.
В темном оконном стекле он мог бы при желании увидеть отражение Реммика — благообразного мужчины с маленькими, очень блестящими голубыми глазами. Они сидели слишком близко друг к другу, эти глаза. Но лицо не казалось неприятным, и на нем всегда было выражение такого спокойствия и непоказной преданности, что Эш даже полюбил это выражение, полюбил самого Реммика.
В мире существовало множество кукол со слишком близко посаженными глазами, в особенности французских кукол, изготовленных много лет назад «Жюмо», «Шмиттом и сыновьями», а также «Юре» и «Пети и Демонтье», — с круглыми, как луна, личиками, с блестящими стеклянными глазами возле маленьких фарфоровых носиков, с крошечными ротиками, на первый взгляд казавшимися миниатюрными бутонами, а то и следами пчелиных укусов. Всем нравились эти куклы. Покусанные пчелами королевы.
Когда ты любишь кукол и изучаешь их, ты начинаешь любить и все разновидности людей, потому что видишь целомудрие в выражении их глаз, то, как тщательно они сделаны, как изобретательно собраны вместе все части, создающие то или иное необычное лицо. Иногда Эш просто гулял по Манхэттену, намеренно видя каждое лицо как некое искусственно созданное целое, где ни нос, ни ухо, ни морщинка не были случайными.
— Она сейчас пьет чай, сэр. Она ужасно замерзла по дороге.
— Разве мы не посылали за ней машину, Реммик?
— Да, сэр, но она все равно замерзла. Снаружи очень холодно, сэр.
— Но в музее наверняка тепло. Ты ведь проводил ее туда?
— Сэр, она сразу поднялась наверх. Вы же понимаете, она очень взволнована.
Эш повернулся, сверкнув улыбкой (по крайней мере, он надеялся, что это улыбка), и отпустил Реммика — самым легким взмахом руки, какой только мог заметить этот человек. Потом пошел к дверям примыкавшего к комнате кабинета, по полу каррарского мрамора пересек кабинет и заглянул в следующую комнату, пол в которой, как и во всех остальных помещениях, тоже был мраморным, — там в одиночестве сидела у письменного стола молодая женщина. Эш видел ее в профиль. И мог заметить, что она волнуется. Он видел, что ей хотелось чая, а потом расхотелось. Она не знала, что ей делать со своими руками.
— Сэр, ваши волосы. Вы позволите? — Реммик осторожно коснулся плеча Эша.
— А это нужно?
— Да, сэр, это действительно необходимо.
У Реммика была при себе мягкая маленькая щетка для волос из тех, какими пользуются мужчины, поскольку не могут допустить, чтобы их заметили с такой же щеткой, как у женщин; и он, вскинув руку, быстро и решительно провел ею по волосам Эша — непокорным, в беспорядке падающим на воротник. Реммик давно говорил, что их следует подстричь и привести в порядок.
Слуга отступил на шаг и покачался на каблуках.
— Теперь вы выглядите великолепно, мистер Эш, — сообщил он, вскинув брови. — Хотя они и длинноваты.
Эш тихо хихикнул.
— Ты боишься, что я ее напугаю? — спросил он, легонько поддразнивая. — Но на самом-то деле тебе все равно, что она подумает.
— Сэр, я забочусь о том, чтобы вы хорошо выглядели, но только для вашей же пользы.
— Конечно, само собой, — тихо откликнулся Эш. — И за это я тебя люблю.
Он направился к молодой женщине и, приближаясь, из вежливости слегка пошумел. Она медленно повернула голову, посмотрела вверх и, увидев его, конечно же, была потрясена.
Эш протянул к ней руки.
Девушка встала, улыбаясь, и сжала его ладони. Теплое, крепкое пожатие. А она посмотрела на его руки, на пальцы, на ладони.
— Я вас удивил, мисс Паджет? — спросил Эш, одаряя ее своей самой благосклонной улыбкой. — Меня даже причесали в честь вашего прихода. Неужели я так плохо выгляжу?
— Мистер Эш, вы выглядите сказочно! — быстро произнесла девушка с заметным калифорнийским акцентом. — Я просто не ожидала… Не ожидала, что вы можете оказаться таким высоким. Конечно, мне все говорили, что вы…
— А я выгляжу человеком добрым? Такое обо мне тоже болтают.
Эш говорил медленно. Американцы часто не могли понять его «британский акцент».
— О да, мистер Эш! — ответила девушка. — Очень добрым. А волосы у вас такие красивые и длинные… Мне они нравятся, мистер Эш.
Это воистину доставляло удовольствие и весьма забавляло. Эш надеялся, что Реммик их слышит. Но богатство вынуждает людей держать при себе свое мнение о ваших поступках, заставляет их искать что-то хорошее в вашем выборе, в вашем стиле. Только это говорит не о подобострастии, а скорее о вдумчивости человеческих существ. По крайней мере иногда…
Эта девушка явно говорила правду. Она буквально пожирала его взглядом, и Эшу это нравилось. Он мягко сжал ее руки и отпустил их.
Пока он обходил вокруг стола, она снова села, по-прежнему не отрывая от него взгляда. Ее лицо было узким и слишком морщинистым для такой молодой особы. А глаза — синевато-фиолетовыми. Она была прекрасна на свой лад: красивые, хотя и не уложенные пепельные волосы, изысканно помятая старая одежда…
Да, не надо ничего выбрасывать. Достаточно снять вещи с вешалки в магазине поношенной одежды и оживить их всего лишь несколькими стежками и утюгом. Судьба фабричных вещей в их долговечности и перемене обстоятельств. Жатый шелк под флуоресцентным светом, элегантные лохмотья с пластиковыми пуговицами невиданного цвета, чулки из такого плотного нейлона, что из него можно было бы сплести веревки невыразимой прочности… Если бы люди не рвали их и не выбрасывали в мусорные контейнеры… Так много можно сделать, так много способов увидеть… Если бы в его распоряжении оказались все мусорные баки Манхэттена, из их содержимого он смог бы сделать очередной миллиард.
— Я восхищаюсь вашей работой, мисс Паджет, — заговорил Эш. — Для меня удовольствие наконец-то познакомиться с вами.
Он показал на стол. На нем были разбросаны большие цветные фотографии ее кукол.
Но разве она могла их не заметить? Девушку явно переполняла радость, ее щеки зарозовели. Может быть, она просто была ослеплена его внешностью и манерами, но в этом он не был уверен. Хотя часто, сам того не желая, производил на людей весьма сильное впечатление.
— Мистер Эш, это один из важнейших дней в моей жизни. — Она произнесла это так, словно пыталась осмыслить собственные слова, а потом вдруг умолкла — возможно, решила, что чересчур откровенно выразила свои чувства.
Эш просиял улыбкой и, по обыкновению, слегка наклонил голову так, что будто мгновение-другое смотрел на девушку снизу вверх, хотя и был намного выше ее. Окружающие считали это его характерной чертой.
— Мне нужны ваши куклы, мисс Паджет, — сказал он. — Все. Мне очень нравится то, что вы сделали. Вы отлично поработали и с новыми материалами. Ваши куклы не похожи на чьи-либо иные. А это как раз то, чего я хочу.
Она невольно заулыбалась. Этот момент всегда был волнующим и для тех, кто приходил к Эшу, и для него самого. Ему нравилось делать людей счастливыми!
— Мои юристы все вам объяснили? Вы уверены, что вам понятны все условия?
— Да, мистер Эш. Я все понимаю. Я принимаю ваше предложение целиком и полностью. Это моя мечта.
Она произнесла последнее слово с мягким ударением. И на этот раз не запнулась и не покраснела.
— Мисс Паджет, вам необходим кто-то, чтобы отстаивать ваши интересы! — недовольно укорил ее Эш. — Насколько помню, я никогда никого не обманывал, и буду искренне рад, если мне сообщат о таком случае и я смогу исправить ситуацию.
— Я полностью ваша, мистер Эш, — сказала мисс Паджет. — Условия щедрые. Материалы просто изумительные. Методы… — Она слегка встряхнула головой. — Ну, я на самом деле не знаю методов массового производства, но знаю ваших кукол. Я много времени провела в магазинах, изучая товары под маркой Эшлера. Я знаю, что все будет потрясающе.
Как и многие, мисс Паджет создавала своих кукол в кухне, потом в мастерской в гараже, обжигая глину в печи, которую приобрела с большим трудом. Она бродила по блошиным рынкам в поисках тканей. Черпала вдохновение в кинофильмах и романах. Ее работы были «особого сорта» и «ограниченной серии» — из тех, что нравятся владельцам эксклюзивных магазинов игрушек и галереям. Она выигрывала множество призов и премий разного уровня.
Но теперь ее модели могли быть использованы для чего-то совершенно иного: для производства полумиллиона прекрасных копий одной куклы, и еще одной, и еще… отлитых из винила столь искусно, что они будут выглядеть так же чудесно, как фарфоровые, с глазами, нарисованными так живо и ярко, словно они сделаны из стекла.
— Но как насчет имен, мисс Паджет? Почему бы вам не выбрать имена для ваших кукол?
— Для меня куклы никогда не имели имен, мистер Эш, — сказала девушка. — Но те имена, что выбрали вы, чудесны.
— Знаете, мисс Паджет, вы вскоре станете очень богатой.
— Мне так и говорили, — кивнула она.
И внезапно показалась ему очень ранимой, по-настоящему хрупкой.
— Но вам придется постоянно встречаться с нами, вы должны получать одобрение каждого своего шага. Впрочем, это не займет много времени…
— Мне это будет по душе, мистер Эш, я хочу сделать…
— Я должен видеть все, что вы будете делать, и немедленно. Будете нам звонить.
— Да.
— И не обольщайтесь, что вам понравится сам процесс. Как вы заметили, массовое производство совсем не то же самое, что ручной труд или творчество. На самом деле они близки. Только люди редко понимают это. Художники не всегда видят в массовом производстве своего союзника.
Эш не стал объяснять свои давние размышления на тот счет, что ему не слишком интересны штучные произведения или ограниченные серии, что его заботят только те куклы, которые могут принадлежать каждому. Он хотел получить у этой девушки отливочные формы и производить по ним кукол год за годом, меняя что-то лишь тогда, когда увидел бы к тому серьезные причины.
Все давно знали, что Эша не интересуют элитарные ценности или идеи.
— Есть у вас еще какие-то вопросы по контракту, мисс Паджет? Не смущайтесь, спрашивайте прямо.
— Мистер Эш, я уже подписала все контракты! — Девушка коротко усмехнулась, и этот смешок выдал и ее беспечность, и ее юность.
— Я очень рад, мисс Паджет, — сказал Эш. — Готовьтесь стать знаменитой.
Он сложил руки перед собой на столе. Естественно, они сразу привлекли внимание девушки: ее поразил их необычный размер.
— Мистер Эш, я знаю, что вы заняты. Мы договаривались о встрече на пятнадцать минут.
Эш кивнул, словно говоря: «Это неважно, продолжайте».
— Позвольте спросить… Почему вам понравились мои куклы? Я имею в виду, на самом деле, мистер Эш, то есть в действительности…
Эш на мгновение задумался.
— Конечно, можно ответить общими словами, — заговорил он наконец. — И они будут чистой правдой. Ваши куклы оригинальны. И вы это знаете. Но что мне действительно понравилось, мисс Паджет, так это то, что ваши куклы широко улыбаются. Возле глаз у них морщинки, их лица в движении. У них сверкающие зубы. Кажется, что вы слышите их смех.
— Вообще-то, это было рискованно, мистер Эш…
Внезапно девушка рассмеялась и на секунду стала выглядеть такой же счастливой, как ее творения.
— Я знаю, мисс Паджет. А что, вы теперь собираетесь сотворить для меня несколько весьма печальных деток?
— Не знаю даже, удастся ли мне такое.
— Делайте, что вам захочется. Я всегда вас поддержу. Но не нужно создавать грустных малышек. Слишком многие художники в этом чересчур искусны.
Эш начал подниматься, медленно, подавая сигнал к окончанию встречи, и ничуть не удивился тому, что девушка мгновенно вскочила.
— Спасибо, мистер Эш, — еще раз повторила она, протягивая руку навстречу его огромной ладони с длинными пальцами. — Не могу выразить, насколько я…
— И не нужно.
Эш позволил ей взять его руку. Иногда людям не хотелось прикасаться к нему во второй раз. Иногда они ощущали, что он не человек. Похоже, у них никогда не вызывало неприязни его лицо, зато очень часто отталкивали его огромные ноги и руки. Или же они подсознательно отмечали, что шея у него чуть длинновата, а уши чуть узковаты. Человеческие существа весьма искусны в распознавании своих — своего племени, клана, родственников. Немалая часть человеческого мозга сосредоточена именно на опознавании и запоминании типов лиц.
Но эта девушка не чувствовала ничего подобного, она была просто молода и переполнена эмоциями, взволнована предстоящими переменами.
— И кстати, мистер Эш, если позволите… белые пряди в ваших волосах вам очень к лицу. Надеюсь, вы не станете их закрашивать. Седые волосы всегда к лицу молодым людям.
— Почему вы вдруг заговорили об этом, мисс Паджет?
Девушка снова вспыхнула, но тут же засмеялась.
— Не знаю, — призналась она. — Просто… просто контраст: такие яркие седые пряди, а вы так молоды. Я не ожидала, что вы окажетесь таким молодым. Это удивительно… — Она запнулась, словно внезапно утратив уверенность.
Эш понял, что она вот-вот окончательно растеряется, и потому счел за лучшее ее отпустить.
— Спасибо, мисс Паджет. Вы очень добры. Мне было приятно поговорить с вами. — Следует ее подбодрить, искренне, чтобы обязательно запомнилось. — Надеюсь, мы снова увидимся в ближайшее время и вы будете счастливы.
Явился Реммик, чтобы проводить молодую женщину. Она торопливо произнесла еще что-то — благодарность, признательность, намерение порадовать целый мир… Да, правильные слова производят хороший эффект. Эш мягко улыбнулся ей на прощание, и девушка ушла. Бронзовые двери затворились за ее спиной.
Конечно, вернувшись домой, она разложит перед собой кучу журналов и начнет подсчитывать на пальцах, а может быть, даже с помощью калькулятора. И поймет, что, как ни посмотри, он не может быть молодым. И придет к выводу, что ему должно быть за сорок, а возможно, и ближе к пятидесяти. Это вполне приемлемо.
Но что будет потом? Долгие временные периоды всегда оставались его проблемой. Здесь у него была жизнь, которая ему нравилась, но ему придется снова как-то приспосабливаться. Ох, он не мог сейчас думать о чем-то столь ужасном. Что, если седые волосы и в самом деле начнут распространяться? Это могло бы помочь. Но что она могла означать на самом деле, эта седина? Что она демонстрировала? Эш был слишком всем доволен, чтобы думать о ней. Слишком доволен, чтобы поддаваться холодному страху.
Он снова повернулся к окнам, к падавшему за ними снегу. Из этого кабинета так же хорошо, как и из всех остальных помещений, виден Центральный парк. Эш прижал ладони к стеклу. Очень холодное.
Озеро-каток уже опустело. Снег накрыл парк и крыши прямо под Эшем, и он отметил еще одну забавную картинку, всегда вызывавшую у него смешок.
Это был плавательный бассейн на крыше отеля «Паркер Меридиен». Снег валил на его прозрачную стеклянную крышу, а под ней, на высоте примерно пятидесятого этажа, какой-то человек плавал в ярко освещенной зеленой воде.
— Вот это и есть богатство, это власть, — тихо произнес себе под нос Эш. — Плавать в небе во время бури.
Построить плавательный бассейн в небесах — это был еще один его важный проект.
— Мистер Эш… — тихо произнес Реммик.
— Да, мой милый мальчик, — рассеянно отозвался Эш, продолжая наблюдать за взмахами рук пловца. Теперь он отчетливо видел, что это пожилой и очень худой мужчина.
Такая фигура могла быть у человека, голодавшего в прошлом. Но мужчина был крепок физически — Эш мог это рассмотреть. Возможно, бизнесмен, в силу деловых обстоятельств оказавшийся в ловушке жестокого зимнего Нью-Йорка и теперь плававший в приятно теплой и надежно продезинфицированной воде.
— Вам звонят, сэр.
— Ну, не думаю, что мне хочется говорить, Реммик. Я устал. Снег идет. От этого у меня возникает желание забраться в постель и заснуть. И я хочу прямо сейчас пойти спать, Реммик. Я хочу выпить горячего шоколада, а потом спать, спать…
— Мистер Эш, этот человек утверждает, что вы захотите с ним поговорить, что я должен вам сказать…
— Все они так говорят, Реммик, — отозвался Эш.
— Сэмюэль, сэр. Он велел мне назвать это имя.
— Сэмюэль!
Эш отвернулся от окна и посмотрел на своего слугу, на его безмятежное лицо: ни осуждения, ни какого-либо собственного мнения — лишь преданность и молчаливое приятие всего.
— Он сказал, чтобы я сразу шел к вам, мистер Эш, что так всегда должно быть, когда он звонит. Я рискнул предположить, что он…
— Ты поступил правильно. А теперь можешь оставить меня ненадолго одного.
Эш сел в свое кресло у письменного стола.
Когда дверь за Реммиком закрылась, он поднял телефонную трубку и нажал маленькую красную кнопку.
— Сэмюэль! — прошептал он.
— Эшлер, — послышалось в ответ так отчетливо, как будто друг Эша и вправду стоял у самого его уха. — Ты меня заставил ждать пятнадцать минут! Каким же ты стал важным!
— Сэмюэль, где ты? Ты в Нью-Йорке?
— Конечно нет! — ответил тот. — Я в Доннелейте. На постоялом дворе.
— Телефоны в горных долинах…
Эш пробормотал это едва слышно. Голос друга доносился до него из Шотландии… Из горной долины.
— Да, дружище, в горах теперь есть телефоны, а заодно и многое другое. И здесь появился Талтос, Эш. Я его видел. Настоящий Талтос.
— Погоди-ка… Ты вроде бы сказал, что…
— Да, сказал. И не надо из-за этого волноваться, Эш. Он мертв. Это был ребенок, почти младенец. В общем, длинная история. В ней замешан некий цыган, весьма умный цыган по имени Юрий. Он из Таламаски. И не будь этот цыган мне нужен, он тоже был бы уже мертв.
— Ты уверен, что Талтос умер?
— Так мне сказал цыган. Эш, в Таламаске сейчас темные времена. С орденом случилось что-то ужасное. Они, возможно, вскоре даже убьют этого цыгана, но он полон решимости вернуться в Обитель. Ты должен приехать сюда как можно скорее.
— Сэмюэль, встретимся завтра в Эдинбурге.
— Нет, в Лондоне. Отправляйся прямиком в Лондон. Я это обещал цыгану. Только поспеши, Эш. Если братья в Лондоне его заметят, он погибнет.
— Сэмюэль, тут что-то не так. Таламаска не стала бы так поступать с кем бы то ни было, не говоря уже о своих людях. Ты уверен, что цыган говорит тебе правду?
— Эш, это связано с Талтосом. Ты можешь выехать прямо сейчас?
— Да.
— И ты меня не подведешь?
— Нет.
— Тогда я должен сказать тебе еще кое-что. Ты прочтешь об этом в лондонских газетах, как только приземлишься. Они начали раскопки в Доннелейте, на руинах кафедрального собора.
— Знаю, Сэмюэль. Мы ведь с тобой уже говорили об этом прежде.
— Эш, они раскопали могилу святого Эшлера. Нашли имя, выбитое на камне. Ты это увидишь в газетах, Эшлер. Здесь ученые из Эдинбурга. Эш, в эту историю замешаны ведьмы. Но цыган сам тебе расскажет. Люди на меня смотрят. Мне надо идти.
— Сэмюэль, люди всегда на тебя смотрят, погоди…
— Твои волосы, Эш. Я видел фото в журнале. У тебя действительно седые пряди? Впрочем, неважно.
— Да, у меня действительно  седеют волосы. Но очень медленно. А в остальном я не постарел. Так что тебя ничто не поразит, кроме волос.
— Ты будешь жить до скончания мира, Эш, и именно ты его разрушишь.
— Нет!
— Лондон, отель «Кларидж». Мы сейчас же туда отправляемся. Это отель, где можно развести в камине огромный огонь из дубовых поленьев и спать в большой уютной спальне, битком набитой вощеным ситцем и коричневато-зеленым бархатом. И вот еще что, Эш… Заплати за отель, ладно? Я ведь два года прожил в горах.
Сэмюэль повесил трубку.
— Какое-то безумие… — прошептал Эш. И тоже положил трубку на место.
Несколько долгих мгновений он смотрел на бронзовую дверь.
Когда дверь открылась, Эш не моргнул и не сосредоточил взгляд и потому лишь смутно видел размытую фигуру, появившуюся в комнате. Он ни о чем не думал — просто мысленно повторял слова «Талтос» и «Таламаска».
Наконец он поднял голову и увидел Реммика, наливавшего шоколад из маленького тяжелого серебряного кувшина в прелестную чашку китайского фарфора. Пар поднимался к терпеливому и слегка усталому лицу Реммика. Седые волосы, вот уж действительно седые, вся голова седая. Эш подумал, что у него не должно быть такого множества седых волос.
И в самом деле, у него были всего две белые пряди, бегущие от висков к бакам, — так это называли. И да, еще едва заметные белые искры среди темных волос на груди. Эш со страхом посмотрел на свое запястье: там тоже виднелись белые волоски, смешавшиеся с темными, издавна покрывавшими его руки.
Талтос! Таламаска. Мир рухнет…
— Все было правильно, сэр? Насчет того звонка? — спросил Реммик своим прекрасным, тихим голосом с британским акцентом, который так нравился его нанимателю.
«Множество людей назвали бы его манеру говорить бормотанием. А теперь нам предстоит отправиться в Англию, — размышлял Эш. — Мы возвращаемся ко всем этим приятным, мягким людям…» Англия… страна колючего холода, видимая с побережья затерянной земли, с таинственными зимними лесами и снежными шапками гор.
— Да, конечно, все было правильно, Реммик. Всегда приходи прямо ко мне, когда звонит Сэмюэль. А сейчас я должен лететь в Лондон.
— Тогда мне нужно поспешить, сэр. Аэропорт Ла Гуардия был весь день закрыт. Может оказаться весьма сложно…
— Так поспеши, пожалуйста, не надо больше ничего говорить.
Эш пригубил шоколад. Ничто не могло обладать более богатым вкусом, быть слаще или лучше, кроме разве что настоящего свежего молока.
— Еще один Талтос, — громко прошептал Эш, ставя чашку. — Темные времена в Таламаске.
Ему было трудно в это поверить.
Реммик исчез. Дверь за ним закрылась. Прекрасная бронза сверкала словно раскаленная. Полоса света, падавшая на мраморный пол от встроенного в потолок светильника, напоминала отражение луны в море.
— Еще один Талтос, и при этом мужского пола.
В голове Эша металось множество мыслей, его одолевали эмоции! На мгновение ему показалось, что он вот-вот расплачется. Но нет. Это скорее был гнев — гнев оттого, что его вновь подразнили обрывком новостей, что его сердце отчаянно колотилось, что он должен был лететь через море, чтобы узнать больше о другом Талтосе, который уже умер… Мужского пола.
И Таламаска… Значит, у них начались темные времена? А разве это не было неизбежно? И что он должен с этим делать? Стоит ли снова втягиваться во все это? Несколько веков назад он постучал в их двери. Но кто из них знает об этом сейчас?
Их ученых Эш знал в лицо и по именам, но только потому, что боялся, что они могут его выследить. Многие годы они не переставали посещать горные долины… Кто-то что-то знал, но на самом деле ничто никогда не менялось.
Почему ему казалось, что теперь он обязан дать им какую-то защиту? Потому что однажды они открыли перед ним двери, выслушали его, упрашивали остаться. Они не смеялись над его историями, обещали сохранить его тайну. И еще: Таламаска, как и он сам, была старой. Старой, как деревья в великих лесах.
Как давно это было… Еще тогда, когда старинные палаццо в Риме освещались только свечами. Никаких записей — так ему обещали. Никаких записей в обмен на все то, что он мог рассказать… И все должно было оставаться анонимным, безличным, неким источником легенд и фактов, обрывков сведений о прошлых веках. Изможденный, он спал под их крышей; они утешали его. Но если проанализировать все как следует, они ведь были обычными людьми — возможно, одержимыми необычным любопытством, но все равно самыми обыкновенными, живущими недолго, потрясенными его существованием учеными, алхимиками, собирателями…
В любом случае ничего хорошего не было в том, что у них начались темные времена, как сказал Сэмюэль, тем более если учесть, сколько они знали и что хранили в своих архивах. Ничего хорошего. Но по какой-то странной причине сердце Эша устремлялось к тому цыгану из горной долины. И любопытство жгло его с такой силой, с какой всегда одолевало его при упоминании о Талтосах, о ведьмах…
Боже праведный! Сама только мысль о ведьмах…
Когда Реммик вернулся, он держал на руке подбитое мехом пальто.
— На улице холодно, сэр, — сказал он, набрасывая пальто на плечи хозяина. — А вы, похоже, уже замерзли, сэр.
— Это не важно, — ответил Эш. — Не надо спускаться со мной вниз. Ты кое-что должен сделать. Отправь деньги в отель «Кларидж», в Лондон. Для человека по имени Сэмюэль. Он карлик, горбатый, и у него ярко-рыжие волосы и очень морщинистое лицо. Ты должен обеспечить этого маленького человека всем, что он пожелает. Ох, и с ним там еще кое-кто. Цыган. Понятия не имею, что это означает.
— Да, сэр. Возможно, кличка, сэр?
— Не знаю, Реммик. — Эш встал, чтобы уйти, и поплотнее закутался в пальто. — А Сэмюэля я знаю очень давно.
Он уже стоял в лифте, когда осознал наконец абсурдность своих последних слов. Он вообще в последнее время говорил много бессмыслицы. Как-то Реммик сказал, что ему очень нравится мрамор во всех комнатах, а Эш ответил: «Да, я полюбил мрамор с того мгновения, когда впервые его увидел». И это прозвучало бессмысленно.
Когда кабина лифта с ошеломительной скоростью спускалась вниз, в шахте завывал ветер. Этот звук можно было услышать только зимой, и он пугал Реммика, хотя самому Эшу нравился. Или, по крайней мере, казался ему забавным.
Машина уже дожидалась Эша на подземной стоянке, тихонько урча мотором и испуская белый пар. Чемоданы были погружены. Тут же стояли его ночной пилот, Джейкоб, безымянный второй пилот и бледный молодой шофер с соломенными волосами, который всегда дежурил в такое время, — он очень редко что-то говорил.
— Вы уверены, что вам хочется лететь этой ночью, сэр? — спросил Джейкоб.
— А что, никто не летает? — поинтересовался Эш.
Он остановился, вскинув брови, и положил ладонь на дверцу машины. Изнутри шел теплый воздух.
— Нет, сэр, летают.
— Тогда отправляемся в полет, Джейкоб. А если ты боишься, ты не обязан лететь.
— Куда вы, туда и я, сэр.
— Спасибо, Джейкоб. Когда-то ты заверял меня, что мы летаем выше опасной зоны и что с тобой я рискую намного меньше, чем на коммерческом реактивном самолете.
— Да, я так говорил, сэр, и это правда. Вы не согласны?
Эш уселся на черное кожаное сиденье и вытянул ноги, поставив их на сиденье напротив, чего в таком длинном лимузине не смог бы сделать ни один человек нормального роста. Водитель был надежно изолирован от него стеклянной перегородкой, а остальные поехали следом на другой машине. Телохранители Эша разместились в авто впереди.
Огромный лимузин рванул с места, помчался вверх по спирали с опасной, но волнующей скоростью, а потом выскочил из пасти гаража в чарующую белую бурю. Слава богу, бездомных забрали с улиц. Он забыл спросить о бездомных… Впрочем, наверняка некоторых из них пустили в фойе и дали им теплое питье и местечко, где они могли бы поспать.
Машина пересекла Пятую авеню и понеслась в сторону реки. Буря беззвучно кружила бесчисленное множество прелестных крохотных снежинок. Они проносились между темными безликими зданиями, как по глубоким горным ущельям, и таяли, столкнувшись с темными окнами и влажными тротуарами.
Талтос…
На мгновение радость покинула его мир — радость его достижений, его видений. Мысленным взглядом он увидел ту хорошенькую молодую женщину в помятом фиолетовом шелковом платье, мастерицу кукол из Калифорнии. Он увидел ее мертвой в постели, и все вокруг было залито кровью, заставившей платье потемнеть.
Конечно, такое не могло произойти. Он никогда больше не позволит, чтобы такое случилось, как не позволял уже много лет, так много, что он с трудом мог припомнить, каково это — обхватить руками мягкое женское тело, едва помнил вкус молока из материнской груди.
Но он думал о постели, и о крови, и о девушке, мертвой и холодной, и о ее веках, посиневших, как и кожа под ногтями, а потом и все лицо. Он мысленно рисовал эту картину, потому что в противном случае стал бы представлять слишком много другого. А боль, причиняемая этим видением, сдерживала его, заставляла воображение оставаться в границах.
— Ох, что это может означать? Мужчина. И мертвый.
Только теперь Эш осознал, что ему необходимо увидеть Сэмюэля. Они с Сэмюэлем должны быть вместе. Эти встречи наполняли его радостью или могли наполнить, если он это допустит. А он уже стал настоящим мастером в том, чтобы позволять волнам счастья приходить тогда, когда в них нуждался.
Он не видел Сэмюэля уже пять лет. Или даже дольше? Нужно подумать. Конечно, они говорили по телефону и, с тех пор как связь и сами аппараты стали достаточно надежными, делали это часто. Но он ведь не видел Сэмюэля.
В те дни у него было всего несколько седых волосков. Боже, неужели это происходит так быстро? Конечно, Сэмюэль заметил те волоски и обратил на них внимание. А Эш сказал: «Они исчезнут».
На одно мгновение туман рассеялся, исчез огромный защитный экран, так часто спасавший Эша от нестерпимой боли.
Он увидел горную долину, устремлявшийся вверх дым, фигуры, мчавшиеся к лесу, услышал ужасающий звон и стук мечей. Дым поднимался от простых каменных строений и от сараев… Невозможно, чтобы такое вообще могло произойти!
Оружие изменилось; правила изменились. Но массовая резня оставалась все такой же. На этом континенте Эш жил уже примерно семьдесят пять лет, всегда возвращаясь на него после одного-двух месяцев отсутствия. Поводы для отъезда были разными, но чаще всего его гнало прочь нежелание находиться вблизи от пожаров, дыма, агонии и ужасающих руин, оставленных войной.
Воспоминания о той долине не покидали его. Другие воспоминания тоже были связаны с ней: зеленые луга, дикие цветы, сотни сотен крошечных голубых цветочков. Он плыл по реке на маленьком деревянном суденышке, а на высоких стенах крепости стояли солдаты. Ах, что творили эти существа, нагромождая камни один на другой, чтобы создать огромную рукотворную гору! Но как насчет его собственных монументов? Сотни людей волокли через равнину эти громадные валуны, чтобы выстроить их в круг.
Та пещера… Ее он тоже видел снова, как будто перед ним вдруг выложили десятки ярких фотоснимков. Вот мгновение, когда он бежит вниз по склону утеса, скользя, едва не падая, а в другой момент Сэмюэль говорит ему: «Давай уйдем отсюда, Эш. Зачем ты сюда пришел? Что тут можно увидеть или узнать?»
Он увидел Талтоса с седыми волосами.
«Мудрые, добрые, знающие» — так их называли. Никто никогда не говорил «старые». В те времена, когда весна на острове была теплой, а фрукты сами падали с деревьев, это слово не произносил никто. Даже в горной долине никогда не звучало слово «старый», но все знали, что те, у кого были белые волосы, жили дольше всех, знали самые давние истории…
— Идем туда, послушаем историю…
На острове можно было выбрать того седовласого, которого ты хотел послушать, — потому что они сами не желали выбирать, — и сесть рядом, слушая, как избранный тобой поет, или говорит, или читает стихи, рассказывая самое давнее из того, что мог припомнить. И там была седовласая женщина, певшая нежным высоким голосом, и ее взгляд всегда был устремлен в море. Эшу очень нравилось ее слушать.
Но сколько же времени, сколько десятилетий может пройти до той поры, когда его собственные волосы поседеют окончательно?
Впрочем, он знал, это может случиться, и очень скоро. Время само по себе тут ничего не значило. А седовласых женщин вообще было очень мало, ибо рождение детей способствовало их скорому увяданию. Правда, об этом никто не говорил, но все знали.
Седовласые мужчины были энергичны, любвеобильны, удивительно прожорливы и всегда готовы предсказать будущее. Но седовласая женщина была хрупкой. Такой ее сделало рождение детей.
Ужасно было вспоминать такие вещи, да еще так внезапно, так отчетливо. Возможно, это была еще одна магическая тайна, связанная с белыми волосами? Может быть, они заставляли вспоминать все с самого начала? Нет, не это… Дело было просто в том, что когда-то — Эш уже и не помнил, как давно, — ему казалось, что он будет приветствовать смерть с распростертыми объятиями, но теперь он ничего похожего не ощущал.
Его лимузин пересек реку и теперь мчался к аэропорту, упорно прорываясь сквозь бешеный ветер. Лимузин был большим, тяжелым и прижимался к скользкому асфальту.
Воспоминания продолжали тесниться в голове Эша. Он был уже стар, когда всадники примчались на равнину. Он был стар, когда видел римлян в битве у стены Антонина, когда смотрел из кельи святого Колумбы на высокие утесы Айоны…
Войны. Почему они никогда не уходят из его памяти, а выжидают там во всем своем величии, совсем рядом с нежными воспоминаниями о тех, кого он любил, о танцах в горной долине, о музыке? Всадники спускаются вниз на зеленые земли, темная масса разливается, как чернила, по мирной картине, а потом их ушей достигает низкий рев и клубы дыма поднимаются бесконечными облаками…
Он внезапно очнулся.
Маленький телефон звонил. Эш схватил его и сорвал с черного крючка.
— Мистер Эш?
— Да, Реммик?
— Я подумал, вы захотите это знать, сэр. Там, в отеле «Кларидж», знакомы с вашим другом Сэмюэлем. Они уже подготовили для него его обычный номер на втором этаже, угловой, с камином. И они ждут вас. Кстати, мистер Эш, им тоже неизвестна его фамилия. Похоже, он никогда ее не называет.
— Спасибо, Реммик. Помолись немножко. Погода весьма переменчива и опасна.
Он повесил трубку, не дожидаясь, когда Реммик примется за свои обычные предостережения. «Ему не следовало говорить ничего подобного», — подумал Эш.
Но вот что было воистину изумительным: в «Кларидже» знали Сэмюэля. Представить сложно, что они к нему привыкли… Когда Эш в последний раз видел Сэмюэля, рыжие волосы его друга были спутанными и растрепанными, а лицо изрезали такие глубокие морщины, что глаза стали почти не видны, хотя время от времени вспыхивали и светились, как осколки янтаря в мягкой темной плоти. В те дни Сэмюэль одевался в лохмотья и носил на поясе пистолет. Он походил на маленького пирата, и люди на улице расступались перед ним, предпочитая обойти его стороной.
«Они все меня боятся, — жаловался Сэмюэль. — Я не могу оставаться здесь. Посмотри, они сейчас боятся даже больше, чем в давние времена…»
А теперь он стал своим в «Кларидже»! Неужели он теперь заказывал костюмы на Сэвил-роу? Неужели теперь на его грязных кожаных башмаках нет дыр? И он отказался от пистолета?
Машина остановилась, и Эшу пришлось приложить силы, чтобы открыть дверцу. Шофер бросился ему на помощь, а ветер колотил его снегом.
Тем не менее этот снег был так хорош и так чист до того, как ударялся о землю… Эш встал, на миг ощутив скованность во всех суставах, а потом поднял руку, чтобы защититься от мягких, влажных снежинок, летевших прямо ему в глаза.
— Вообще-то, все не так уж плохо, сэр, — сказал Джейкоб. — Мы можем взлететь меньше чем через час. Но вам лучше подняться на борт прямо сейчас, сэр, будьте любезны.
— Да, спасибо, Джейкоб, — ответил Эш.
Он остановился. Снег все падал на его темное пальто. Он чувствовал, как снежинки тают в волосах. Эш сунул руку в карман, нащупывая там маленькую игрушку, лошадку-качалку… Да, она была на месте.
— Это для твоего сына, Джейкоб, — сказал он. — Я ему обещал.
— Мистер Эш, стоило ли вспоминать об этом в такую-то ночь?
— Ерунда, Джейкоб. Могу поспорить, твой сын отлично все помнит.
Маленькая деревянная игрушка была слишком уж незначительной. Теперь Эш пожалел, что не выбрал подарок получше.
Эш шел слишком быстро, и шофер не мог за ним поспевать. Впрочем, он был слишком высок для того, чтобы над ним держали зонт. Это был всего лишь жест, картинка: человек почти бежал рядом с зонтом в руке, на случай, если Эш захочет взять этот зонт, чего никогда не случалось.
Он поднялся в теплое, тесное и всегда пугающее внутреннее пространство самолета.
— Я подготовила вашу любимую музыку, мистер Эш.
Эш знал эту молодую женщину, но не мог припомнить ее имя. Она всегда была одним из его лучших ночных секретарей. И сопровождала его во время последней поездки в Бразилию. Он хотел запомнить ее имя. Просто стыд, что оно не сорвалось мгновенно с языка.
— Иви, кажется? — с улыбкой спросил он, слегка сдвинув при этом брови, как бы заранее прося прощения за возможную ошибку.
— Нет, сэр, Лесли, — ответила девушка, мгновенно его прощая.
Нет сомнений, что будь она куклой, то непременно сделанной из неглазированного бисквитного фарфора. На ее личико наложили бы грунтовку нежно-розового цвета, и розы расцвели бы на ее щеках и губах, а глаза сделали бы подчеркнуто маленькими, темными, глубоко посаженными. Девушка застенчиво ждала.
Эш устроился на своем месте, в огромном, длиннее всех остальных, кожаном кресле, изготовленном специально для него, и Лесли вложила ему в руку красиво отпечатанную музыкальную программу.
Это был обычный его выбор: Бетховен, Брамс, Шостакович. И еще сочинение, о котором он просил: «Реквием» Верди. Но он не мог слушать его сейчас. Если он погрузится в эти мрачные аккорды и голоса, на него нахлынут воспоминания.
Эш откинул назад голову, не обращая внимания на зимнее представление за маленьким иллюминатором.
«Спи, дурак», — приказал он себе, не шевеля губами.
Но он знал, что заснуть не сможет. Будет думать о Сэмюэле и о том, что тот сказал, думать снова и снова, до самой их встречи. Эш будет вспоминать запахи дома Таламаски и то, как тамошние ученые были похожи на священников, и человеческую руку с зажатым в ней гусиным пером, выводившую крупные затейливые буквы: «Аноним. Легенды затерянной земли. Стоунхендж».
— Хотите побыть в тишине, сэр? — спросила юная Лесли.
— Нет. Шостакович, Пятая симфония. Она заставит меня плакать, но вы не должны обращать на это внимание. И еще я голоден. Принесите сыра и молока.
— Да, сэр, все уже готово.
Девушка начала перечислять названия сыров — изумительные сорта, заказанные для него во Франции, в Италии и бог знает где еще. Эш кивнул, сделав выбор, и замер, ожидая, когда на него обрушится музыка, которая заставит его забыть о снеге за бортом и о том, что вскоре он окажется над огромным океаном и направится к Англии, к той самой равнине, к Доннелейту и к глубочайшей печали.

Глава 2

После самого первого дня Роуан больше не говорила. Она проводила дни на улице, под дубом, в белом плетеном кресле, положив ноги на подушку, а иногда просто лежала на траве. Она смотрела в небо, водя взглядом, как будто там неслись процессии облаков, а не сияла чистая весенняя голубизна, по которой лишь изредка пролетали едва заметные белые клочки.
Роуан смотрела на стену, или на цветы, или на тисы, но никогда на землю.
Возможно, она забыла о двойной могиле, что находилась прямо под ее ногами. Могила заросла травой, быстро и густо, как это всегда бывает весной в Луизиане. Этому помогали и частые изобильные дожди, а иногда и сияющее солнце с дождиком одновременно.
Роуан ела — съедала примерно от четверти до половины того, что ей давали. По крайней мере, так говорил Майкл. Она не выглядела голодной, но все еще оставалась бледной, а руки, когда она ими шевелила, обычно дрожали.
Вся родня приходила повидать ее. Родственники оставались на другой стороне лужайки, держась подальше, как будто могли причинить Роуан боль. Они произносили приветствия, спрашивали о ее здоровье, уверяли, что она прекрасно выглядит, — и это было правдой. А потом пятились назад и уходили.
Мона наблюдала за всем этим.
По ночам Роуан спала, говорил Майкл, спала так, словно была измучена, словно весь день тяжело трудилась. Купалась она в одиночестве, хотя это пугало Майкла. Но она всегда запиралась в ванной комнате, а если он пытался остаться внутри вместе с ней, она садилась на стул и смотрела в сторону, ничего не делая. Ему приходилось уступать. И тут же он слышал, как щелкает замок.
Роуан слушала, что говорили люди, по крайней мере сначала. И время от времени, когда Майкл умолял ее сказать хоть что-то, она тепло хлопала его по руке, как будто успокаивала или просила быть терпеливым. Грустно было видеть все это.
Майкл был единственным, кого она признавала, к кому прикасалась, хотя частенько делала этот легкий жест все с тем же отстраненным выражением лица и даже не меняя направления взгляда серых глаз.
Волосы у нее полностью отросли. Они даже слегка золотились от долгого сидения на солнце. Пока Роуан лежала в коме, волосы у нее были цвета мокрого дерева, выброшенного на заболоченный речной берег после длительного пребывания в воде. Теперь они выглядели живыми, хотя, если память не подводила Мону, волосы сами по себе мертвы. Мертвы, когда вы их расчесываете, завиваете или делаете с ними что-то еще.
По утрам Роуан поднималась, когда ей того хотелось. Она обычно медленно спускалась по лестнице, левой рукой придерживаясь за перила, а в правой держа трость, на которую опиралась, ставя ее на каждую ступеньку. Похоже, ее не интересовало, помогает ли ей Майкл. И если Мона брала ее за руку, это тоже ничего не меняло.
Время от времени, перед тем как спуститься вниз, Роуан останавливалась перед туалетным столиком и подкрашивала губы.
Мона всегда это замечала. Иной раз Мона ожидала Роуан в коридоре перед спальней и видела, как Роуан это делает. Весьма примечательно.
Майкл тоже всегда обращал на это внимание. Роуан носила только ночные сорочки или халаты — в зависимости от погоды. Покупала их тетя Беа, а Майкл сразу стирал, потому что, насколько он помнил, Роуан надевала новую одежду только после стирки. Потом Майкл раскладывал вещи для Роуан на кровати.
Нет, полагала Мона, это вовсе не кататонический ступор. Да и доктора с ней соглашались, хотя и не могли сказать, что с Роуан не так. В тот единственный раз, когда один из врачей — идиот, как обозвал его Майкл, — попытался воткнуть в ее руку иглу, Роуан просто мягко отвела руку и прикрыла ее другой рукой. А Майкл пришел в ярость. Роуан даже не посмотрела на того парня и не сказала ни слова.
— Хотелось бы мне быть здесь в тот момент, — сказала Мона.
Конечно, Мона и так знала, что Майкл говорит правду. Пусть себе доктора рассуждают и тычут иглами в других людей. Может, когда они вернутся в свой госпиталь, они начнут втыкать иголки в куклу, изображающую Роуан, — эдакая вуду-акупунктура. Мона ничуть бы этому не удивилась.

Но что чувствовала  Роуан? Что она помнила? Никто ни в чем не был уверен. Только со слов Майкла они знали, что она вышла из комы в полном сознании, что разговаривала с ним несколько часов, что знала обо всем случившемся, что в коме она все слышала и понимала. Что-то ужасное произошло в день ее пробуждения… еще одно … И двое похороненных под дубом.
— Я просто не должен был ей это позволять, — в сотый уже раз сказал Майкл Моне. — Тот запах, что шел из ямы, и вид того, что там осталось… Мне нужно было позаботиться об этом самому.
«Но как выглядел тот, другой, и кто отнес его вниз? Расскажи мне обо всем, что говорила Роуан…» — снова и снова просила Мона.
— Я смыл землю с ее рук, — сказал Майкл Эрону и Моне, — потому что она не сводила с них глаз. Ведь врач не станет терпеть грязь на руках. Подумать только, сколько раз хирургу приходится мыть руки… Она спросила меня, как я себя чувствую, она хотела… — На этом месте Майкл задыхался оба раза, когда рассказывал всю историю. — Она хотела пощупать мой пульс. Она беспокоилась обо мне !
«Ох, если бы я увидела, что они там похоронили! — сетовала Мона. — Ох, если бы она поговорила со мной!»
Это было самым странным из всего: в тринадцать лет стать богатой, потенциальной наследницей, иметь своего водителя, и машину (по-простому говоря, сверкающий черный лимузин невероятной длины, с разными плеерами, цветным телевизором и множеством емкостей для льда и диетической колы), и деньги в кошельке в любое время, причем двадцатидолларовые купюры, не мельче, и горы новой одежды, и множество людей, занимающихся ремонтом старых домов на Сент-Чарльз-авеню и Амелия-стрит, бегающих за ней с лоскутами натурального шелка и кусками обоев ручной росписи, чтобы она выбрала образцы.
Но Мона хотела иного : хотела знать, хотела быть частью чего-то, понять тайны этой женщины и этого мужчины, этого дома… Все это должно однажды открыться ей. Мертвый призрак под деревом. Легенда, затаившаяся под весенними дождями. И другой  в его объятиях. Это было равносильно отказу от надежного, яркого сияния золота ради извлеченных из маленького тайника потемневших дешевых украшений неоценимой силы. Да, вот это и есть магия. Даже смерть собственной матери не привела Мону в такое смятение.
Мона разговаривала с Роуан. Много.
Она приходила в дом со своим собственным ключом — наследница ведь и все такое… Майкл сказал, что она имеет право. Он больше не смотрел на Мону с похотью во взгляде и практически удочерил ее.
Мона выходила в задний сад, пересекала лужайку, перепрыгивала могилу, если вспоминала об этом, хотя иной раз и забывала, а потом садилась к плетеному столу. «С добрым утром, Роуан!» — здоровалась она и болтала, болтала…
Она рассказывала Роуан обо всех переменах в Мэйфейровском медицинском центре, о том, что они создали свой сайт, что наконец договорились насчет огромной геотермальной системы для обогрева и охлаждения, что уже составлены проекты. «Твои мечты осуществляются, — сообщила она Роуан. — Мэйфейры знают этот город так же хорошо, как другие. Нам не нужны всякие предварительные изыскания и прочее. Мы строим госпиталь таким, как хотела ты».
Роуан не реагировала. Интересен ли ей по-прежнему огромный медицинский комплекс, который должен коренным образом изменить взаимоотношения между персоналом и пациентами, а также посещающими их родственниками, в котором персонал должен оказывать помощь даже тем, кто обратится к ним анонимно?
— Я нашла твои заметки, — сказала Мона. — Они ведь не были заперты. И не походили на личные.
Никакого ответа. Огромные черные ветви дуба чуть шевелились. Листья банана шелестели по кирпичной стене.
— Я сама стояла перед лечебницей Туро, спрашивала людей, что они хотели бы видеть в идеальной больнице. Часами с ними разговаривала!
Ничего.
— Моя тетя Эвелин лежит в Туро, — тихо продолжила Мона. — У нее был удар. Ее должны перевезти домой, но не думаю, что она заметит разницу.
Моне хотелось плакать, когда она говорила о Старухе Эвелин. Она заплакала бы, если бы речь зашла о Юрии. Но она этого не сделала. Она не сказала, что Юрий не писал и не звонил уже три недели. Не сказала, что она, Мона, влюблена, причем в загадочного смуглого, обаятельного мужчину с английскими манерами, вдвое старше ее.
Несколько дней назад она уже говорила Роуан о том, что Юрий приезжал из Лондона, чтобы помочь Эрону Лайтнеру. Она объяснила, что Юрий — цыган и что он понимает то, что понятно Моне. Она даже описала, как они встретились в ее спальне вечером накануне отъезда Юрия. «Я постоянно о нем тревожусь», — сказала она тогда.
Роуан даже не посмотрела на нее.
Что Мона могла сказать теперь? Что прошлой ночью она видела какой-то ужасный сон о Юрии, но ничего не помнит?
— Конечно, он взрослый человек, — продолжила Мона. — Я хочу сказать, ему уже за тридцать и все такое, и он умеет позаботиться о себе, но когда я думаю, что кто-нибудь в Таламаске может ему навредить…
Ох, довольно об этом!
Может быть, все это неправильно. Так легко вываливать разные слова на человека, который не может или не хочет ответить.
Но Мона могла бы поклясться, что нечто неопределенное все же отражалось в глазах Роуан. Хотя, возможно, так казалось просто потому, что Роуан не выглядела раздраженной или совершенно отстраненной.
Мона не ощущала в ней неудовольствия.
Ее взгляд скользнул по лицу Роуан. Оно было таким серьезным. За ним должен скрываться разум, обязательно должен. А что? Она ведь выглядела в двадцать миллионов раз лучше, чем когда лежала в коме. И надо же, она застегнула свой халат. Майкл клялся, что он этого не делал. Роуан застегнула три пуговицы. Вчера была только одна.
Но Мона знала, что отчаяние может настолько заполнить ум, что пытаться распознать в нем какие-то мысли все равно что пытаться прочесть что-то сквозь густой дым. Но отчаяние ли одолевало Роуан?
Мэри-Джейн Мэйфейр — сумасшедшая деревенщина из Фонтевро — заходила в прошлые выходные. Бродяга, пиратка, провидица и гений, если ее послушать, отчасти престарелая леди, отчасти веселая девица в весьма зрелом возрасте девятнадцати с половиной лет. Ужасающая, могущественная ведьма — так она себя описывает.
— Роуан в полном порядке, — заявила Мэри-Джейн, после того как долго и пристально всматривалась в Роуан, а потом спихнула с головы свою ковбойскую шляпу, и та упала ей на спину. — Так что вы просто подождите. Ей нужно время, но эта леди отлично знает, что происходит.
— Кто такая эта чокнутая? — резко спросила Мона, хотя на самом деле почувствовала бешеное сострадание к этому ребенку, пусть даже ребенок был на шесть лет старше самой Моны.
Это была благородная дикарка, одетая в хлопчатобумажную юбку из «Уолмарта», длиной до середины бедра, и дешевую белую блузку, слишком тесно сжимавшую невероятную грудь, причем даже без пуговицы в критическом месте. Жестокая нищета, но прекрасная видимость.
Конечно же, Мона знала, кто такая Мэри-Джейн. На самом деле Мэри-Джейн Мэйфейр жила в развалинах дома на плантации Фонтевро, на заболоченных землях у рукава реки. То был легендарный край браконьеров, убивавших прекрасных белошеих цапель ради мяса, аллигаторов, способных перевернуть вашу лодку и сожрать вашего ребенка, и безумных Мэйфейров, которые никогда не появлялись в Новом Орлеане и не поднимались по деревянным ступеням знаменитой новоорлеанской резиденции Фонтевро, иначе именуемой домом на углу Сент-Чарльз-авеню и Амелия-стрит.
Мона на самом деле умирала от желания увидеть это место, Фонтевро, дом с шестью уцелевшими и шестью упавшими колоннами, хотя его первый этаж давно был на три фута залит водой. Вторым ее сильным желанием была встреча с легендарной Мэри-Джейн, кузиной, которая лишь недавно вернулась «издалека» и которая привязывала пирогу к перилам лестницы и на веслах добиралась через застойную илистую воду до своего пикапа, чтобы съездить в город за продуктами.
Все вокруг говорили о Мэри-Джейн. И поскольку Моне было тринадцать и она теперь стала наследницей и была единственной особой, которая по закону могла решать, с кем ей поддерживать отношения, а с кем — нет, всем казалось, что Моне особенно интересно было бы поговорить о юной деревенской кузине, которая была «блестящей умницей» и «телепаткой» и пыталась идти тем же путем, что и Мона, только по-своему.
Девятнадцать с половиной. Пока Мона не увидела собственными глазами это великолепное произведение природы, она не считала человека такого возраста подростком.
Зато Мэри-Джейн была самым интересным открытием, какое они совершили с тех пор, как начали загонять на генетическое тестирование всех членов семейства Мэйфейр. И неизбежно они должны были обнаружить атавизм вроде Мэри-Джейн. Мона гадала, что еще могло вскоре выползти из болот.
Но представить только затопленный дом на плантации — величественное строение в стиле греческого Возрождения, постепенно погружавшееся в тину и «с плеском» ронявшее в мутные воды куски штукатурки… Представить только рыб, плывущих между балясинами перил…
— А что, если дом рухнет прямо на нее? — спрашивала Беа. — Дом же стоит в воде! Она не может там оставаться! Эту девочку необходимо перевезти сюда, в Новый Орлеан.
— В болоте, Беа, — уточняла Селия. — В болотной воде. Это же не озеро или Гольфстрим. К тому же если у этого ребенка не хватает разума убраться оттуда и перевезти старую женщину в безопасное место…
Старая женщина.
Мона отлично все это помнила. Помнила, как в прошлые выходные Мэри-Джейн просто вышла на задний двор и втиснулась в небольшую толпу, окружавшую молчавшую Роуан, как будто явилась на какой-нибудь пикник.
— Я все о вас знаю, — заявила Мэри-Джейн.
Она обращалась в том числе и к Майклу, который стоял возле кресла Роуан, как будто позируя для элегантного семейного портрета. И помнила, как взгляд Майкла встретился со взглядом Мэри-Джейн.
— Я иногда сюда прихожу и смотрю на вас, — продолжила Мэри-Джейн. — Да, я так и делаю. И приходила в день вашей свадьбы. Ну, когда ты на ней женился. — Она ткнула пальцем в сторону Майкла, потом показала на Роуан. — Я вон там стояла, через дорогу, и наблюдала за вашей вечеринкой.
Каждое предложение она заканчивала с такой интонацией, словно это был вопрос, как будто она всегда ожидала кивка или какого-нибудь словечка в подтверждение.
— Тебе следовало прийти сюда, — мягко произнес Майкл, ловивший каждое слово Мэри-Джейн.
Беда в том, что Майкл питал слабость к симпатичным девочкам, вступившим в период полового созревания. Его свидание с Моной не было шуткой природы или результатом ворожбы. А такой сексуальной болотной курочки, как Мэри-Джейн Мэйфейр, Моне еще не доводилось встречать. Впечатление не портили даже яркие желтые косички на макушке и грязные белые кожаные туфли с ремешками, как у маленького ребенка. А темная кожа, то ли оливковая, то ли просто загоревшая, делала девушку похожей на паломино — пегую лошадку с белой гривой.
— Что показали твои тесты? — спросила Мона. — Если не ошибаюсь, ты ведь из-за них приехала. Тебя обследовали?
— Не знаю, — ответила гениальная девица, могущественная болотная ведьма. — Они там все путают, так что не уверена, что сделают хоть что-то правильно. Сначала они меня называли Флоренс Мэйфейр, потом Даки Мэйфейр, пока наконец я не заявила: «Послушайте, я Мэри-Джейн Мэйфейр! Посмотрите сюда, вот сюда, в ту карту, что перед вами лежит!»
— Ну, это не слишком хорошо, — пробормотала Селия.
— Но потом мне сказали, что я в порядке и могу идти домой, а если со мной что-то не так, мне сообщат. Послушайте, я прикинула, что, пожалуй, подхватила где-то ведьмовские гены, и думаю, что окажусь во главе списка. Надо же! Никогда не видела столько Мэйфейров, как в том здании.
— Это здание принадлежит нам, — сказала Мона.
— И каждого там я могла бы сразу узнать просто по виду, всех до единого. Я никогда не ошибалась. Но там был один язычник, один отверженный, знаете ли… Ну нет, скорее полукровка, вот кто это был, и хоть кто-нибудь это заметил? Я хочу сказать, что у многих Мэйфейров нет подбородка, а носы в общем симпатичные, но с небольшим провалом вот тут, а глаза скошены наружу… А есть много похожих на тебя, — заявила она Майклу. — Да, точно такие, как ты, настоящие ирландцы, с густыми бровями, кудрявые, с огромными сумасшедшими ирландскими глазами.
— Но, милая, — тщетно попытался возразить Майкл, — я вовсе не Мэйфейр.
— …И еще с рыжими волосами, как у нее, только она самая хорошенькая из всех. Ты, должно быть, Мона. У тебя такой сияющий и довольный вид, как у человека, на которого только что свалились тонны денег.
— Мэри-Джейн, милая… — начала было Селия, но не смогла придумать, что сказать дальше.
— Ну и каково это — ощущать себя настолько богатой? — спросила Мэри-Джейн, и ее большие живые глаза уставились на Мону. — Я имею в виду, как это там, в глубине. — Она постучала себя по дешевой блузке сжатым кулаком, прищурившись, и даже немного наклонилась вперед, так что расщелина между ее грудями стала отлично видна не только Моне, но и всем, кто стоял рядом. — Ну не важно, я знаю, что вроде как не полагается задавать такие вопросы. Я, вообще-то, явилась сюда, чтобы посмотреть на нее, потому что Пейдж и Беатрис просили меня сделать это.
— И зачем это им? — спросила Мона.
— Помолчи, дорогая, — вмешалась Беатрис. — Мэри-Джейн всем Мэйфейрам Мэйфейр. Милая Мэри-Джейн, ты должна привезти свою бабушку в город, немедленно. Я серьезно говорю, дитя. Мы все хотим, чтобы вы переехали. У нас есть целый список адресов для вас, и временных, и постоянных.
— Я поняла, о чем она говорила, — сказала Селия. Она сидела рядом с Роуан, и только у нее хватало смелости время от времени отирать лицо Роуан белым носовым платком. — Я о Мэйфейрах без подбородков. Она имела в виду Полли. У Полли имплант. Она родилась не с таким подбородком.
— Но если у нее имплант, — возразила Беатрис, — то с виду-то у нее подбородок есть.
— Да, но у нее скошенные глаза и заостренный нос, — заявила Мэри-Джейн.
— Точно, — согласилась Селия.
— И вы все боитесь лишних генов, да? — Мэри-Джейн произнесла это резко, словно метнула лассо, мгновенно завладев всеобщим вниманием. — Вот ты, Мона, ты боишься?
— Не знаю, — ответила Мона, хотя на самом деле не боялась.
— Но ведь такое вообще едва ли может случиться! — заявила Беа. — Я о генах. Это же чистая теория. Стоит ли нам говорить об этом? — Она бросила на Роуан многозначительный взгляд.
Роуан, как всегда, смотрела прямо на стену — возможно, на солнечные пятна на кирпичах…
Мэри-Джейн упорно продолжала:
— Не думаю, что с этой семьей когда-нибудь снова произойдет что-нибудь такое же ужасное. По-моему, времена подобного колдовства остались в прошлом, а новая эра нового ведьмовства…
— Милая, мы, вообще-то, не воспринимаем ведьмовство всерьез, — перебила ее Беа.
— Ты знаешь фамильную историю? — спросила Селия.
— Знаю ли? Да я знаю то, о чем вы и не слыхивали. Я знаю то, что мне рассказывала бабуля, а она это слышала от старого Тобиаса. Я знаю то, что написано на стенах того дома и сохранилось до сих пор. Совсем маленькой я сидела на коленях у Старухи Эвелин. И Старуха Эвелин поведала мне многое. Я все прекрасно помню. Ей одного дня хватило.
— Но досье нашей семьи, досье Таламаски… — Селия не отступала. — Они тебе давали его в той клинике?
— Ох да! Беа и Пейдж принесли мне эту ерунду. Вот, посмотрите! — Мэри-Джейн показала на пластырь на своей руке и на такую же полоску у колена. — Вот, прилепили! Забрали столько крови, что хватило бы на жертву дьяволу. Конечно, я понимаю ситуацию. У некоторых из нас целая цепочка лишних генов. И достаточно двух близких родственников с двойным набором двойных спиралей, чтобы получить Талтоса! Может быть. Может быть! В конце концов, если подумать, сколько уже двоюродных братьев и сестер переженились, и такого не случилось, верно? Послушайте, нам вообще незачем говорить об этом рядом с ней, тут вы правы.
Майкл поблагодарил ее усталой улыбкой.
Мэри-Джейн снова всмотрелась в Роуан. Потом выдула большой пузырь из жевательной резинки, снова его втянула…
Мона засмеялась:
— Вот это фокус! А у меня такое никогда не получается.
— Ну, наверное, это особый дар, — проворчала Беа.
— Но ты ведь прочитала те документы, — снова взялась за свое Селия. — Очень важно, чтобы ты все знала.
— Ох да, я все прочла, до единого слова, — призналась Мэри-Джейн. — Даже то, что мне следовало пропустить. — Она хлопнула себя по стройному загорелому бедру и пронзительно захохотала. — Вы тут говорите о том, что мне нужны всякие вещи. Помогите мне получить какое-нибудь образование — вот то единственное, что мне действительно пригодится. Знаете, худшее, что вообще со мной случилось в жизни, так это то, что мама забрала меня из школы. Конечно, тогда-то я не хотела ходить в школу. Мне гораздо интереснее было сидеть в публичной библиотеке, но…
— Думаю, ты права насчет лишних генов, — сказала Мона.
И права насчет необходимости образования.
Многие, многие в их роду имели лишние хромосомы, способные сотворить монстров, но ни один пока что не родился в их клане независимо от того, кто с кем вступал в брак… до этого ужасного времени.
Однако до сих пор этот монстр был всего лишь призраком, фантомом, который пугал молодых женщин до безумия, накрывая Первую улицу облаком раздражения и уныния. И было нечто поэтическое в странных телах, что лежали прямо здесь, под дубом, под той самой травой, на которой стояла Мэри-Джейн в коротенькой хлопчатой юбочке, с пластырем телесного цвета на коленке. Ее руки лежали на узких бедрах, кожаные туфли с ремешками были перепачканы свежей грязью, а маленькие грязные носки съехали на пятки.
«Может быть, ведьмы из Байю, из заболоченной дельты реки, просто тупицы, — думала Мона. — Они могут стоять прямо на могилах монстров и не догадываться об этом. Конечно, ни одна из ведьм в этой семье ничего на самом деле не знала. Только вот эта женщина, не желающая говорить, да стоящий рядом с ней Майкл — гора кельтских мускулов и обаяния».
— Мы с тобой троюродные сестры, — вернулась к теме Мэри-Джейн. — Разве это ничего не значит? Ты еще и не родилась, когда я приходила к Старухе Эвелин и ела ее домашнее мороженое.
— Не помню, чтобы Старуха Эвелин готовила домашнее мороженое.
— Милая, да она делала лучшее из всех мороженых, что я когда-либо пробовала! Мама привозила меня в Новый Орлеан, чтобы…
— Ты о ком-то другом говоришь, — заявила Мона.
Может быть, эта девушка была самозванкой? Может, она вообще была не из Мэйфейров? Нет, это уж слишком. Тем более было в глазах Мэри-Джейн нечто такое, что немного напоминало Моне Старуху Эвелин.
— Нет, я говорю именно о ней, — стояла на своем Мэри-Джейн. — Но вообще-то, не о мороженом речь. Дай-ка посмотреть на твои руки… Руки у тебя нормальные.
— И что?
— Мона, будь повежливее, милая, — вмешалась Беатрис. — Твоя кузина всего лишь старается быть чистосердечной.
— Ладно, мои руки ты видишь? — продолжила Мэри-Джейн. — Когда я родилась, у меня были шестые пальцы на обеих руках. Не то чтобы настоящие пальцы… Понимаешь? Такие маленькие пальчики. Поэтому мама и повезла меня к Старухе Эвелин, ведь у Старухи Эвелин у самой был точно такой же палец…
— Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? — перебила ее Мона. — Я выросла рядом со Старухой Эвелин.
— Знаю, знаю. И о тебе тоже знаю. Ты успокойся, милая. Я не желаю грубить, просто я Мэйфейр, такая же, как ты, и могу выставить свои гены против твоих генов.
— А кто тебе обо мне рассказал? — спросила Мона.
— Мона!.. — мягко одернул ее Майкл.
— И как могло случиться, что я до сих пор с тобой не встречалась? — продолжила Мона. — Я из тех Мэйфейров, что из Фонтевро. Твоя троюродная сестра, как ты сама только что сказала. И как ты умудряешься говорить так, словно ты с Миссисипи, хотя утверждаешь, будто все время жила в Калифорнии?
— Ох, послушай, это длинная история, — ответила Мэри-Джейн. — Я отбывала срок на Миссисипи, и уж поверь, даже на Ферме Парчмана не могло быть хуже. — Похоже, ничто не могло вывести эту девочку из равновесия. — У вас есть чай со льдом?
— Конечно есть, дорогая, извини…
Беатрис тут же ушла за чаем. Селия смущенно покачала головой. Даже Мона почувствовала, что с гостьей обошлись невежливо, а Майкл поспешил принести извинения.
— Эй, да я сама себе возьму, только скажите где! — воскликнула Мэри-Джейн.
Но Беа уже исчезла, что было весьма кстати. Мэри-Джейн снова выдула пузырь из резинки, потом еще раз, но уже не один большой, а сразу несколько маленьких.
— Потрясающе! — заявила Мона.
— Ну, как я сказала, тут целая история. Я могла бы рассказать тебе много ужасного о том времени, когда была во Флориде. В общем, мне там пришлось потрудиться, чтобы вернуться сюда.
— Не ври, — брякнула Мона.
— Мона, не язви!
— И я видела тебя раньше, — продолжила Мэри-Джейн как ни в чем не бывало. — Я помню, как ты с Гиффорд Мэйфейр уезжала в Лос-Анджелес, чтобы оттуда лететь на Гавайи. Я тогда впервые очутилась в аэропорту. Ты там заснула прямо у стойки, тебя уложили на два стула и накрыли пальто Гиффорд, а Гиффорд Мэйфейр купила нам очень вкусную еду.
«Только не вздумай эту еду описывать», — мысленно взмолилась Мона. Но Мона действительно смутно помнила эту поездку: и то, как проснулась с болью в шее в аэропорту Лос-Анджелеса, который коротко называли «ЛАП», и как Гиффорд говорила Алисии, что они должны будут когда-нибудь вернуть домой Мэри-Джейн…
Вот только Мона совершенно не помнила, чтобы там была еще какая-то девочка. А получается, там была Мэри-Джейн. И теперь она вернулась домой. Должно быть, Гиффорд творит чудеса с небес.
Вернулась Беа с чаем со льдом.
— Вот он, дорогая, много лимона и сахара, именно так, как ты любишь, правда? Да, милая…
— Я не помню, чтобы видела тебя на свадьбе Майкла и Роуан, — сказала Мона.
— Это потому, что я туда и не заходила, — ответила Мэри-Джейн.
Она взяла чай у Беа сразу, как только он оказался на расстоянии вытянутой руки, и тут же выпила половину, шумно прихлебывая, залив подбородок и тыльную сторону руки. Лак чудовищного, мрачного фиолетового цвета на ее ногтях облупился.
— Я тебя приглашала, — сказала Беа. — Звонила тебе. Трижды оставляла тебе записки в той аптеке.
— Да, знаю, тетя Беатрис. Никто не посмел бы заявить, что ты не постаралась изо всех сил, чтобы заманить нас на ту свадьбу. Но, тетя Беатрис, у меня ведь даже туфель не было! И платья у меня не было. И шляпки. Вот эти туфли видите? Я их нашла. Это мои первые настоящие туфли, а не кеды, которые я носила лет десять! К тому же мне все было прекрасно видно и с другой стороны улицы. И я слышала музыку. Какая чудесная музыка была на вашей свадьбе, Майкл Карри! Ты уверен, что ты не Мэйфейр? На мой взгляд, ты выглядишь как Мэйфейр. Я даже предложила бы найти семь различий между тобой и Мэйфейрами.
— Спасибо, милая. Но я не Мэйфейр.
— О, ты Мэйфейр в душе! — воскликнула Селия.
— Ну, это уж точно, — согласился Майкл, по-прежнему не сводивший глаз с девушки, кто бы к нему ни обращался.
И что только видят мужчины, когда смотрят на такие вот сгустки обаяния?
— Знаешь, когда мы были маленькими, — продолжала Мэри-Джейн, — у нас там ничего не было, только старая масляная лампа и холодильник со льдом, да еще множество москитных сеток, висевших вокруг. И бабуля обычно зажигала ту лампу по вечерам и…
— У вас не было электричества? — перебил ее Майкл. — И давно это было? Как давно такое могло быть?
— Майкл, ты просто никогда не бывал в дельте, — заметила Селия.
Беа согласно кивнула.
— Майкл Карри, мы были скваттерами, незаконными поселенцами, — сказала Мэри-Джейн. — Мы прятались в Фонтевро. Тетя Беатрис могла бы тебе рассказать. И к нам время от времени заявлялся шериф, чтобы нас выгнать. Мы складывали вещички, и он отвозил нас в Наполеонвилль, а потом мы могли вернуться, он на какое-то время оставлял нас в покое, и мы жили себе и жили, пока мимо не проплывал в лодке какой-нибудь двуногий ханжа или какой-нибудь егерь, ну, кто-нибудь в этом роде, и не доносил на нас. Представь, у нас были пчелы, улей на крыльце, для меда! И мы могли ловить рыбу прямо с заднего крыльца. И еще у нас были фруктовые деревья вокруг, пока их не заглушила дикая глициния, ну, знаешь, она же как боа-констриктор, да еще ежевика… Но все необходимое я просто подбирала у дороги, у развилки. У нас все было. Кстати, теперь у меня есть электричество! Я сама врезалась в линию электропередач и тот же фокус проделала с кабельным телевидением.
— Ты действительно это сделала? — удивилась Мона.
— Милая, но это же незаконно! — воскликнула Беа.
— Но я сделала. Моя жизнь куда интереснее, чем про нее врут всякие. Признаюсь, у меня всегда было куда больше храбрости, чем воображения. — Она еще раз шумно отхлебнула чай и снова немного пролила. — Боже, как вкусно! Такой сладкий! Это искусственный подсластитель, верно?
— Боюсь, что да, — согласилась Беа, глядя на Мэри-Джейн в ужасе и смущении, потому что вспомнила, что произнесла слово «сахар».
Как бы то ни было, Беа ненавидела людей, которые неопрятно ели и пили.
— Надо же! — Мэри-Джейн, провела тыльной стороной ладони по губам и вытерла руку о юбку. — Я сейчас пробую нечто, что в пятьдесят раз слаще всего, что до сих пор вообще пробовали люди на земле. Вот потому-то я и купила акции искусственного подсластителя.
— Ты купила что? — переспросила Мона.
— Ну да. У меня есть свой брокер, милая, брокер с пониженной комиссией правда, но он лучший из всех, кого я знала. Он работает в Батон-Руж. Я вложила двадцать пять тысяч долларов на фондовой бирже. А когда разбогатею, я осушу и восстановлю Фонтевро. Я все туда верну, каждый колышек и дощечку! Подожди, увидишь. Ты сейчас смотришь на будущего члена клуба «Пятьсот самых богатых».
«А может, в этой чокнутой и вправду что-то есть», — подумала Мона.
— Но откуда ты взяла двадцать пять тысяч долларов?
— Тебя же могло убить, когда ты подсоединялась к электрокабелю! — ужаснулась Селия.
— Я заработала каждый пенни, когда возвращалась домой, и на это понадобился год. Только не спрашивайте меня, что именно я делала. Есть парочка вещей, которые мне нравится делать. Но это опять же целая история.
— Тебя могло убить током, — повторила Селия. — Когда ты тянула проводку.
— Милая, ты же не в суде, — обеспокоенно произнесла Беа.
— Послушай, Мэри-Джейн, — сказал Майкл, — если тебе понадобится что-то в таком роде, я приеду и все сделаю. Я серьезно говорю. Ты только скажи, когда тебе будет удобно, и все.
Двадцать пять тысяч долларов?..
Взгляд Моны остановился на Роуан. Роуан слегка нахмурилась, глядя на цветы, как будто цветы что-то тихо рассказывали ей на своем тайном языке.
Далее последовал красочный рассказ о том, как Мэри-Джейн забиралась на стоящие в болоте кипарисы, как разбиралась, до каких проводов можно дотрагиваться, а какие лучше не задевать, как воровала рабочие перчатки и ботинки. Может, эта девушка и в самом деле была своего рода гением.
— А какие еще акции у тебя есть? — спросила Мона.
— Да в твои-то годы какое тебе дело до фондового рынка? — спросила Мэри-Джейн, демонстрируя свое полное невежество.
— Бог мой, Мэри-Джейн! — Мона старалась говорить так, как говорила Беатрис. — Да я всегда с ума сходила по рынку акций! Всем известно, что для меня бизнес — это некое искусство. Я намерена когда-нибудь управлять собственным инвестиционным фондом. Ты, конечно, знаешь, что такое взаимный фонд?
— Да уж конечно, — ответила Мэри-Джейн, посмеиваясь про себя.
— За последние недели я полностью сформировала собственный портфель акций, — продолжила Мона.
И тут же запнулась, почувствовав себя ужасно глупо из-за того, что заглотила наживку и принялась рассуждать перед тем, кто, возможно, ее и не слушает. Оказаться посмешищем в глазах сотрудников компании «Мэйфейр и Мэйфейр» — одно, и это скоро пройдет. Но вот эта девушка — совсем другое дело.
Но девушка действительно внимательно смотрела на Мону и слушала, воспринимая ее слова всерьез.
— В самом деле? — спросила Мэри-Джейн. — Ну тогда позволь кое о чем спросить. Как насчет телеканала «Домашний магазин»? Я лично думаю, что он должен иметь сумасшедший успех. Знаешь о нем? Я уже вложила в этот канал десять штук. И знаешь, что случилось?
— Твои деньги почти удвоились за последние четыре месяца, — ответила Мона.
— Точно, так и есть. А тебе-то откуда известно? Хотя ты вообще довольно странный ребенок. Я-то думала, что ты из тех городских девочек с ленточками в волосах, какие ты всегда носишь. И ходишь в церковь монастыря Святого Сердца. Думала, ты и разговаривать со мной не станешь.
В это мгновение Мону пронзило легкой болью, болью и жалостью к этой девушке, ко всем, кто чувствовал себя настолько отверженным, настолько униженным. Мона никогда в жизни не страдала отсутствием уверенности в себе. А эта девушка была такой интересной. Она доходила до всего своим умом, не имея образования и знаний, которыми обладала сама Мона.
— Милые, вы бы остановились. Давайте не говорить об Уолл-стрит, — попросила Беатрис. — Мэри-Джейн, как там бабушка? Ты ни слова нам о ней не сказала. Уже четыре часа, и тебе нужно будет скоро уходить, если собираешься сидеть за рулем всю обратную дорогу…
— Бабуля в полном порядке, тетя Беатрис, — ответила Мэри-Джейн, но продолжала при этом внимательно смотреть на Мону. — Кстати, а ты знаешь, что случилось с бабулей после того, как мама забрала меня и отвезла в Лос-Анджелес? Мне тогда было шесть лет, представляешь? Ты слышала эту историю?
— Да, — кивнула Мона.
Все ее слышали. Беатрис до сих пор испытывала из-за этого смущение. Селия уставилась на Мэри-Джейн так, будто увидела перед собой гигантского комара. Только Майкл, похоже, был не в курсе.
А случилось тогда вот что. После того как мать увезла шестилетнюю Мэри-Джейн, бабушку, Долли-Джин Мэйфейр, запихнули в приходский приют. Предполагалось, что Долли-Джин умерла в прошлом году и похоронена в фамильном склепе. Похороны были весьма пышными, потому что, когда кто-то позвонил в Новый Орлеан, все Мэйфейры тут же приехали в Наполеонвилль и рвали на себе волосы от горя, сожалея, что оставили эту старую женщину, бедняжку Долли-Джин, умирать в приюте. Хотя большинство из них понятия не имели о ее существовании.
Да, действительно, никто из них на самом деле не знал Долли-Джин, по крайней мере в старости. Правда, Лорен и Селия видели ее много раз, когда были еще детьми.
Ее знала Старуха Эвелин, но Старуха Эвелин никогда не покинула бы Амелия-стрит ради присутствия на сельских похоронах, так что никто и не подумал ее позвать.
В общем, когда Мэри-Джейн около года назад явилась в город и услышала о том, что ее бабушка умерла и похоронена, она лишь фыркнула и едва ли не рассмеялась прямо в лицо Беа.
— Черт, да не умирала она! — заявила Мэри-Джейн. — Она явилась ко мне во сне и сказала: «Мэри-Джейн, приди и забери меня отсюда! Я хочу домой». После чего я еду в Наполеонвилль, и вам приходится сказать мне, где тот приют.
Специально для Майкла Мэри-Джейн рассказала всю историю, и выражение изумления, появившееся на его лице, было неожиданно комичным.
— А почему же Долли-Джин прямо в твоем сне не объяснила, где тот приют? — спросила Мона.
Беатрис одарила ее неодобрительным взглядом.
— Да, не сказала, это факт. И хороший вопрос. У меня на этот счет целая теория… насчет видений… и почему они такие неопределенные… Ну, ты понимаешь.
— Все понимают, — усмехнулась Мона.
— Мона, придержи язык! — одернул ее Майкл.
«Как будто я теперь его дочь, — негодующе подумала Мона. — А сам все так же таращится на Мэри-Джейн. Впрочем, он произнес эти слова нежно».
— Милая, так что же дальше? — спросил Майкл.
— Ну, она ведь старая, — продолжила Мэри-Джейн, — и не всегда понимает, где находится, это уж точно, но она отлично знала, откуда она! Вот так и случилось. Я прямиком отправилась в тот приют для стариков, и там — бах! — прямо в их комнате для отдыха, или как это называется, сидит она и после всех этих лет спрашивает: «Где ты пропадала, Мэри-Джейн? Забери меня домой, chère, я устала ждать!»
Они похоронили какую-то постороннюю старушку из приюта.
Настоящая бабушка, Долли-Джин Мэйфейр, была живехонька, и она каждый месяц получала чеки пособия для неимущих, только никогда не смотрела, что на них написано, и не знала, что там стоит другое имя. Состоялось великое судилище королевской инквизиции, чтобы доказать, что она жива, а потом бабушка Мэйфейр и Мэри-Джейн Мэйфейр вернулись в развалины дома на плантации, и целая толпа Мэйфейров помчалась туда, чтобы снабдить их всем самым необходимым, а Мэри-Джейн стояла перед домом, стреляла из пистолета по пластиковым бутылкам и твердила, что у них все в порядке и они могут сами о себе позаботиться, что у них есть кое-какие деньги, которые она заработала по пути, и она предпочитает делать все по-своему, так что большое всем спасибо.
— И они оставили старую леди с тобой в том затопленном доме? — с невинным видом спросил Майкл.
— Милый, после того, что они с ней сотворили, выгнав в приют, да еще и перепутав с какой-то другой женщиной, и написали ее имя на склепе и так далее, — какого черта они могли мне сказать насчет того, что она решила жить со мной? А кузен Райен? Кузен Райен из «Мэйфейр и Мэйфейр»? Знаешь, да? Он сюда приехал и буквально разнес этот город в клочья!
— Да, — улыбнулся Майкл. — Не сомневаюсь, он так и поступил.
— Мы все были в этом виноваты, — сказала Селия. — Нам не следовало терять из вида людей.
— Ты уверена, что выросла не на Миссисипи или даже в Техасе? — спросила Мона. — Ты говоришь как амальгама всех южан.
— Что такое амальгама? Вот видишь, в этом твое преимущество. Ты образованна. А я занимаюсь самообразованием. Между нами целая пропасть. Есть слова, которые я не решаюсь даже произносить, и я не умею читать транскрипцию в словарях.
— Ты хочешь ходить в школу, Мэри-Джейн?
Майкл проявлял все больший интерес к гостье. Его опьяняюще невинные голубые глаза оглядывали Мэри-Джейн с головы до ног каждые четыре с половиной секунды. Он был слишком умен, чтобы сосредоточивать взгляд на груди и бедрах девчушки или даже на ее маленькой круглой голове — не то чтобы слишком маленькой, просто очень изящной. Именно такой была Мэри-Джейн: невежественной, безумной, блестящей, неаккуратной и при этом изящной.
— Да, сэр, хочу, — ответила она. — Когда разбогатею, я возьму себе частного учителя, как у Моны сейчас, ну, вам понятно, какого-нибудь по-настоящему умного парня, который знает названия всех встречающихся на пути деревьев, и кто был президентом через десять лет после Гражданской войны, и сколько индейцев участвовало в битве у Бегущего Быка, и что такое теория относительности Эйнштейна.
— Сколько тебе лет? — спросил Майкл.
— Девятнадцать с половиной, старина, — сообщила Мэри-Джейн, прикусывая сверкающими белыми зубами нижнюю губу, приподнимая одну бровь и подмигивая.
— А эта история с твоей бабушкой… Ты это серьезно? Все так и было? Ты ее забрала и…
— Милый, все это действительно было, — подтвердила Селия. — Именно так, как говорит эта девушка. Думаю, нам следует вернуться в дом. Мне кажется, мы расстраиваем Роуан.
— Не знаю, — ответил Майкл. — Может, она слушает. Я не хочу ее трогать. Мэри-Джейн, а ты в состоянии самостоятельно заботиться о старой леди?
Беатрис и Селия мгновенно встревожились. Будь Гиффорд все еще жива, Мона тоже встревожилась бы. «Оставить старую женщину в таком месте!» — это в последнее время частенько повторяла Селия.
Но ведь они обещали Гиффорд, что позаботятся о ней, разве не так? Мона это помнила. Гиффорд постоянно тревожилась о родственниках, ближних и дальних.
— Мы съездим ее навестить, проверим, как она там, — сказала Селия.
— Да, сэр, мистер Карри, так все и случилось, и я забрала бабушку к себе домой, и можете себе представить, спальное место на верхней веранде сохранилось точно таким, каким мы его оставили. Представляете, после тринадцати лет радио осталось на том же месте, и москитная сетка, и холодильник!
— На болотах? — удивилась Мона. — Невероятно!
— Да-да, милая, так и есть.
— Все правда, — мрачно подтвердила Беатрис. — Мы, конечно, купили для них новое постельное белье, много новых вещей. Мы хотели поселить их в гостинице, или в одном из домов, или…
— Да уж, — кивнула Селия. — Боюсь, эта история едва не попала в газеты. Милая, а сейчас твоя бабушка там совершенно одна?
— Нет, мэм, она с Бенджи. Бенджи из трапперов, так он живет… Ну, это действительно безумные люди, понимаете? Они живут в хижинах, построенных из консервных жестянок, а окна у них из всяких осколков, а то и из картона. Я ему плачу сущие крохи за то, что он присматривает за бабулей и отвечает на звонки телефонов, но не делаю никаких налоговых вычетов.
— И что? — возразила Мона. — Он же независимый подрядчик.
— Ты действительно умна, — заметила Мэри-Джейн. — Думаешь, я этого не знаю? Этот Бенджи, будь он благословен, уже знает, как сделать легкие деньги здесь, во Французском квартале, понимаешь? Но ему доступна только мелкая торговля.
— О боже, — вздохнула Селия.
Майкл засмеялся:
— А сколько лет этому Бенджи?
— В сентябре будет двенадцать, — ответила Мэри-Джейн. — С ним все в порядке. Его великая мечта — стать наркоторговцем в Нью-Йорке, а моя великая мечта — отправить его в Луизиану, в университет Тулейна, чтобы он стал врачом.
— Но что ты имела в виду, когда говорила о телефонах? — спросила Мона. — Сколько их у тебя? И на что они тебе там?
— Ну, мне приходится тратить сколько-то денег на телефоны, это абсолютно необходимо. Я звоню своему брокеру. А кому же еще? И есть вторая линия, чтобы бабуля могла разговаривать с моей матерью. Ты ведь знаешь, моя мать никогда не выйдет из той больницы в Мексике.
— Что еще за больница в Мексике? — в полном недоумении спросила Беа. — Мэри-Джейн, ты всего две недели назад рассказывала мне, как твоя мать умерла в Калифорнии!
— Видите ли, я просто старалась быть тактичной и никого не расстраивать.
— Но как же насчет тех похорон? — спросил Майкл, подходя ближе, скорее всего для того, чтобы бросить мимолетный взгляд в вырез обтягивающей блузки Мэри-Джейн. — Та старая леди… Кого они там похоронили?
— Милый, это и есть самое неприятное. Пожалуй, этого никто никогда не узнает, — сказала Мэри-Джейн. — Да не беспокойтесь вы о моей матушке, тетя Беа, она уверена, что находится в астрале. И насколько я знаю, она вполне может там находиться. К тому же у нее отказывают почки.
— Насчет похороненной женщины дело обстоит не совсем так, — сказала Селия. — Полагают, что это…
— Полагают? — повторил Майкл.
«А может быть, большая грудь означает силу?» — думала Мона, наблюдая за тем, как девушка, согнувшись едва ли не пополам, хохочет, показывая на Майкла.
— Послушайте, но это же действительно очень печально, та женщина в чужой могиле, — вмешалась Беатрис. — Но, Мэри-Джейн, ты все равно должна мне сказать, как связаться с твоей матерью.
— Эй, у тебя нет шестого пальца, — заметила Мона.
— Точно, теперь нет, — согласилась Мэри-Джейн. — Матушка нашла в Лос-Анджелесе какого-то доктора, и тот все отстриг. Это я и собиралась тебе сказать. Они проделали то же самое и с…
— Хватит этих разговоров, в самом-то деле! — перебила ее Селия. — Я беспокоюсь за Роуан!
— Ох, я не знала… — смутилась Мэри-Джейн. — Я имею в виду…
— То же самое с кем? — спросила Мона.
— Вот и еще одно: когда нужно говорить «с кем» вместо «кто» или «кого»?
— Не думаю, что ты дошла уже до этого уровня, — откликнулась Мона. — Есть множество базовых вещей…
— Хватит, леди и джентльмены! — заявила Беа. — Мэри-Джейн, я собираюсь позвонить твоей матери.
— Ты об этом пожалеешь, тетя Беа. Ты знаешь, что за доктор отчикал мне шестой палец в Лос-Анджелесе? Это был колдун вуду с Гаити, и он это проделал на собственном кухонном столе.
— Но разве они не могут выкопать ту женщину и покончить со всем раз и навсегда, выяснив, кем она была? — спросил Майкл.
— Вообще-то, у них были серьезные подозрения, но… — начала было Селия и тут же умолкла.
— Насчет чего? — спросил Майкл.
— Все дело в чеках социального пособия, — сообщила Беатрис. — Только это не наше дело. Майкл, пожалуйста, забудь ты о той покойнице!
Как Роуан могла не обращать внимания на это обсуждение? И Майкл туда же! Уже называет Мэри-Джейн по имени и только что ложкой ее не ест! Если даже это не задевает Роуан, то ей и торнадо нипочем.
— Что ж, Майкл Карри, выяснилось, что перед тем, как та бедняжка умерла, в приюте ее некоторое время называли Долли-Джин. Похоже, там вообще ни у кого не было хоть капельки рассудка. Думаю, однажды они случайно уложили бабулю в чужую постель, и дальше началась путаница. А когда та старушка умерла в постели бабушки, несчастную старенькую незнакомку похоронили в могиле Мэйфейров!
При этих словах Мэри-Джейн буквально обожгла взглядом Роуан.
— Она слушает! — закричала девушка. — Да, Богом клянусь, она слушает! Слушает!
Но даже если она и была права, никто другой этого не заметил и не ощутил. Когда все взгляды обратились к Роуан, она оставалась все такой же безразличной. Майкл вспыхнул, как будто его ранил взрыв девушки. А Селия мрачно и с сомнением всмотрелась в Роуан.
— Да с ней вообще ничего не случилось, — заявила Мэри-Джейн. — Она давным-давно в порядке. Просто люди вроде нее говорят только тогда, когда им этого хочется. Я тоже могу так.
«Почему бы тебе не начать прямо сейчас?» — чуть не спросила Мона.
По правде говоря, ей хотелось верить, что Мэри-Джейн права. В конце концов, эта девушка действительно могла быть сильной ведьмой, решила Мона. А если и не была, то могла стать.
— А о бабуле можете вообще не беспокоиться, — заявила Мэри-Джейн, как будто завершая тему. Она улыбнулась и хлопнула себя по обнаженному загорелому бедру. — Давайте-ка я вам кое-что скажу. Это может повернуть все к лучшему.
— Бог ты мой, как же это? — удивилась Беа.
— Понимаете, говорили, что в том доме она мало с кем общалась, лишь как будто говорила сама с собой и вела себя так, будто вокруг никого не было. Только она отлично знает, кто она такая, ясно? Она разговаривает со мной, смотрит мыльные оперы и никогда не пропускает «Риск» или «Колесо Фортуны». Я думаю, все дело было в потрясении, ну и в остальном тоже, а то, что она вернулась в Фонтевро и нашла там всякие вещи на чердаке… Вы знаете, что она может сама забираться на чердак? Послушайте, с ней все в порядке, и не беспокойтесь вы о ней. Я покупаю ей сыр и галеты, и мы вместе смотрим ночные шоу по западным каналам, ей они тоже нравятся, ну, знаете, «Разбитое сердце» и такое всякое. Да она и песенки из этих программ поет! Так что не забивайте себе голову. Она потрясающая!
— Но, дорогая, на самом деле…
Моне минут на пять даже как будто понравилась Мэри-Джейн, ведь она так заботится о старой женщине и отвоевывает у жизни каждый день, не боясь даже удара током.
Мона обошла вместе с Мэри-Джейн дом и наблюдала, как та запрыгнула в свой старенький пикап, из пассажирского сиденья которого торчали пружины, а потом грузовичок с ревом умчался в облаке голубых выхлопных газов.
— Мы обязаны позаботиться о ней, — заявила Беа. — Мы должны как можно скорее собраться все вместе и обсудить ситуацию Мэри-Джейн.
Мона мысленно полностью согласилась с этим: «Ситуация Мэри-Джейн» — отличный ярлык и отличная тема.
И хотя эта девушка пока что не продемонстрировала явно какую-либо заметную силу, в ней было нечто волнующее.
Мэри-Джейн была храброй, и Мону чрезвычайно привлекала идея пролить на эту девушку дождь денег и привилегий Мэйфейров и попытаться изменить ее к лучшему. Почему бы ей не переехать сюда и не начать заниматься с тем учителем, который собирался навсегда освободить Мону от школьной скуки? Беатрис все еще размышляла о том, что надо бы купить какую-нибудь одежду для Мэри-Джейн, пока та не уехала из города. Можно не сомневаться, Беа непременно соберет для нее кучу пусть не новых, но вполне приличных вещей.
Была и еще одна маленькая тайная причина симпатии Моны к Мэри-Джейн: небольшая соломенная ковбойская шляпа. Мэри-Джейн появилась в ней в доме, потом скинула на спину и вновь надела, когда села за руль своего грузовичка.
Ковбойская шляпа… Мона всегда мечтала носить ковбойскую шляпу, особенно когда станет по-настоящему богатой и будет летать по миру на собственном самолете… Она воображала себя важной особой в ковбойской шляпе, входящей на фабрики и в банки, и… А у Мэри-Джейн Мэйфейр уже была ковбойская шляпа. С косичками на макушке, в узкой короткой хлопчатобумажной юбке девушка тем не менее производила впечатление цельной натуры, вопреки всему обладавшей весьма привлекательным собственным стилем. Даже ее ободранные и обломанные фиолетовые ногти были частью этого стиля, придавая Мэри-Джейн особую земную соблазнительность.
Что ж, это ведь нетрудно будет проверить.
— А ее глаза, Мона! — сказала Беатрис, когда они шли обратно в сад. — Это дитя просто восхитительно! Ты хоть посмотрела на нее как следует? Не понимаю, как я могла… А ее мать, ее мать… Ох, эта девочка всегда была безумной, и не следовало позволять ей сбежать с младенцем! Но между нами и Мэйфейрами из Фонтевро была такая вражда…
— Ты не можешь заботиться обо всех, Беа, — постаралась успокоить ее Мона. — Не больше, чем это делала Гиффорд.
Конечно, они займутся этим. Если не смогут Селия и Беатрис, что ж, задачу возьмет на себя Мона. В этот день Мона неожиданно ощутила себя частью команды и не собиралась допускать, чтобы мечты той девушки остались неосуществленными, по крайней мере пока дыхание не покинет ее собственное тринадцатилетнее тело.
— По-своему она очень мила, — признала Селия.
— Да, и еще этот пластырь у нее на коленке, — пробормотал себе под нос Майкл, явно сам того не заметив. — Что за девушка! Я верю тому, что она сказала о Роуан.
— Я тоже, — кивнула Беатрис. — Только…
— Только что? — безнадежным тоном спросил Майкл.
— Только вдруг она никогда больше не пожелает говорить?
— Беатрис, как тебе не стыдно! — воскликнула Селия, бросая на Майкла многозначительный взгляд.
— Пластырь на коленке кажется тебе сексуальным, Майкл? — спросила Мона.
— Ну-у… э-э-э… вообще-то да. Боюсь, в этой девушке все сексуально. Только мне-то какое дело?
Он как будто говорил искренне и выглядел по-настоящему измученным. Ему хотелось снова быть с Роуан. Хотелось сидеть с ней рядом и читать какую-нибудь книгу, как бывало прежде.
Мона могла бы поклясться, что какое-то время после того дня Роуан выглядела по-другому: ее взгляд иногда становился внимательным, глаза как будто раскрывались шире, словно она задавала себе какой-то вопрос. Может быть, болтовня Мэри-Джейн пошла на пользу Роуан? Может быть, следует попросить Мэри-Джейн вернуться? А может, она вернется сама? Мона призналась себе, что очень на это надеется. Может, имеет смысл попросить нового водителя завести чудовищно длинный лимузин, набить кожаные карманы внутри льдом и напитками и поехать прямиком к тому затопленному дому?.. Ведь это можно сделать, имея собственную машину. Черт! Мона еще не привыкла ко всему этому.
Два или три дня Роуан выглядела лучше, хмурилась все меньше и меньше, но это было всего лишь выражение лица.
Но теперь… В этот тихий, одинокий, жаркий день…
Мона думала, что Роуан заснула. Даже жара ее не беспокоила. От духоты на ее лбу выступили капли пота, а Селии не было рядом, чтобы мужественно промокнуть их. Сама Роуан и не думала пошевелиться, чтобы отереть лоб.
— Пожалуйста, Роуан, поговори с нами! — Голос Моны звучал почти по-детски. — Я не хочу быть потенциальной наследницей! Я не хочу стать наследницей, если ты это не одобришь. — Мона оперлась на локоть, рыжие волосы создали нечто вроде завесы между ней и железной калиткой, ведущей в передний сад. Так возникало ощущение некоторой уединенности. — Ну же, Роуан! Ты же знаешь, что сказала Мэри-Джейн Мэйфейр. Ты все понимаешь! Вернись к нам! Мэри-Джейн говорила, что ты можешь нас слышать.
Мона подняла руку, чтобы поправить ленту в волосах. Но ленты не было. Мона перестала связывать ею волосы после смерти матери. Теперь она носила заколку, украшенную жемчугом, и та стягивала волосы слишком туго. Пошла она к черту. Мона расстегнула ее, и волосы рассыпались.
— Послушай, Роуан, если ты хочешь, чтобы я ушла, подай знак. Сделай что-нибудь необычное. И я тут же исчезну.
Роуан продолжала смотреть на кирпичную стену — не то на вечнозеленую вербену, безобразно разросшуюся вдоль стены и сплошь покрытую маленькими коричневыми и оранжевыми цветками, не то просто на кирпичи.
Мона тяжело вздохнула, хотя это выглядело невежливо и демонстрировало ее недовольство. Но она ведь испробовала уже все, только что не орала в гневе. А может быть, как раз это и следовало сделать?
«Вот только я не могу», — уныло подумала Мона.
Она встала, подошла к стене, оторвала два побега вербены и, вернувшись обратно, положила их перед Роуан, словно делала подношение некоей богине, сидевшей под дубом и слушавшей людские молитвы.
— Я тебя люблю, Роуан, — сказала Мона. — Ты мне нужна.
На мгновение взгляд Моны затуманился. Раскаленную зелень сада словно накрыло огромной вуалью. У Моны слегка загудело в голове, и она почувствовала, как сжалось горло, а потом эта волна — некое мрачное осознание всего ужасного — отступила.
Сидевшая перед Моной женщина была ранена, возможно смертельно. А она, Мона, стала наследницей, способной уже выносить ребенка, и действительно должна была постараться его родить, чтобы было кому передать огромное состояние Мэйфейров. А эта женщина… Что она могла теперь делать? Она уже почти наверняка не способна быть врачом. Похоже, никто и ничто ее не интересует.
Внезапно Мона почувствовала себя неловкой, нелюбимой и никому не нужной, как было всю ее жизнь. Ей следовало уйти отсюда. Это же просто стыд, что она так много дней стояла здесь, моля о прощении за то, что однажды воспылала похотью к Майклу, за то, что молода, богата и способна однажды родить ребенка, за то, что выжила, после того как обе ее матери, Алисия и тетя Гиффорд, две женщины, которых она любила и ненавидела и в которых нуждалась, умерли.
Эгоистка! Черт побери!..
— Я, вообще-то, не всерьез это, с Майклом, — сказала она вслух, обращаясь к Роуан. — И больше такого не повторится.
Никаких перемен. Взгляд серых глаз Роуан был сосредоточен и ясен. Руки свободно лежали на коленях. Тонкое, скромное обручальное кольцо делало их похожими на руки монахини.
Моне хотелось коснуться этих рук, но она не осмеливалась. Одно дело болтать без передышки полчаса подряд и совсем другое — прикоснуться к Роуан. Мона не могла вынудить себя к физическому контакту. Она не решалась даже приподнять руку Роуан и вложить в нее вербену. Такой жест казался слишком интимным.
— Ну, я ведь к тебе не прикасаюсь, сама знаешь. Я не беру тебя за руку, не пытаюсь что-то ощутить или узнать по ней. Я к тебе не прикасаюсь, не целую тебя, потому что если бы я оказалась на твоем месте, думаю, мне было бы противно, если бы какая-нибудь веснушчатая рыжая особа болталась рядом и проделывала со мной такое.
Рыжие волосы, веснушки — что можно было со всем этим поделать, кроме как сказать: «Да, я переспала с твоим мужем, но ты самая загадочная, самая могущественная женщина, та единственная женщина, которую он любит и всегда любил. А я для него ничто. Я просто малышка, заманившая его в постель. И я не была в ту ночь так осторожна, как мне следовало быть. Вообще-то, совсем не была осторожна. Но ты не беспокойся, мне никогда не стать той, кого называют „постоянной“. Он смотрел на меня так же, как потом смотрел на ту малышку, Мэри-Джейн. Похоть, простая похоть, вот и все. Похоть, и ничего другого. А мои месячные придут в конце концов, как это всегда бывает. И мой доктор прочитает мне очередную лекцию».
Мона положила веточки вербены на стол рядом с фарфоровой чашкой и пошла прочь.
И в первый раз, глянув на облака, плывшие над трубами большого дома, она заметила, как хорош день.
Майкл в кухне выжимал соки — «стряпал смесь», как он это называл. Он смешивал сок папайи, кокосовое молоко, сок грейпфрута, апельсиновый… Перед ним валялись какие-то очистки и кожура.
Моне пришло в голову, что Майкл с каждым днем выглядит все здоровее и привлекательнее. Он тренировался. И врачи его в этом поощряли. С того момента, как Роуан очнулась и поднялась с постели, он, должно быть, прибавил добрых пятнадцать фунтов.
— Ей это нравится, — сообщил Майкл таким тоном, как будто они постоянно обсуждали достоинства его смеси. — Знаю, что нравится. Беа что-то говорила насчет того, что получится слишком кисло. Но непохоже, чтобы ей это казалось кислым. — Майкл пожал плечами. — Впрочем, не знаю.
— Мне кажется, — сказала Мона, — что она перестала разговаривать из-за меня.
Мона пристально смотрела на Майкла, а потом к ее глазам подступили слезы, глупые и пугающие. Мона не хотела срываться, не хотела чего-то требовать или что-то демонстрировать. Но она была несчастна. Какого черта она хотела от Роуан? Она ведь ее почти не знала. Ей как будто необходим был материнский совет относительно наследования — от той, которая утратила возможность продолжить род.
— Нет, милая, — откликнулся Майкл с мягчайшей, самой утешающей улыбкой.
— Майкл, это потому, что я ей рассказала о нас, — настаивала Мона. — Я, вообще-то, не собиралась… Это было в самое первое утро, когда я с ней разговаривала. И все это время я боялась тебе об этом сказать. Я думала, она просто молча слушает. Я не… А она после этого вообще ни слова не сказала, Майкл. Это правда, да? Это после того, как я приходила.
— Милая ягодка, да перестань ты себя мучить! — ответил Майкл, вытирая с кухонной стойки какую-то липкую дрянь. Он был терпелив и старался ее успокоить, но он уже устал от всего этого, и Моне стало стыдно. — Она замолчала еще накануне, Мона. Я же тебе рассказывал. Наберись терпения. — Он снова улыбнулся Моне, как бы чуть насмехаясь над собой. — В тот момент я и не сообразил, что она не желает говорить. — Он снова помешал смесь соков. — Ну, теперь предстоит принять важное решение: добавлять яйцо или нет?
— Яйцо?! Ты не можешь положить яйцо во фруктовый сок!
— Еще как могу. Милая, ты никогда не бывала в Южной Калифорнии? Это первостепенная смесь для здоровья. А она нуждается в белках. Но сырое яйцо может заразить сальмонеллой. Вечная проблема. Наша семья вообще раскололась именно из-за сырых яиц. Мне нужно было в прошлое воскресенье спросить Мэри-Джейн, что она думает по этому поводу.
— Мэри-Джейн! — Мона покачала головой. — Проклятое семейство.
— Ничего об этом не знаю, — сказал Майкл. — Беатрис думает, что сырые яйца опасны, и у нее есть к тому основания. С другой стороны, когда я учился в колледже и играл в футбол, то каждое утро взбивал сырое яйцо с молоком. Но Селия говорит…
— Боже меня сохрани! — воскликнула Мона, в точности копируя Селию. — Но что Селия знает о сырых яйцах?
Ее уже тошнило от семейных обсуждений того, что нравится и что не нравится Роуан, и от анализов крови Роуан, и от разговоров о цвете ее лица. Если бы ее вовлекли в такое бессмысленное, бесполезное и утомительное обсуждение, она бы заорала и сбежала.
Может быть, она просто слишком устала с того дня, когда ей сообщили, что она стала наследницей… и слишком многие давали ей советы или разговаривали с ней так, как будто это она  стала калекой. Мона даже в шутку записала в компьютере заглавными буквами:
«ДЕВОЧКУ УДАРИЛО ПО ГОЛОВЕ МЕШКОМ ДЕНЕГ, ИЛИ БЕСПРИЗОРНЫЙ РЕБЕНОК УНАСЛЕДОВАЛ МИЛЛИАРДЫ. ЮРИСТЫ ЧУМЕЮТ!»
«О нет, ты теперь не должна писать таких слов, как „чумеют“»!
Мона вдруг почувствовала себя ужасно, и слезы полились из ее глаз, как у маленького ребенка, а плечи начали вздрагивать.
— Послушай, детка, говорю же, она замолчала еще накануне, — повторил Майкл. — Могу передать тебе ее последние слова. Мы сидели вон там, у стола. Она пила кофе. И сказала, что умирает от желания выпить чашку новоорлеанского кофе. Я приготовил ей целый кофейник. Прошло примерно двадцать два часа, после того как она очнулась, и она еще не спала ни минуты. Может, в том-то и дело. Мы продолжали разговаривать. Ей необходимо было отдохнуть. Она сказала: «Майкл, мне хочется выйти на улицу. Нет, Майкл, погоди. Мне хочется немножко побыть одной».
— Ты уверен, что это последнее, что она сказала?
— Абсолютно. Я хотел всем позвонить, сообщить, что с ней все в порядке. Может быть, я ее напугал? Ведь именно я это предложил. А после того как я проводил ее на улицу, она не сказала больше ни слова. Так и молчит с тех пор.
Он взял что-то со стола. Это оказалось сырое яйцо. Майкл резко стукнул им о край пластиковой чаши блендера и разделил скорлупу пополам, высвобождая липкие белок и желток.
— Не думаю, что ты ее вообще расстроила, Мона. Я очень в этом сомневаюсь. Но лучше бы ты ей об этом не рассказывала. Если хочешь знать, я бы и сам мог с этим справиться — рассказать ей, что изнасиловал ее несовершеннолетнюю кузину прямо на кушетке в гостиной… — Он пожал плечами. — Женщины так поступают, сама знаешь. А потом говорят совсем другое. — Он укоряюще глянул на Мону, и в его глазах блеснуло солнце. — А потом еще и рассказывают, хотя мужчины предпочитают помалкивать. Но суть в том, что она, скорее всего, тебя не слышала. Не думаю… Ей просто плевать.
Майкл замолчал.
В блендере пенилось нечто противное на вид.
— Мне очень жаль, Майкл.
— Милая, не надо…
— Нет, понимаешь, я-то в порядке. Она не в порядке. А я в порядке. Ты хочешь, чтобы я ей отнесла эту гадость? Но это ведь жуть, Майкл, настоящая жуть! Выглядит тошнотворно.
Майкл посмотрел на пену невообразимого цвета.
— Надо еще раз взбить, — решил он.
Он вернул на место резиновую крышку блендера и нажал кнопку. Послышался неприятный звук вращавшегося винта, жидкость в чаше подпрыгнула.
Может, лучше было бы и не знать о яйце.
— Да, и я на этот раз добавил побольше сока брокколи, — сообщил Майкл.
— Боже!.. Не удивлюсь, если она не станет это пить. Сок брокколи! Ты что, пытаешься ее убить?
— О, она выпьет! Она всегда пьет. Пьет все, что я перед ней ставлю. А я стараюсь положить туда побольше полезного. А теперь я вот что тебе скажу. Если она не слушала твою исповедь, то, как мне кажется, потому, что для нее это не было сюрпризом. Все время, пока Роуан лежала в коме, она все слышала. Она сама мне сказала. Она слышала, что говорили люди, когда меня не было рядом. Конечно, никто из них не знал о нас с тобой и о нашем… Ну ты понимаешь… О нашем маленьком преступлении.
— Майкл, бога ради, если в этом штате связь с несовершеннолетней — преступление, ты должен посоветоваться об этом с юристами. Возраст секса по согласию между родственниками, возможно, лет десять, а если хорошенько порыться в книгах, то может оказаться, что для Мэйфейров это и вовсе восемь лет.
— Милая, не обманывай себя. — Майкл с очевидным неодобрением покачал головой. — Но я-то хотел сказать, что она слышала все, что мы говорили друг другу, сидя возле ее постели. А мы говорили о ведьмах, Мона.
Майкл вдруг задумался, глядя прямо перед собой. Он почти полностью погрузился в себя и казался при этом невероятно привлекательным, образцом мужской красоты и чувственности.
— Знаешь, Мона, не важно, кто и что говорил. — Он наконец посмотрел на Мону. Теперь он был печален, и то, что мужчина его возраста стал таким грустным, вдруг испугало ее. — Мона, дело во всем том, что с ней произошло. Это было… возможно, то последнее событие…
Мона кивнула. Она снова представила себе эту картину такой, какой вкратце описал ее Майкл: пистолет, выстрел, падающее тело… Страшная тайна молока.
— Ты ведь никому не рассказывала? — шепотом спросил Майкл.
«Не дай бог мне сделать это», — подумала Мона. Майкл смотрел на нее так, что она готова была умереть в этот момент.
— Нет, и никогда не расскажу. Я знаю, когда можно болтать, а когда нет, но…
Майкл покачал головой:
— Она даже не позволила мне коснуться тела. Настояла на том, что сама отнесет его вниз. А она ведь едва на ногах стояла. Сколько ни проживу, никогда этого не забуду, никогда. И все остальное тоже… Ох, не знаю… Я мог бы отнестись ко всему как к должному, но вид матери, которая тащит тело дочери…
— Ты именно так об этом думаешь? Что это была ее дочь?
Майкл не ответил. Он просто смотрел в никуда, и постепенно выражение боли и тревоги исчезло с его лица, он на секунду прикусил губу, а потом едва заметно улыбнулся.
— Никогда ни с кем об этом не говори, — прошептал он. — Никогда, никогда, никогда. Не нужно кому-то знать. Но однажды, может быть, она сама захочет поговорить об этом. Может быть, именно это больше, чем что-то другое, заставило ее замолчать.
— Да не беспокойся ты из-за меня, — сказала Мона. — Я не ребенок, Майкл.
— Знаю, милая, поверь мне, знаю, — откликнулся Майкл с мягким юмором.
Он снова куда-то удалился, забыв о Моне, забыв обо всех и об огромном стакане гадкой смеси, и смотрел куда-то вдаль. Секунду-другую он выглядел так, словно отказался от всех надежд, как будто впал в полное отчаяние, и никому до него не достучаться, даже Роуан.
— Майкл, бога ради, с ней все будет в порядке! Если дело в этом, она оправится.
Майкл откликнулся далеко не сразу, невнятно пробормотав:
— Она сидит на том самом месте, не прямо на могиле, но рядом с ней.
Его голос прозвучал низко и хрипло.
Он едва не плакал, а Мона ничего не могла с этим поделать. Ей всем сердцем хотелось подойти к нему, обнять… Но это было бы ради нее самой, не ради него.
Она вдруг заметила, что Майкл улыбается — конечно, только ради нее — и с философским видом пожимает плечами:
— В твоей жизни будет много хорошего, потому что демоны убиты, а ты унаследуешь Эдем. — Его улыбка стала шире, в ней светилась искренняя доброта. — А мы с ней… Мы все унесем с собой в могилы, все, что мы сделали, или чего не сделали, или что должны были сделать, или не сумели сделать друг для друга.
Майкл вздохнул и, сложив руки, оперся на кухонную стойку. Он смотрел в окно, на солнечный свет, на двор, полный весны и шелестящих листьев.
Похоже было, что он пришел к естественному финалу.
Наконец Майкл выпрямился, взял стакан блендера и отер его старой белой салфеткой.
— Да, и вот это тоже. Быть богатым — это по-настоящему приятно.
— Что?
— Иметь льняные салфетки, — пояснил Майкл. — Всегда, когда тебе понадобится. И льняные носовые платки. У Селии и Беа всегда льняные платки. Мой отец никогда не пользовался бумажными носовыми платками. Хм… Я давно уже об этом не думал.
Он подмигнул Моне. Мона не смогла удержаться от улыбки. Умеет он одурманить… Но кто еще мог бы вот так ей подмигнуть? Да никто.
— От Юрия вестей нет? — спросил Майкл.
— Я бы сразу тебе сказала, — рассеянно ответила Мона.
Ей было больно даже слышать имя Юрия.
— А ты сообщила Эрону, что ничего о нем не знаешь?
— Сто раз. И сегодня утром трижды. Но Эрон тоже ничего не слышал. Он беспокоится, но не собирается возвращаться в Европу, что бы ни случилось. Он доживет свое здесь, рядом с нами. И говорит, что нужно всегда помнить: Юрий невероятно умен, как все эксперты Таламаски.
— А ты думаешь, что-то могло случиться?
— Не знаю, — уныло ответила Мона, — может, он просто забыл обо мне.
Такое было страшно даже предположить. Да и не могло быть ничего такого. Но всегда следует смотреть на вещи трезво. А Юрий был человеком мира.
Майкл уставился в стакан с пеной. Может, у него хватит наконец ума, чтобы понять: пить такое абсолютно невозможно. Но Майкл взял ложку и принялся помешивать свое изобретение.
— Знаешь, Майкл, ее ведь может вывести из транса потрясение, — предположила Мона. — Я хочу сказать, когда она будет пить вот это и останется только половина, ты четко перечисли все, что туда запихнул.
Майкл издал свой знаменитый грудной смешок, взял пластиковый стакан и перелил из него жижу в стеклянный, наполнив его до краев.
— Пойдем-ка со мной. Пойдем, сама увидишь.
Мона заколебалась:
— Майкл, я не хочу, чтобы она видела нас вместе, ну, понимаешь, стоящими бок о бок.
— Милая, воспользуйся собственным колдовским даром. Роуан знает, что я ее раб до самой моей смерти.
Выражение его лица снова менялось, хотя и очень медленно. Он смотрел на Мону спокойно, почти холодно. И снова у Моны возникло ощущение, что он все потерял.
— Да, я все потерял, — сказал Майкл, и теперь в его улыбке мелькнуло нечто почти недоброжелательное.
Больше он ничего не добавил. Взял стакан и вышел.
— Давай-ка поговорим с нашей леди, — бросил он через плечо уже из-за двери. — Давай-ка вместе прочитаем ее мысли. Две головы и все такое… Может быть, нам стоит проделать это снова, Мона? На траве, ты и я… Что, если она очнется?
Мона была потрясена. Он что, серьезно? Нет, конечно, вопрос был не в этом. Вопрос был вот в чем: как он вообще мог сказать такое?
Она ничего не ответила, но знала, что он чувствовал. По крайней мере, ей казалось, что знала. На каком-то уровне она понимала, что не может знать это на самом деле, что у мужчины его возраста переживания совсем не такие, как у молодой девушки. Мона знала это вопреки тому, что ей говорили разные люди, более или менее знала. Дело было не в скромности, а в логике.
Она пошла следом за Майклом по каменной дорожке вокруг бассейна, к задней калитке. Джинсы на нем были такие тесные, что у нее сил не было смотреть на них. И естественная походка Майкла тоже была невероятно соблазнительной.
«Да, вот уж мило — думать о сексе! Нельзя!»
И его рубашка поло тоже была не слишком просторной…
Моне безумно нравилось, как двигались спина и плечи Майкла.
«Я просто не могу остановиться».
Лучше бы Майкл не произносил ту горькую шутку. Проделать это на траве! Мону охватило ужасное беспокойство. Мужчины вечно жалуются на то, что вид сексуальных женщин их возбуждает. А сами-то? Мону задевали и слова Майкла, и картины произошедшего. После его слов облегающие джинсы безудержно вторгались в ее ум.
Роуан сидела у стола точно так же, как сидела, когда Мона ушла. Вербена лежала на том же месте, лишь веточки слегка сдвинулись в сторону, как будто ветер осторожно тронул их, а потом оставил в покое.
Роуан слегка хмурилась, словно что-то взвешивая в уме. Теперь это стало хорошим знаком, подумала Мона, но она слишком уж усилит надежды Майкла, если заговорит об этом. Роуан как будто не заметила их прихода. Она просто смотрела на цветы в отдалении, на стену.
Майкл наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Поставил стакан на стол. Роуан выглядела по-прежнему, разве что ветер чуть растрепал ей волосы. Майкл взял ее правую руку и сжал пальцы вокруг стакана.
— Выпей это, милая, — сказал он.
Марк говорил тем же тоном, каким разговаривал с Моной, задушевным и теплым. Милая, милая, милая… Это могло относиться к Моне, Роуан, Мэри-Джейн или, возможно, к любому существу женского пола.
А было ли приемлемым слово «милая» по отношению к тому мертвому существу, что было похоронено вместе с его отцом? Боже, если бы Моне удалось хоть краешком глаза, на одну драгоценную секунду взглянуть на одного из них! Да, только каждая женщина Мэйфейр, взглянувшая на него в момент его краткого неистовства, заплатила за это жизнью. Кроме Роуан…
Вау! Роуан подняла стакан! Мона с испуганной зачарованностью наблюдала, как Роуан пьет, не сводя глаз с цветов в отдалении. Она моргала, но медленно, естественно, когда глотала, только и всего. И снова нахмурилась. Чуть-чуть. Задумчиво.
Майкл стоял рядом, тоже наблюдая, засунув руки в карманы, а потом сделал нечто удивительное. Он заговорил о Роуан с Моной так, словно Роуан не могла его слышать. Такое случилось впервые.
— Когда доктор с ней говорил, когда он объяснял ей, что она должна пройти некоторые тесты, она просто встала и вышла. Нечто подобное случается на скамейках в парках больших городов. Как будто кто-то садится с ней рядом, слишком близко. И она уходит, чтобы отгородиться, чтобы остаться в одиночестве.
Он забрал у Роуан стакан. Остатки в нем выглядели еще более отвратительно. Однако Роуан, похоже, действительно готова была выпить все, что только Майкл вложит ей в руку.
Ничто не отражалось на ее лице.
— Конечно, я мог бы отвезти ее в госпиталь для исследования. Она могла бы и согласиться. Она делает все, чего я от нее хочу.
— И почему бы тебе так не поступить? — спросила Мона.
— Потому что, встав утром, она надевает ночную сорочку и халат. Я клал рядом с ней одежду. Но она к ней даже не прикасалась. Это намек для меня. Ей хочется оставаться в ночной рубашке и халате. Она хочет быть дома.
Майкл внезапно рассердился. У него покраснели щеки, губы сжались так, что все стало ясно.
— Да все равно тесты ей не помогут, — продолжил он. — Только витамины, вот и все лечение. А тесты могут лишь объяснить нам что-то. Может быть, это вообще не наше дело — знать. А вот этот напиток ей помогает.
Голос Майкла звучал напряженно. Глядя на Роуан, он сердился все сильнее и сильнее. И замолчал.
Вдруг он наклонился, поставил стакан на стол и уперся ладонями в столешницу по обе стороны от него. Он пытался заглянуть Роуан в глаза. Он приблизил свое лицо к ее лицу, но в Роуан ничего не изменилось.
— Роуан, пожалуйста! — прошептал Майкл. — Вернись!
— Майкл, не надо!
— Почему, Мона? Роуан, ты мне так нужна! — Он с силой хлопнул ладонями по столу. Роуан чуть заметно вздрогнула, но все осталось по-прежнему. — Роуан! — закричал Майкл.
Он потянулся к ней, как будто собирался взять ее за плечи и встряхнуть, но не сделал этого.
А потом схватил стакан и ушел.
Мона стояла неподвижно, выжидая, слишком потрясенная, чтобы говорить. Это было так похоже на Майкла! Он, конечно, действовал из добрых побуждений, но получилось грубо, и видеть это было неприятно.
Мона не ушла сразу за Майклом. Она медленно опустилась на стул возле стола, напротив Роуан, на то самое место, где сидела каждый день.
И очень медленно успокоилась. Мона и сама толком не знала, почему сидит здесь, разве что это выглядело правильным. Может быть, она не хотела показаться союзницей Майкла. Чувство вины постоянно терзало ее в эти дни.
Роуан выглядела прекрасно, но только вот не разговаривала. Волосы у нее отросли почти до плеч. Прекрасная и отсутствующая. Ушедшая.
— Знаешь, — начала Мона, — я, наверное, так и буду приходить, пока ты не подашь мне какой-нибудь знак. Понимаю, что это меня не извиняет. Я, будто назойливый комар, вьюсь около потрясенного и безмолвного человека. Но когда ты вот так молчишь, то вроде как заставляешь людей действовать, делать выбор, что-то решать. Я хочу сказать, люди не могут же просто оставить тебя в одиночестве. Это невозможно. Слишком уж нехорошо.
Мона протяжно вздохнула и почувствовала, что наконец расслабилась.
— Я слишком молода, чтобы знать некоторые вещи, — продолжала она. — Не стану утверждать, будто понимаю, что с тобой случилось. Это было бы уж очень глупо. — Мона внимательно посмотрела на Роуан: теперь ее глаза казались зелеными, словно отражали яркую весеннюю лужайку. — Но я… э-э-э… меня беспокоит то, что случается с каждым, ну, почти с каждым. Я кое-что понимаю. И знаю больше, чем кто-либо другой. Кроме, конечно, Майкла или Эрона. Ты помнишь Эрона?
Вопрос был глупый. Конечно, Роуан помнила Эрона, если она вообще что-то помнила.
— Я, собственно, хотела поговорить о том человеке, Юрии. Я тебе о нем рассказывала. Не думаю, что ты его когда-нибудь видела. Даже уверена, что не видела. В общем, он исчез, совсем исчез. Так обстоят дела. Я беспокоюсь, и Эрон тоже беспокоится. Все как будто замерло в мертвой точке. Ты вот так сидишь в саду… Но, по правде говоря, ничто никогда не стоит на месте…
Мона резко умолкла. Она выбрала, пожалуй, наихудший подход. Невозможно вот так говорить, если эта женщина страдала. Мона вздохнула, стараясь взять себя в руки. Поставила локти на стол. Медленно подняла голову. И… Она могла бы поклясться, что Роуан смотрела на нее, и вот только что отвела взгляд…
— Роуан, ничего не кончилось, — прошептала Мона.
И посмотрела в сторону, сквозь кованую решетку, за бассейн, на середину лужайки перед домом. Китайский мирт готовился зацвести. А когда Юрий уезжал, его ветки были совсем голыми.
Они с ним стояли на той лужайке, разговаривая шепотом, и Юрий сказал: «Послушай, Мона, что бы ни случилось в Европе, я вернусь сюда, к тебе».
Роуан смотрела  на нее! Прямо ей в глаза!
Мона была настолько потрясена, что не могла ни шевельнуться, ни заговорить. Да она и боялась что-либо сделать, боялась, что Роуан сразу отведет взгляд. Моне хотелось верить, что это к добру, что это ратификационная грамота и возвращение. Она добилась внимания Роуан, пусть даже и вела себя как безнадежная дура.
Мона во все глаза смотрела на Роуан, озабоченное выражение лица которой постепенно менялось. И в глазах Роуан вспыхнула отчетливая печаль.
— В чем дело, Роуан? — прошептала Мона.
Роуан издала тихий звук, как будто слегка откашлялась.
— Дело не в Юрии, — шепотом произнесла она.
А потом нахмурилась сильнее, и ее глаза потемнели. Но она не отвела взгляд.
— Что такое, Роуан? — спросила Мона. — Роуан, что ты сказала о Юрии?
Можно было поклясться, что Роуан думает, будто все еще говорит с Моной, не догадываясь, что ни звука не слетает с ее языка.
— Роуан, — снова зашептала Мона. — Скажи мне, Роуан…
Мона резко замолчала. Она внезапно утратила всю храбрость.
Глаза Роуан все еще были сосредоточены на ней. Роуан подняла правую руку и провела пальцами по своим светлым, пепельным волосам. Нормальный, естественный жест, но ее взгляд не был нормальным. Он как будто с чем-то сражался…
Мону отвлек какой-то звук… разговаривали мужчины, Майкл и еще кто-то. А потом раздался резкий, тревожный женский то ли крик, то ли смех. В первую секунду Мона не поняла, чей именно.
Она обернулась и уставилась на ворота за бассейном. К ней спешила тетя Беатрис, почти бежала по выложенному камнем краю бассейна, прижав одну ладонь ко рту, а другую руку вытянув перед собой, как будто боялась упасть лицом вперед. Это именно она плакала, теперь было ясно, что именно плакала. Волосы Беа, обычно уложенные в аккуратный узел на затылке, рассыпались. Шелковое платье было грязным и мокрым.
Майкл и какой-то мужчина в зловещем темном костюме быстро шли за ней, разговаривая на ходу.
Надрывный плач вырывался из груди Беатрис. Каблуки ее туфель проваливались в мягкую землю лужайки, но она не остановилась.
— Беа, что случилось? — Мона вскочила.
И Роуан тоже. Она пристально смотрела на приближавшуюся фигуру. Беатрис неслась по траве, подворачивая лодыжки, но тут же выпрямляясь, и стало ясно, что она стремится именно к Роуан.
— Они все-таки сделали это, Роуан! — задыхаясь, произнесла Беа. — Они его убили! Машина въехала прямо на тротуар… Они его убили! Я это видела собственными глазами!
Мона протянула руки, чтобы поддержать Беатрис, а та внезапно обхватила Мону левой рукой и едва не задушила ее поцелуями, продолжая правой рукой цепляться за Роуан. А Роуан сжала ее руку в своих ладонях.
— Беа, кого они убили? Кого?! — закричала Мона. — Ты ведь не об Эроне говоришь?
— Да! — Беа яростно кивала, и теперь ее голос звучал сухо и чуть слышно. Она продолжала кивать, а Мона и Роуан поддерживали ее с двух сторон. — Эрон! — повторила Беа. — Они его убили! Я видела! Машина запрыгнула на тротуар на Сент-Чарльз-авеню. Я ему говорила, что довезу его оттуда. А он отказался, хотел пройтись. Та машина нарочно на него наехала, я видела! Она его переехала три раза!
Майкл тоже обнял Беа. Она обмякла, словно теряя сознание, и опустилась на землю. Майкл поднял ее и держал, а она, рыдая, уткнулась ему в грудь. Волосы упали ей на глаза, а руки продолжали что-то искать, дрожа, как птицы, не способные взлететь.
Мужчина в зловещей одежде оказался полицейским — Мона увидела пистолет в кобуре, — американцем китайского происхождения с тонким выразительным лицом.
— Мне очень жаль, — произнес он с выраженным новоорлеанским акцентом.
Мона никогда не слышала, чтобы китайцы говорили с таким акцентом.
— Они его убили? — шепотом спросила Мона, переводя взгляд с полисмена на Майкла, который успокаивал Беа, медленно поглаживая ее по голове и целуя в лоб.
За всю свою жизнь Мона ни разу не видела, чтобы Беа вот так плакала, и в одно мгновение ее ошеломили сразу две мысли: должно быть, и Юрий тоже мертв… Эрона сознательно убили, а это вполне могло означать, что и всем им грозила опасность.
Роуан спокойно заговорила с полицейским, хотя ее голос звучал хрипло и слабо из-за обуревавших ее чувств.
— Я хочу увидеть тело, — сказала Роуан. — Можете отвезти меня к нему? Я врач. Я должна на него взглянуть. Мне нужна только минутка, чтобы одеться.
Было ли сейчас у Майкла время на то, чтобы изумляться, а у Моны — на то, чтобы выражать потрясение? Но ведь все и так было понятно. Мэри-Джейн сказала: «Она слушает. Она заговорит, когда будет готова».
И слава богу, что Роуан не осталась в такой момент молчаливой и безразличной! Слава богу, что она не могла такой остаться. Или не должна была. Что она теперь была с ними.
Не важно, насколько хрупкой она выглядела и как хрипло и неестественно звучал ее голос. Взгляд Роуан был ясным, когда она посмотрела на Мону, не обращая внимания на слова полицейского о том, что, может быть, лучше ей не смотреть на тело, раз уж произошло нечто такое ужасное…
— Майкл сейчас нужен Беа, — сказала Роуан. И сжала запястье Моны. — А мне нужна ты. Поедешь со мной?
— Да, — ответила Мона. — О да.

Глава 3

Он пообещал маленькому человеку, что войдет в отель на несколько мгновений позже.
— Если ты войдешь со мной, — сказал Сэмюэль, — на тебя все обратят внимание. Не снимай пока темные очки.
Юрий кивнул. Он ничего не имел против того, чтобы еще немножко посидеть в автомобиле, наблюдая за людьми, входившими и выходившими из элегантных дверей отеля «Кларидж». Ничто не могло успокоить его сильнее, с тех пор как он покинул горную долину Доннелейт, чтобы отправиться в Лондон.
Даже долгая поездка с Сэмюэлем на юг, по ночным скоростным трассам, которые могли бы находиться в любой части мира, нервировала его.
Что же касается самой горной долины, шотландского глена, он был жив в его памяти и отвратителен. Как он мог додуматься до того, чтобы отправиться туда в одиночку — поискать самые глубокие корни некоторых знаний Маленького народа и Талтосов? Конечно, он нашел ровно то, что искал. И заодно получил пулю тридцать восьмого калибра в плечо.
Та пуля стала ужасным потрясением. Его никогда прежде не ранили таким вот образом. Но по-настоящему пугающим открытием стал сам Маленький народ.
Юрий откинулся на спинку сиденья «роллс-ройса». Его мучили живые воспоминания: ночь с тяжелыми тучами над головой, бледная луна, сильно заросшая горная тропа и зловещие звуки барабанов и рожков, взлетающие над скалами…
Только увидев тех маленьких мужчин в хороводе, он осознал, что они пели. Только тогда он различил их низкие голоса, ритмично звучавшие слова, совершенно ему непонятные.
До того момента Юрий не был уверен, что верит в их существование…
Они двигались по кругу, коротенькие, горбатые, вскидывая маленькие ноги, раскачиваясь взад и вперед, внезапно выкрикивая громче отдельные слоги, и что-то пили из кувшинов, а некоторые — из бутылок. У всех было оружие, висевшее на плече. И они палили в огромную ветреную ночь с яростным весельем дикарей. Их пистолеты стреляли не слишком громко. Скорее, это походило на хлопки ракетниц для фейерверков. И хуже всего был пугающий грохот барабанов и завывание дудок, выводивших унылую мелодию.
Когда пуля ударила его, он подумал, что выстрелил один из них — может быть, страж. Но он ошибся.
Три недели прошло с тех пор, как он покинул ту долину в горах.
И вот — отель «Кларидж». Теперь у него есть шанс позвонить в Новый Орлеан, поговорить с Эроном, поговорить с Моной, объяснить, почему он так долго молчал.
Что же касалось риска пребывания в Лондоне, близости Обители Таламаски и тех, кто пытался его убить, так здесь Юрий чувствовал себя в куда большей безопасности, чем в той долине, перед тем как его догнала пуля.
Пора было подниматься наверх. Посмотреть на Сэмюэля, уже приехавшего загадочного друга, о котором Юрию ничего не было сказано. Пора было сделать то, чего хотел маленький человек, потому что этот маленький человек спас Юрию жизнь, ухаживал за ним. И теперь он желал, чтобы Юрий встретился с его другом, играющим в этой великой драме огромную роль.
Юрий выбрался из машины, и приветливый британский швейцар поспешил ему на помощь.
Плечо сильно болело; боль была острой. Когда только он запомнит, что нельзя пользоваться правой рукой! Безумие какое-то.
Холодный воздух обжег, но лишь на мгновение. Юрий вошел в вестибюль отеля — просторный и теплый — и направился к широкой изгибающейся лестнице справа.
Из расположенного неподалеку бара доносились мягкие звуки струнного квартета. Воздух вокруг был неподвижен. Отель успокоил Юрия, помог ему почувствовать себя в безопасности. И еще он заставил его ощутить себя счастливым.
Каким чудом были все эти вежливые англичане: швейцары, коридорные, добрые джентльмены, спускавшиеся по лестнице… Они как будто и не замечали грязного свитера Юрия или его измазанных черных штанов. Это уж слишком вежливо, решил Юрий.
Он прошел по коридору второго этажа до углового номера, о котором сказал ему маленький человек, и, обнаружив, что дверь открыта, вошел в маленькую прихожую, подошедшую бы уютному дому. Из нее была видна большая гостиная, старомодная, но роскошная, как и говорил маленький человек.
Сам маленький человек стоял на коленях, укладывая дрова в камин. Он снял твидовый пиджак, и белая рубашка туго натянулась на его слабых руках и горбе.
— Сюда, сюда, входи, Юрий! — воскликнул он, даже не обернувшись.
Юрий перешагнул порог гостиной. Тот, другой человек был уже здесь.
И этот человек выглядел не менее странно, чем маленький, только был полной тому противоположностью: шокирующе, хотя и не противоестественно, высокий ростом, белокожий, с длинными темными волосами, свободно падавшими на дорогой черный шерстяной костюм и на матовый воротник дорогой белой рубашки. Галстук у него был темно-красным. Мужчина определенно выглядел романтично. Но что это означало? Юрий не знал. Просто это слово пришло ему на ум. Мужчина не казался атлетом — одним из тех безмозглых гигантов-спортсменов, которых видишь на экране телевизора во время Олимпийских игр или на шумных баскетбольных площадках. Скорее, он выглядел именно романтично.
Юрий без тревоги встретился взглядом с этим человеком. В его экстравагантности не было ничего угрожающего. Гладкое, молодое, почти хорошенькое для мужчины лицо с длинными густыми ресницами и полными, красиво очерченными бесполыми губами… Ничего пугающего. Лишь белые пряди в волосах придавали мужчине властный вид, хотя он явно не старался это подчеркнуть. Большие светло-карие глаза посмотрели на Юрия с любопытством. В целом фигура была впечатляющей. Вот только руки… Кисти казались чуть великоватыми, а пальцы чересчур тонкими, как паучьи лапы.
— Вы тот самый цыган, — произнес мужчина низким приятным голосом, возможно слишком чувственным и совсем не похожим на язвительный баритон карлика.
— Входи же, садись, — нетерпеливо бросил карлик. Он уже зажег огонь и теперь раздувал его маленькими мехами. — Я заказал кое-что перекусить, но хочу, чтобы ты ушел в спальню, когда доставят еду. Не надо, чтобы тебя здесь видели.
— Спасибо, — тихо откликнулся Юрий.
Он вдруг сообразил, что забыл снять темные очки. И комната сразу показалась ему очень светлой, несмотря на обитую темно-зеленым бархатом мебель и старомодные цветастые занавески. Приятная комната, носившая отпечаток живших в ней людей.
«Кларидж». Юрий знавал отели по всему миру, но никогда не бывал в «Кларидже». Он вообще никогда не задерживался в Лондоне, разве что посещал Обитель, где теперь не мог появиться.
— Мой друг сказал, что вас ранили, — заговорил высокий мужчина, подходя к Юрию и глядя на него сверху вниз с такой добротой, что его рост не пробуждал инстинктивного страха.
Паучьи руки поднялись и раздвинулись в стороны, как будто для того, чтобы рассмотреть лицо Юрия, мужчине необходимо было заключить его в раму.
— Все в порядке. Это была пуля, но ваш друг ее извлек. Если бы не он, я был бы уже мертв.
— Так он мне и сказал. А вы знаете, кто я?
— Нет, не знаю.
— Вы знаете, кто такие Талтосы? Так вот, я из них.
Юрий промолчал. Он ожидал такого не больше, чем ожидал обнаружить реальное существование Маленького народа. Слово «Талтос» для него было синонимом имени Лэшера — опасного убийцы, чудовища… Юрий был слишком потрясен, чтобы говорить. Он просто таращился на лицо мужчины: думая, что, если не обращать внимания на руки, тот выглядит как обыкновенный, только очень крупный человек.
— Бога ради, Эш! — вмешался карлик. — Один раз мог бы и соврать.
Он поднялся и отряхнул брюки. Зрелище яростно пылавшего огня казалось прекрасным. Карлик уселся в мягкое бесформенное кресло, выглядевшее очень удобным. Ноги его не доставали до пола.
Прочитать что-то на его покрытом глубокими морщинами лице было невозможно. В самом ли деле он такой сердитый? Складки плоти стирали всякое выражение. Только голос выдавал настроение маленького человека, да изредка ярко вспыхивали глаза. Рыжие волосы вполне соответствовали нетерпеливому характеру карлика. Он барабанил пальцами по обитым тканью подлокотникам кресла.
Юрий подошел к дивану и напряженно сел на самый краешек, отметив, что высокий подошел к камину и смотрит вниз, на огонь. Юрий совсем не собирался невежливо таращиться на это существо.
— Талтос… — произнес он. Голос прозвучал вполне ровно. — Талтос. И зачем вам понадобилось говорить со мной? Почему вы решили помочь мне? Кто вы такой и почему сюда приехали?
— Вы когда-нибудь видели другого Талтоса? — спросил высокий, оборачиваясь к Юрию. Его открытый взгляд мог показаться почти застенчивым, но на самом деле таковым не был.
Этот мужчина мог бы считаться сногсшибательно красивым, если бы не его руки. Суставы на них выглядели как грубые узлы.
— Нет, никогда его не видел, — ответил Юрий.
— Но вы точно знаете, что он умер?
— Да, знаю наверняка, — кивнул Юрий.
Гигант и карлик. Он не собирался смеяться, но это было невероятно смешно. Несмотря на явную аномалию внешности, смотреть на гиганта было приятно, а вот карлик, напротив, производил впечатление злобного и опасного существа. Тем не менее все дело было не более чем в игре природы. Однако это выходило за рамки случайностей, в которые верил Юрий.
— А у того Талтоса была пара? — спросил высокий. — Я имею в виду Талтоса женского пола.
— Нет, его парой была обычная женщина по имени Роуан Мэйфейр. Я рассказывал о ней вашему другу. Она была и его матерью, и его любовницей. Таких, как она, мы в Таламаске называем ведьмами.
— Ага, — заговорил маленький человек, — и мы бы тоже назвали ее ведьмой. В этой истории вообще много могущественных ведьм, Эшлер. Целый выводок ведьм. Ты должен позволить этому человеку рассказать всю историю.
— Эшлер? Так вас зовут? — спросил Юрий.
Это было настоящим ударом.
За четыре часа до отъезда из Нового Орлеана он выслушал окончание рассказа Эрона о Лэшере, демоне из горной долины. В истории снова и снова повторялось другое имя: святой Эшлер. Святой Эшлер.
— Да, — кивнул высокий. — Но я предпочитаю односложное Эш. Не хочу показаться невежливым, но решительно предпочитаю краткий вариант и часто не отзываюсь на полное имя.
Это было сказано твердо, но любезно.
Карлик засмеялся:
— Я называю его полным именем, когда хочу заставить сосредоточиться и придать ему сил.
Высокий не обратил на его слова внимания. Раздвинув пальцы, он грел руки над огнем — выглядели они нездоровыми.
— Вас мучает боль? — спросил высокий, отворачиваясь от огня.
— Да. Извините, пожалуйста, что я это выказал. Рана в плече, а это такое место, что каждое движение беспокоит. Вы меня простите, если я поудобнее устроюсь на этом диване и постараюсь не двигаться? У меня мысли путаются. Вы мне скажете, кто вы такой?
— По-моему, я уже сказал, — ответил высокий. — Теперь вы рассказывайте. Что с вами случилось?
— Юрий, я же тебе говорил, — вмешался карлик с добродушным нетерпением. — Это мой самый старый и самый доверенный друг во всем мире. Я тебе говорил, что он знает о Таламаске, причем куда больше, чем кто-либо из живущих. Прошу, доверься ему. Расскажи все, что он захочет узнать.
— Я тебе доверяю, — сказал Юрий. — Но с какой целью я должен рассказывать о своих делах или о своих приключениях? Что вы получите от этого знания?
— Мы сумеем тебе помочь, — медленно произнес высокий, мягко качнув головой. — Сэмюэль утверждает, что люди из Таламаски пытаются тебя убить. Мне это трудно принять. Я всегда по-своему любил этот орден, Таламаску. Да, я стараюсь защититься от таких чувств, как и от всего, что может помешать мне на моем пути. Но люди Таламаски редко становились моими врагами… по крайней мере надолго. Кто пытался причинить тебе вред? Ты уверен, что эти злые люди действительно из самого ордена?
— Нет, не уверен, — покачал головой Юрий. — В общем, дело было так… Когда я был мальчишкой-сиротой, Таламаска пригрела меня. Если точно, это был Эрон Лайтнер. Сэмюэль знает этого человека.
— Я тоже, — сказал высокий.
— И всю мою сознательную жизнь я служил ордену, в основном разъезжая по разным местам, частенько выполняя задания, которых сам толком не понимал. Постепенно помимо моей воли клятвы верности ордену свелись к преданности Эрону Лайтнеру. Когда он приехал в Новый Орлеан, чтобы изучить некое семейство ведьм, что-то пошло не так. Это была семья Мэйфейр. Прежде чем меня лишили доступа к архивам ордена, я читал историю клана в старых записях. Именно от Роуан Мэйфейр и родился тот Талтос.
— А кто или что было его отцом? — спросил высокий.
— Это был человек.
— Смертный человек? Ты в этом уверен?
— Без сомнения. Но были и особые обстоятельства. Много-много поколений этого рода преследовал некий дух — и добрый, и злой. Этот дух овладел младенцем в утробе Роуан Мэйфейр, захватил его и поспособствовал необычному рождению. Тот Талтос появился из женщины взрослым, с душой целиком и полностью овладевшего им духа. В семье называли это существо Лэшером. Я не знаю какого-то другого его имени. А теперь это существо мертво.
Высокий мужчина был откровенно изумлен. Он с сочувствием качнул головой. Потом подошел к ближайшему креслу и сел, вежливо повернувшись лицом к Юрию и скрестив ноги в лодыжках так же, как это сделал Юрий. Он сидел очень прямо, словно никогда не стыдился необычности своего роста.
— От двух ведьм… — прошептал высокий.
— Точно, — кивнул Юрий.
— Ты говоришь — точно? Что это может означать?
— Есть генетические доказательства, их множество. У Таламаски есть все факты. Род ведьм несет в себе необычный набор генов в разных своих линиях. Гены Талтоса, которые при обычных обстоятельствах никогда бы не смогли возникнуть естественным образом и даже с помощью колдовства, соединились в двух линиях. Видимо, так Талтос и появился на свет.
Высокий мужчина улыбнулся. К удивлению Юрия, улыбка, осветившая лицо Эша, придала ему выражение нежности, очарования…
— Ты говоришь так же, как все в Таламаске, — сказал высокий. — Ты говоришь, как какой-нибудь римский священник. Ты говоришь так, словно родился не в эти времена.
— Ничего удивительного, я же учился по их латинским текстам, — ответил Юрий. — И та история, о Лэшере, восходит к шестнадцатому веку. Я все о нем прочитал, а заодно и историю той семьи — о том, как они все увеличивали свое богатство и могущество, и о том, как они втайне поддерживали отношения с тем духом, Лэшером. Я прочел сотни таких документов.
— Вот как?
— Но не историй о Талтосах, если ты об этом, — продолжил Юрий. — Я вообще ничего об этом не слыхал, пока не оказался в Новом Орлеане, пока двое членов ордена не погибли там, пытаясь освободить того Талтоса, Лэшера, от человека, который его убил. Но я не могу рассказывать эту историю.
— Почему? Я хочу знать, кто его убил.
— Когда я узнаю тебя лучше, когда ты ответишь мне таким же откровенным рассказом о себе.
— А в чем я могу признаться? Я Эшлер. Я Талтос. И прошло уже много веков, с тех пор как я видел хоть кого-то, принадлежащего к моему виду. А ведь были и другие. Я слышал рассказы о них, гонялся за ними и в нескольких случаях почти нашел их… Отметь, я говорю «почти». Но уже многие века я не прикасался к собственной плоти и крови, как любят говорить люди. Ни разу.
— Ты хочешь сказать, что очень стар. Наша жизнь и в сравнение не идет с твоей.
— Да, видимо, так, — согласился Эш. — Я, должно быть, стар. Как видишь, у меня уже появились седые волосы. Но откуда мне знать, насколько я стар, каким может быть мое угасание и сколько времени оно займет по человеческому счету? Когда я счастливо жил среди таких же, как я, то был слишком юн, чтобы выяснять, что мне понадобится для такого долгого одинокого пути. Господь не одарил меня сверхъестественной памятью. Как и все обычные люди, кое-что я помню абсолютно четко, а другие воспоминания полностью стерлись.
— Таламаска о тебе знает? — спросил Юрий. — Это главное, что ты должен мне сказать. Таламаска была делом всей моей жизни.
— Объясни, что от этого изменится?
— Как я уже говорил, Эрон Лайтнер отправился в Новый Орлеан. Эрон — специалист по ведьмам. Мы изучаем ведьм.
— И так понятно, — сказал карлик. — Давай поподробнее.
— Тише, Сэмюэль, следи за своими манерами, — мягко, но серьезно произнес высокий.
— Не будь придурком, Эш, этот цыган уже почти влюбился в тебя!
Талтос был явно рассержен, но тут же покачал головой и сложил руки, как будто знал, как справляться с внезапно вспыхнувшим гневом.
Что до Юрия, он испытал очередное потрясение. Похоже, вся его жизнь теперь состояла из этого — из потрясений и открытий. Он был ошеломлен и задет, ибо понял, что уже испытывает к этому огромному существу теплые чувства, гораздо более теплые, чем к карлику, что было бы намного разумнее.
Юрий отвернулся, испытывая неловкость. Сейчас у него не было времени рассказать полную историю своей жизни — о том, как он подпал под влияние Эрона Лайтнера, и о той силе и власти, которые этот могучий человек частенько применял по отношению к нему. Он хотел сказать, что в этом нет ничего эротического. Но это было эротическим в той же мере, в какой бывает все и всегда.
Талтос холодно смотрел на маленького человека.
Юрий продолжил рассказ:
— Эрон Лайтнер отправился помочь Мэйфейрам в их бесконечной борьбе с Лэшером. Эрон понятия не имел, когда может появиться этот дух и что он собой представляет на самом деле. То, что некая ведьма призвала его в Доннелейте в тысяча шестьсот шестьдесят пятом году — да, это было известно, но больше — ничего. Когда эта тварь обрела плоть и после того как убила не счесть сколько ведьм, — только после этого Эрон Лайтнер увидел духа и услышал от него самого, что он был Талтосом и что некогда, во времена короля Генриха, имел тело и встретил свою смерть в Доннелейте, в горной долине, где и обитал, до тех пор пока та ведьма его не вызвала. Ничего такого не было в архивах Таламаски, известных мне. Прошло едва три недели, с тех пор как то существо было уничтожено. Но такого рода сведения могут содержаться в каких-то тайных бумагах, и кому-то о них известно. Как только в Таламаске узнали, что Лэшер, или как уж там следует его теперь называть, переродился, они принялись охотиться за ним, дабы использовать в собственных целях. Ради достижения цели они, пожалуй, могут спокойно убить несколько человек. Я не знаю. Я знаю только то, что Эрон не участвовал в их планах и чувствовал себя преданным. Потому я и спрашиваю, знают ли они о тебе. Ты представляешь собой часть знаний Таламаски? Если да, то эти знания держатся в глубокой тайне.
— И да и нет. Надеюсь, ты ни словом не солгал. Я прав?
— Эш, постарайся не говорить загадками, — проворчал карлик.
Он тоже откинулся назад, полностью вытянув свои короткие толстые ножки, и переплел пальцы на животе, на твидовом жилете. Ворот его рубашки был расстегнут. В глазах под тяжелыми веками вспыхнул огонек.
— Я всего лишь отметил это, Сэмюэль. Наберись терпения. — Высокий вздохнул. — И сам постарайся не говорить странных вещей.
Он произнес это с легким раздражением, а потом снова посмотрел на Юрия.
— Позволь мне ответить на твой вопрос, Юрий, — сказал он. Имя цыгана он произнес тепло и просто. — Люди в Таламаске сейчас, возможно, ничего не знают обо мне. Понадобились бы немалые усилия, чтобы раскопать в их архивах истории о нас, если такие документы действительно существуют до сих пор. Я никогда не мог до конца понять, почему этим знаниям, хранящимся в файлах ордена, как они теперь это называют, придается столь большое значение. Однажды, много веков назад, я прочитал один такой манускрипт и хохотал без конца над тем, что было в нем написано. Но в те времена все письменные языки выглядели для меня примитивными и трогательными. А некоторые таковыми и остались.
Юрий завороженно слушал. Карлик, конечно же, был прав: Юрий подпал под обаяние этого существа и уже утратил здоровое нежелание доверять ему. Но ведь именно это и свидетельствует о влюбленности: полный отказ от привычных чувств отстраненности и недоверия и следующее за ним восторженное восприятие.
— И какой именно язык не заставляет тебя смеяться? — спросил Юрий.
— Современный жаргон, — ответил высокий. — И реализм в литературе, и газетные статьи, полные разговорных выражений. В разговорном языке часто полностью отсутствует простота. Он растерял грамматическую правильность и вместо того увлекся чрезмерной краткостью. И когда люди пишут в нынешние времена, это иной раз похоже на свист в сравнении с песнями, которые пели прежде.
Юрий засмеялся:
— Думаю, ты прав. Но это не относится к документам Таламаски.
— Да. Как я и объяснял, они мелодичны и забавны.
— Но есть ведь документы и документы. Значит, ты не думаешь, что сейчас они знают о тебе?
— Я абсолютно совершенно уверен, что они обо мне не знают, и из того, что ты рассказал, становится совершенно ясно, что они и не могут знать обо мне. Но продолжай. Что случилось с этим Талтосом?
— Они попытались его забрать — и погибли при этом. Тот человек, что убил Талтоса, убил и людей Таламаски. Однако, прежде чем умереть, эти люди, искавшие Талтоса, чтобы завладеть им, если так можно выразиться, дали понять, что у них есть Талтос женского рода и что они уже несколько веков искали мужского представителя, чтобы свести их вместе. Они признались, что это главная цель ордена. Думаю, что им это нужно для воплощения каких-то противозаконных тайных замыслов. И это буквально деморализовало Эрона Лайтнера.
— Понимаю почему.
— Тот Талтос, Лэшер, как будто и не удивился этому, — продолжил Юрий. — Он словно давно обо всем догадался. Уже в его прежних перерождениях Таламаска пыталась вытащить его из Доннелейта, может, как раз для того, чтобы свести с той женщиной. Но он им не доверял и не пошел с ними. В те дни он был священником. И люди верили, что он святой.
— Святой Эшлер… — мрачновато произнес карлик, и его голос прозвучал как будто не из скопления морщин на лице, а откуда-то изнутри тела. — Святой Эшлер, который всегда возвращается.
Высокий слегка склонил голову, взгляд его ореховых глаз медленно скользил взад и вперед по ковру, как если бы он изучал роскошный восточный орнамент. Не поднимая головы, он посмотрел на Юрия, и темные брови уронили тень на глаза.
— Святой Эшлер, — печально произнес он.
— Ты и есть тот человек?
— Я не святой, Юрий. Ничего, если я буду звать тебя просто по имени? Давай не говорить о святых, если ты не против…
— Конечно, зови меня Юрием. А я буду звать тебя Эшем. Но суть в том, тот ли ты персонаж или нет. Тот, кого они называли святым. Ты ведь говоришь о столетиях! А мы сидим тут, в этой вот гостиной, где потрескивает огонь. В дверь уже стучит официант: закуски доставлены… Ты должен мне рассказать. Я не смогу защититься от своих братьев из Таламаски, если ты мне не расскажешь и не поможешь понять, что происходит.
Сэмюэль соскользнул с кресла и направился к прихожей.
— Пожалуйста, уйди в спальню, Юрий. Скройся с глаз.
Он с важным видом прошел мимо Юрия.
Юрий встал — в плече на мгновение вспыхнула острая боль — и направился в спальню. Он закрыл за собой дверь и как будто провалился в тишину и покой. Задернутые занавеси на окнах едва пропускали утренний свет. Юрий взялся за телефон, быстро набрал номер прямой связи, а следом — код Соединенных Штатов.
А потом он заколебался, чувствуя себя совершенно не в состоянии произнести ту оберегающую ложь, которую должен был сказать Моне, горя желанием поговорить с Эроном и рассказать ему все, что узнал, и боясь, что ему вот-вот помешают дозвониться.
На пути из Шотландии он несколько раз оказывался у телефонов-автоматов и точно так же мучился, но карлик сразу же приказывал ему немедленно вернуться в машину.
Что же сказать его любимой малышке? Сколько он сможет сказать Эрону за те мгновения, что будут в их распоряжении?
Юрий торопливо набрал код Нового Орлеана и номер телефона в особняке Мэйфейров на углу Сент-Чарльз-авеню и Амелия-стрит и ждал, внезапно встревожившись из-за того, что в Америке могла быть глубокая ночь, и тут же сообразив, что так оно и есть…
Грубая, ужасная ошибка, не оправданная обстоятельствами. Но ему кто-то ответил. Это был голос, который он знал, но не смог вспомнить, кому он принадлежит.
— Я звоню из Англии, — сказал Юрий. — Приношу извинения. Я пытаюсь связаться с Моной Мэйфейр. Надеюсь, я не разбудил весь дом.
— Юрий? — спросила женщина.
— Да, — признался он, не слишком удивившись тому, что женщина узнала его голос.
— Юрий, Эрон Лайтнер мертв, — сказала женщина. — Я Селия, кузина Беатрис. Кузина Моны. Эрона убили.
Последовала долгая пауза. Юрий застыл и утратил дар речи. Он не думал, ничего не представлял и не делал никаких выводов. Все его тело охватил чудовищный, холодный страх — страх перед тем, что несли с собой те слова… Он никогда, никогда больше не увидит Эрона, им никогда больше не доведется поговорить друг с другом… Он и Эрон… Эрон ушел навсегда…
Он попытался что-то сказать, но не смог и лишь бессмысленно шевелил рукой, крутя телефонный провод.
— Мне очень жаль, Юрий. Мы тревожились за тебя. Мона очень тревожилась. Ты где? Ты можешь позвонить Майклу Карри? Я тебе дам номер.
— Все в порядке, — чуть слышно ответил Юрий. — Его номер у меня есть.
— Мона сейчас там, Юрий. В том доме. Они очень хотят знать, где ты, как у тебя дела и как с тобой связаться.
— Но Эрон… — умоляющим тоном произнес Юрий, не в силах сказать что-то еще. Собственный голос показался ему жалким. Он не мог вынести груз чувств, свалившихся на него: все поплыло перед глазами, он потерял равновесие, ощущение собственного «я»… — Эрон…
— Его намеренно убили. Какой-то человек сбил его машиной. Он шел из отеля «Поншатрен», где оставил Беатрис с Мэри-Джейн Мэйфейр. Они устроили Мэри-Джейн Мэйфейр в отеле. Беатрис как раз собиралась выйти на улицу, когда услышала шум. Они с Мэри-Джейн своими глазами все видели. Машина переехала Эрона несколько раз.
— Так это было настоящее убийство, — пробормотал Юрий.
— Именно так. Полиция поймала человека, который это сделал. Какой-то бродяга. Его просто наняли, но он не знает человека, заплатившего ему. Пять тысяч долларов наличными за то, чтобы он убил Эрона. Он неделю пытался это сделать. И уже потратил половину денег.
Юрию захотелось опустить трубку. Не в силах продолжать разговор, он провел языком по верхней губе, а потом решительно заставил себя говорить:
— Селия, пожалуйста, скажи Моне Мэйфейр и Майклу Карри, что я в Англии и мне ничто не грозит. Я буду очень осторожен и скоро с вами свяжусь. И передай мои соболезнования Беатрис Мэйфейр. Я… Я всех вас люблю.
— Я им скажу.
Юрий повесил трубку телефона. Если Селия и добавила что-то еще, он этого не слышал. Вокруг было тихо. Мягкие пастельные тона спальни на мгновение успокоили Юрия. Слабый свет падал на зеркало. И в комнате пахло чистотой.
Отчужденность, отсутствие веры в счастье или в людей. Рим. Появляется Эрон… Эрона стерли из жизни… Не только из прошлого, но прежде всего из настоящего и из будущего.
Юрий не знал, как долго он так простоял.
Ему уже начало казаться, что он прирос к этому месту. Он знал, что Эш, высокий, входил в комнату, но не стал отгонять Юрия от телефона.
И глубокого, ужасного горя Юрия внезапно, а может быть, и зловеще, коснулся теплый, сочувственный голос этого человека.
— Почему ты плачешь, Юрий? — с поистине детской простотой спросил он.
— Эрон Лайтнер мертв, — ответил Юрий. — Я не позвонил ему, не сказал, что меня пытались убить. Я должен был ему об этом сообщить. Должен был предостеречь его…
От двери донесся слегка скрипучий голос Сэмюэля:
— Он знал, Юрий. Он знал. Ты же мне рассказывал, что он тебя предупреждал, не советовал сюда возвращаться, говорил, что за ним могут прийти в любой момент.
— Ох, но я…
— Не вини себя, мой юный друг, — сказал Эш.
Юрий почувствовал, как огромные паучьи руки нежно сжали его плечи.
— Эрон… Эрон был мне отцом, — монотонно заговорил Юрий. — Эрон был мне братом. Эрон был моим другом…
В его душе бурлило чувство вины, и горе, и острый, ужасающий страх смерти, ставший невыносимым. Ему казалось невозможным, что этот человек исчез, полностью исчез из его жизни, из жизни вообще, но постепенно это стало казаться все более и более возможным, потом реальным, а потом окончательным.
Юрий как будто снова стал мальчишкой, очутился в родной деревне в Югославии, стоял у кровати, на которой лежало мертвое тело матери. Тогда он в последний раз испытал такую же невыносимую боль, как сейчас. Он стиснул зубы, боясь, что разрыдается не по-мужски, а то и закричит.
— Его убила Таламаска, — сказал Юрий. — Кто еще мог такое сделать? Лэшер… Талтос, он ведь уже мертв. Он такое совершить не мог. Все эти убийства на их совести. Талтос убивал женщин, но он не убивал мужчин. Это сделала Таламаска.
— А Талтоса убил Эрон? — спросил Эш. — Он и был отцом?
— Нет. Но он любил одну женщину, и теперь, наверное, ее жизнь тоже разрушена.
Ему хотелось запереться в ванной комнате. Он плохо представлял, что собирается там делать. Может быть, просто сесть на мраморный пол, прижав колени к груди, и поплакать…
Но два странных существа не позволили ему этого. Тревожась и опасаясь за него, они отвели Юрия обратно в гостиную, усадили на диван. Высокий был особенно осторожен, стараясь не задевать раненое плечо Юрия, а маленький человек бросился готовить чай. Он принес Юрию печенье и пирожное на тарелке. Скудная еда, но очень соблазнительная.
Юрию казалось, что огонь в камине горит слишком сильно. Его пульс ускорился. Он почувствовал, что покрывается потом, снял плотный свитер, бесцеремонно стянув его через голову, причинив себе острейшую боль, и лишь тогда сообразил, что именно делает. А еще через мгновение до него дошло, что под свитером у него ничего нет, и теперь он сидел с обнаженной грудью, держа свитер в руках. Он откинулся назад и прижал свитер к груди, ощущая неловкость от своей наготы.
Потом он услышал какой-то негромкий звук. Маленький человек принес ему белую рубашку, все еще в пакете из прачечной. Юрий взял ее, открыл пакет, расстегнул пуговицы и надел рубашку. Рубашка оказалась непомерно велика ему. Должно быть, она принадлежала Эшу. Но Юрий закатал рукава, застегнул несколько пуговиц и был рад тому, что снова прикрыл тело. Рубашка уютно прильнула к коже, будто мягкая пижама. Свитер лежал на ковре. Юрий видел прилипшую к нему траву, веточки и комочки земли.
— И я думал, что вел себя так благородно, — сказал он, — потому что не звонил ему, не беспокоил, хотел залечить рану и встать на ноги, до того как сообщу обо всем, смогу его заверить, что все в порядке.
— Но зачем Таламаске убивать Эрона Лайтнера? — спросил Эш.
Он вернулся в свое кресло и теперь сидел, зажав ладони между коленями. И снова он держал спину прямо и выглядел очень красивым.
Боже, Юрий чувствовал себя так, словно на время потерял сознание и теперь видел все в первый раз. Он отметил простой черный ремешок на запястье Эша и золотые часы на этом ремешке, с обычными цифрами. Он увидел рыжеволосого горбуна, стоявшего у окна, которое он с треском открыл, потому что огонь в камине буквально ревел. Он ощутил ледяное касание ветра, ворвавшегося в комнату. Он увидел, как взвивается и шипит пламя.
— Юрий, зачем? — снова спросил Эш.
— Не могу ответить. Я надеялся, что мы ошибаемся, что они не настолько приложили к этому руку и не убивали невинных людей. Утверждение, что они якобы заполучили женщину, которую всегда искали, мы считали не более чем нелепой ложью. Я просто не в силах думать о такой мизерной цели. Ох, я совсем не хотел тебя оскорбить…
— Конечно нет.
— Я хочу сказать, что всегда считал их намерения высокими, весь их путь столь чистым… Думал, что это орден ученых, которые ведут записи и занимаются наблюдением, но никогда не позволяют себе самонадеянно вторгаться в то, за чем наблюдают… Исследователи сверхъестественного. Каким же дураком я был! Они убили Эрона, потому что он обо всем знал. И потому же они должны убить меня. Они должны дать ордену возможность снова заняться обычными делами, чтобы ничто его не тревожило. Должно быть, они следят за Обителью. Должно быть, они боятся меня, хотят любыми средствами не допустить, чтобы я там появился. Должно быть, они и телефоны прослушивают. Я не смог бы позвонить туда, или в Амстердам, или в Рим, если бы захотел. Они перехватили бы любой посланный мною факс. Они никогда не ослабят эту слежку и не перестанут искать меня, до самой моей смерти… Но тогда кто это сделает? Кто расскажет людям? Кто откроет ужасную тайну братьям и сестрам, сообщит, что этот орден — зло… Что старые максимы Католической церкви, возможно, всегда были правдой… Все, что сверхъестественно и исходит не от Бога, — зло. Найти Талтоса мужского рода! Свести его с той женщиной…
Юрий поднял голову. Лицо Эша было печальным. Сэмюэль, прислонившись к уже закрытому окну, тоже, насколько можно было судить по его морщинистому лицу, был грустен и встревожен.
«Успокойся, — сказал себе Юрий, — следи за своими словами. Не надо впадать в истерику».
И он продолжил:
— Ты, Эш, говоришь о столетиях так, как другие говорят о годах. А значит, и та женщина, что в Таламаске, могла прожить уже много веков. Может, это всегда и было единственной целью — протянуть дальше ту паутину, что исходит из темных веков, паутину зла настолько извращенного, что современные мужчины и женщины даже понять это не могут! Но это же слишком просто: все эти глупые члены ордена ищут одно-единственное существо — Талтоса, существо, которому легко можно найти пару, скрестить их, чтобы его вид быстро распространился по миру… Интересно, что придает такую уверенность в себе всем этим невидимым и безымянным тайным старшинам ордена, столь убежденным, что они…
Юрий умолк. Ему такое никогда не приходило в голову. Ну конечно. Разве ему случалось когда-нибудь оказываться в одной комнате с древним существом, которое не было человеком? А теперь такое произошло. И кто может сказать, сколько еще представителей этого вида живут в этом маленьком уютном мире, ходят по улицам среди людей, занимаются собственными делами? Талтос. Вампир. Старый карлик, с собственным счетом времени, обидами и историей…
Как тихо они оба сидят. Может, они решили дать ему высказаться до конца?
— Знаете, что бы мне хотелось сделать? — заговорил Юрий.
— Что? — спросил Эш.
— Поехать в Амстердамскую обитель и убить старшин. Но это едва ли возможно. Не думаю, что я сумею их найти. Не думаю, что они действительно в Обители в Амстердаме или что они вообще когда-то там были. Я не знаю, кто они, что собой представляют. Сэмюэль, мне хотелось бы сейчас взять такси. Я должен поехать домой, здесь, в Лондоне. Должен повидать братьев и сестер.
— Нет, — ответил Сэмюэль. — Они тебя убьют.
— Они не могут быть все в это замешаны! Это моя последняя надежда. Думаю, мы жертвы всего нескольких человек. А теперь, пожалуйста, я хочу поехать за город, в Обитель, быстро пройти туда, пока никто не сообразил, застать братьев и сестер врасплох и заставить их слушать. Поймите, я должен это сделать! Я должен их предостеречь! Ведь Эрон мертв!
Юрий замолчал. Он вдруг осознал, что пугает двух этих странных друзей. Маленький человек снова карикатурно сложил руки — слишком короткие для его широкой груди Складки кожи на его лбу как будто изображали неодобрение. Эш просто смотрел на Юрия, не хмурясь, но явно тревожась.
— Да вам-то что до этого? Вам обоим?! — внезапно воскликнул Юрий. — Да, ты спас мне жизнь, когда меня подстрелили в горах. Но никто тебя об этом не просил! Зачем? Что я для вас обоих значу?
Сэмюэль негромко хмыкнул, как будто говоря: «На такое и отвечать не стоит».
Но Эш мягко ответил:
— Может, мы тоже цыгане, Юрий.
Юрий промолчал, не веря словам этого человека. Он ничему не верил, только тому, что Эрон мертв. Он представил себе Мону, маленькую рыжеволосую ведьму. Он видел ее удивительное маленькое личико и пышное облако рыжих волос. Он видел ее глаза. Но он ее не ощущал. И ему всем сердцем хотелось, чтобы она оказалась здесь, рядом.
— Ничего, ничего у меня нет… — прошептал он.
— Юрий, — заговорил Эш, — прошу, прислушайся к моим словам. Таламаска была основана не для поисков Талтоса. В этом ты можешь мне поверить на слово. И хотя я ничего не знаю о старшинах ордена в эти дни и в этом веке, я знал их в прошлом. Нет, Юрий, у них не было Талтоса, и я не могу поверить в то, что он есть у них сейчас. Знаешь, какими они бывают, женщины нашего вида?
Эш говорил неторопливо и негромко, но в его голосе слышалась сила.
— Женщина-Талтос так же своенравна и непосредственна, как и мужчина, — продолжил Эш. — Женщина сразу бы отправилась к тому существу, Лэшеру. Женщину, которая живет среди одних только женщин, было бы просто не удержать. И зачем посылать смертных людей, чтобы захватывать такой приз и такого врага? Я понимаю, что выгляжу не слишком устрашающим, но тебя могла бы очень удивить моя история. Так что успокойся: орден вовсе не одурачил твоих братьев и сестер. Но я уверен, что в своих рассуждениях ты попал в точку. Не старшины извратили те цели, ради которых возникла Таламаска, хотя кто-то и мог гоняться за тем существом, Лэшером. Это какая-то небольшая группа членов ордена, узнавшая о тайнах древнего вида.
Эш умолк. Это было похоже на то, как если бы в воздухе внезапно перестала звучать музыка. Но он продолжал внимательно смотреть на Юрия. Взгляд был открытым и терпеливым.
— Должно быть, ты прав, — негромко откликнулся Юрий. — Если нет, мне этого не вынести.
— Мы можем и сами узнать правду, — сказал Эш. — Мы втроем. И честно говоря, хотя я сразу, едва встретив тебя, решил о тебе позаботиться и мог бы помочь просто потому, что ты дружественное существо, и потому что мое сердце влечет к твоему, я должен тебе помочь по другой причине. Я помню то время, когда Таламаски еще не было. Я помню время, когда это был всего один человек. Я помню, когда у него в катакомбах хранилась библиотека не больше вот этой комнаты. Я помню, как их стало двое, потом трое, потом пятеро, а потом уже десять. Я помню все это, и помню тех, кто собрался вместе и основал орден. Я знал и любил их всех. И конечно, моя собственная тайна, моя собственная история сокрыта где-то в их записях, в тех записях, которые теперь переводят на современные языки и хранят в электронном виде.
— Он, собственно, говорит о том, — заявил Сэмюэль, хрипло, медленно, с раздражением, — что мы не хотим, чтобы Таламаска была ниспровергнута. Мы не хотим, чтобы изменилась ее суть, природа. Таламаска слишком многое знает о нас, чтобы можно было такое стерпеть. Она знает слишком много о слишком многих вещах. Для меня дело даже не в преданности. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.
— А я как раз говорю о преданности, — возразил Эш. — Я говорю о любви и благодарности. Я говорю о многом.
— Да, теперь я это понимаю, — кивнул Юрий.
Он чувствовал, что его одолевает усталость — неизбежный финал эмоциональной бури, невероятного спасения. Свинцовая усталость, неодолимое желание заснуть.
— Если они знают обо мне, — тихо произнес Эш, — то наверняка та маленькая группа придет за мной, так же как они пришли за Лэшером. — Он чуть заметно шевельнул рукой, как бы подтверждая неизбежное. — Человеческие существа и раньше такое делали. Любая великая библиотека тайн опасна. Любая часть тайных знаний может быть украдена.
Юрий заплакал. Беззвучно. Но слезы не пролились. Они только наполнили влагой его глаза. Он уставился на чашку с так и не выпитым чаем. А теперь чай остыл. Юрий взял льняную салфетку, развернул ее и промокнул глаза. Салфетка была слишком грубой для этого, но ему было наплевать. Его манили сладости, что лежали на тарелке, но он не хотел их есть. После смерти казалось неправильным их есть.
Эш продолжил:
— Я не хочу стать ангелом-хранителем Таламаски. И никогда этого не хотел. Но в прошлом уже случались времена, когда ордену угрожали. Я не желаю увидеть, как орден пострадает или будет уничтожен, если смогу это предотвратить.
— Юрий, — заговорил Сэмюэль, — может быть множество причин, побудивших банду отступников из Таламаски попытаться поймать Лэшера. Подумай, каким он мог бы стать трофеем! А возможно, те человеческие существа, которые могли захватить Талтоса, действовали отнюдь не по примитивным причинам. Они не люди науки, или магии, или религии. Они даже не ученые. Но они могли бы обладать столь редким и удивительным существом. Они могли бы рассматривать его, разговаривать с ним, изучать его и познавать. И даже заставить размножаться — под их пристальным наблюдением, конечно.
— А возможно, просто разрезать его на части, — добавил Эш. — И как ни печально, могли бы втыкать в него иглы, чтобы проверить, закричит ли он.
— Да, в этом определенно есть смысл, — согласился Юрий. — Заговор на стороне. Отступники или обычные наблюдатели. Я устал. Мне необходимо выспаться, в постели. Не знаю, почему я наговорил вам столько ужасного.
— Я знаю, — сказал карлик. — Твой друг мертв. А меня там не было, чтобы спасти и его тоже.
— Тот человек, что хотел тебя убить… Ты его убил? — спросил Юрия Эш.
Ответил ему Сэмюэль:
— Нет, его убил я. Вообще-то, ненамеренно. Достаточно было столкнуть его с утеса или позволить сделать еще один выстрел в цыгана. Должен признать, я запросто мог бы такое сделать, потому что мы с Юрием еще и словом не обменялись. Но этого и не понадобилось. Был человек, который навел ружье на другого человека. Мертвое тело в горной долине. Хочешь его поискать? Маленький народ, скорее всего, оставил его там, где оно упало.
— Да, это на них похоже, — кивнул Эш.
Юрий промолчал. Он смутно понимал, что ему следовало бы найти то тело, осмотреть его, забрать документы. Но это было невозможно, учитывая его рану и ужасающе крутой склон. Было нечто в том, что труп навсегда исчез в дикой горной долине, в Доннелейте, и в том, что Маленький народ оставил его там гнить.
Маленький народ.
Даже когда Юрий уже падал, его глаза продолжали видеть на маленьком пятне травы внизу крошечных мужчин, танцующих, как множество изогнутых современных Румпельштильцхенов. Свет факелов стал последним, что он заметил перед тем, как потерял сознание.
Когда Юрий открыл глаза и увидел Сэмюэля, своего спасителя, с оружейной перевязью и пистолетом и с лицом настолько изможденным и старым, что оно казалось переплетением древесных корней, первой его мыслью было: «Они пришли, чтобы убить меня. Но я все-таки их видел. Хотелось бы мне рассказать об этом Эрону. Маленький народ. Я его видел».
— Это некая группа вне Таламаски, — сказал Эш, внезапно отрывая Юрия от нежеланных грез, возвращая в их маленькую компанию. — Не внутри ордена.
«Талтос, — подумал Юрий, — теперь я увидел и Талтоса. Я сижу в одной комнате с существом, которое и есть настоящий Талтос».
Если бы честь ордена осталась незапятнанной, если бы боль в плече не напоминала ему каждое мгновение о грязном насилии и предательстве, заполнившем его жизнь, как это было бы важно — увидеть Талтоса… Но эта картина имела свою цену, разве не так? «За все нужно платить», — как-то раз сказал ему Эрон. А теперь ему уже никогда не придется обсудить это с Эроном.
— Откуда тебе знать, что эта группа не внутри Таламаски? — слегка язвительно поинтересовался Сэмюэль.
Сейчас Сэмюэль совершенно не был похож на того карлика, каким был в ту ночь, в рваной кожаной куртке и бриджах. Когда, сидя у костра, Сэмюэль пересчитывал патроны, заполнял ими пустые места в своем патронташе и пил виски, снова и снова предлагая его Юрию, он походил на отвратительную жабу. Юрий был пьян, как никогда. Но тогда это было ему на пользу.
«Румпельштильцхен», — вслух подумал тогда Юрий.
А маленький человек сказал: «Можешь звать меня так, если тебе нравится. Меня и похуже называли. Но вообще, мое имя Сэмюэль».
«На каком языке они поют? — спросил Юрий и добавил про себя: — И когда уже они перестанут петь под свои барабаны?»
«Это наш собственный язык. А теперь помолчи. Ты сбиваешь меня со счета».
Сейчас маленький человек, одетый в обычный костюм, удобно устроился в мягком кресле и с нетерпением уставился на необыкновенно гибкого гиганта.
А Эш не спешил отвечать.
— Да, — сказал Юрий, желая скорее отвлечься от воспоминаний, чем высказаться. — Что заставляет тебя думать, будто это группа вне Таламаски? «Забыть холод, и тьму, и барабаны… И приводящую в ярость боль раны».
— Уж очень топорно и грубо все сделано, — ответил наконец Эш. — Выстрел из ружья. Машина, въезжающая на тротуар, чтобы сбить Эрона Лайтнера. Существует множество способов так убить человека, что никто ничего не заметит. Ученые это знают. Исследуя жизнь ведьм, чародеев и прочих представителей темного мира, они многое узнали. Нет. Им не было нужды отправляться в горную долину и преследовать человека, как в игре. Это просто невозможно.
— Эш, ружье теперь обычное оружие в глене, — насмешливо произнес Сэмюэль. — И почему бы чародеям не воспользоваться ружьями, если ими пользуется Маленький народ?
— В горной долине это всего лишь игрушка, Сэмюэль, — спокойно сказал Эш. — И ты это знаешь. А люди Таламаски не чудовища, за которыми охотятся и шпионят и которые должны прятаться от мира в диких краях, а когда их замечают, вселять страх в человеческие сердца. — Помолчав, Эш продолжил рассуждать: — Нет, эта угроза возникла не среди старшин Таламаски. Произошло худшее из того, что можно представить: какие-то люди извне, небольшая группа, случайно получили определенную информацию и сразу ей поверили. Книги, компьютерные диски… Кто знает… Может быть, эти тайны им даже продал кто-то из слуг…
— Тогда мы должны им казаться просто детьми, — сказал Юрий. — Вроде тех монахов и монахинь, которые вводят в компьютеры наши записи, архивы, концентрируя древние тайны в базах данных.
— Кто произвел на свет Талтоса? Кто был его отцом? И кто убил его? — неожиданно резко задал вопросы Эш. — Ты мне говорил, что расскажешь, если я сам что-то тебе расскажу. А что я еще могу сказать? Я уже и так открылся. Кто смог стать отцом Талтоса?
— Его зовут Майкл Карри, — ответил Юрий. — И они, наверное, попытаются убить и его.
— Нет, это было бы им не на руку, — возразил Эш. — Наоборот, они захотят получить от него еще потомство. Та ведьма, Роуан…
— Она больше не может иметь детей, — покачал головой Юрий. — Но есть другие. Целое семейство. И есть там одна настолько сильная, что даже…
Голова Юрия тяжело склонилась. Он поднял руку, прижал ладонь ко лбу и почему-то огорчился из-за того, что ладонь у него теплая. Он наклонился вперед, но от этого его затошнило. Юрий медленно выпрямился, стараясь никак не потревожить плечо, и зажмурил глаза. Он не глядя сунул руку в карман штанов, достал свой маленький кошелек и открыл его.
Из потайного кармашка он выудил небольшую школьную фотографию Моны, очень яркую. Фотографию его малышки — с улыбкой, с ровными белыми зубами, с гривой жестких и прекрасных рыжих волос. Ведьма-дитя, любимая ведьма, без всяких сомнений — ведьма.
Юрий снова промокнул салфеткой глаза, губы. Его рука так сильно дрожала, что милое личико Моны расплывалось.
Юрий видел, как длинные тонкие пальцы Эша коснулись края фотографии. Талтос стоял над ним, протянув вперед одну руку, а другой опираясь о спинку дивана. Он взял снимок и молча всмотрелся в него.
— Она из того же рода, что и мать Талтоса? — тихо спросил Эш.
Юрий внезапно вырвал у него фотографию и крепко прижал к груди. Его снова тошнило, и боль в плече на мгновение парализовала его.
Эш вежливо отодвинулся и подошел к камину. Огонь каким-то образом сразу утих. Эш остановился, положив руки на каминную полку. Спина у него была очень прямой, осанка почти военной, темные длинные волосы волнами лежали на воротнике, совершенно скрывая шею. Со своего места Юрий не видел седых волос, лишь очень темные вьющиеся пряди с коричневатым отливом.
— Значит, они попытаются добраться до нее, — сказал Эш, застыв в неподвижности, но немного повысив голос. — Постараются заполучить или ее, или другую ведьму из этой семьи.
— Да, — согласился Юрий. Он был изумлен до безумия. Как он мог подумать, что не любит ее? Как она могла столь внезапно от него отстраниться? — Они постараются заполучить ее. О боже, но мы же сами дали им преимущество… — сказал он, только теперь все полностью осознав. — Боже милостивый, мы же сыграли им на руку! Компьютеры! Архивы! Вот что произошло в ордене!
Он встал. Плечо пульсировало болью. Но ему было плевать. Он все еще крепко прижимал фотографию ладонью к рубашке.
— Что значит — «сыграли им на руку»? — спросил Эш, поворачиваясь, и отсветы огня упали на его лицо так, что глаза показались почти такими же зелеными, как у Моны, а галстук стал похож на темное кровавое пятно.
— Генетические тесты! — ответил Юрий. — Во избежание появления на свет нового Талтоса вся семья должна пройти проверку, чтобы не случилось больше пары «ведьма — маг». Неужели не понимаешь? Все сведения собраны воедино: генетические, генеалогические, медицинские. Из этих записей должно быть ясно, кто является сильной ведьмой, а кто — нет. Боже мой, они узнают, кто им нужен! Они будут знать это лучше, чем тот глупый Талтос! В этом знании они получат оружие, какого у него никогда не было. Он ведь пытался спариться со многими женщинами… И убивал их. Каждая умирала, не дав ему того, что он хотел, — ребенка женского пола. Но…
— Можно мне еще раз посмотреть на фото той юной рыжеволосой ведьмы? — робко спросил Эш.
— Нет! Нельзя! — Кровь прилила к лицу Юрия. Он ощутил влагу на плече. Он разбередил рану. У него была лихорадка. — Нельзя, — повторил он, уставившись на Эша.
Эш промолчал.
— Пожалуйста, не проси меня, — продолжал Юрий. — Ты мне нужен, мне очень нужна твоя помощь, но не проси снова показать ее лицо, не сейчас.
Они глянули друг другу в глаза. Потом Эш кивнул:
— Хорошо. Конечно, я не должен об этом просить. Но любить ведьму так сильно очень опасно. Ты ведь это знаешь, да?
Юрий не ответил. В одно мгновение он по-настоящему понял все: что Эрон мертв, что Мона вскоре может оказаться в беде, что почти все, что он когда-то любил или о чем заботился, отобрано у него, почти все, что ему осталась, лишь слабая надежда на счастье, удовлетворение или радость… И что он был слишком слаб, утомлен и болен, чтобы еще о чем-то думать, что ему необходимо лечь в постель в соседней комнате, в которую он не осмеливался даже заглянуть, — в первую настоящую постель за все время, что прошло после того, как его ударила пуля, едва не убив… Он знал, что никогда, никогда не должен показывать фотографию Моны вот этому существу, что стояло напротив и смотрело на него с обманчивой мягкостью и терпением. Он знал, что он, Юрий, мог просто упасть сейчас там, где стоял…
— Идем, Юрий, — с грубоватой нежностью сказал Сэмюэль, подходя к нему своей обычной неровной походкой и протягивая толстую руку с искривленными пальцами. — Идем, я отведу тебя в кровать. Поспи. А когда проснешься, мы будем здесь и принесем какой-нибудь горячий ужин.
Юрий позволил отвести себя к двери спальни. Но что-то его остановило, заставило воспротивиться маленькому человеку, который был так же силен, как любой мужчина нормального роста. Юрий поймал себя на том, что оглядывается на высокого, стоящего у камина.
Потом он вошел в спальню и, к собственному удивлению, буквально рухнул на кровать. Маленький человек снял с него ботинки.
— Извини… — пробормотал Юрий.
— Да не беспокойся ты, — ответил маленький человек. — Укрыть тебя одеялом?
— Нет, здесь тепло. И спокойно…
Юрий услышал, как тихо хлопнула дверь, но глаз не открыл. Он уже ускользнул вдаль, прочь от всего, и в реальности сна, захватившей его и потрясшей, увидел Мону, сидевшую на ее собственной кровати и манившую его к себе. Волосы между ее ногами были рыжими, но темнее, чем на голове.
Юрий открыл глаза. На мгновение он ощутил лишь охватившую его темноту, тревожащее отсутствие света, который должен был быть здесь. Потом, постепенно, он осознал, что рядом с ним стоит Эш и смотрит на него сверху вниз. В приступе инстинктивного страха и отвращения Юрий застыл, и его глаза остановились на длинном шерстяном пальто Эша.
— Я не собирался забирать тот снимок, пока ты спишь, — шепотом произнес Эш. — Не беспокойся. Я пришел, чтобы сказать тебе, что должен этой ночью отправиться на север, навестить ту горную долину. Вернусь завтра и хочу найти тебя здесь, когда приеду.
— Я поступил не слишком умно, да? — спросил Юрий. — Показав тебе ее лицо. Я был дураком.
Он все еще смотрел на темную шерстяную ткань. А потом увидел прямо перед своим лицом белые пальцы правой руки Эша. Юрий медленно повернулся и посмотрел вверх. Близость большого лица высокого человека привела его в ужас, но он не издал ни звука, а лишь пристально посмотрел в глаза, вглядывавшиеся в него с откровенным любопытством, а потом перевел взгляд на огромный рот.
— Кажется, я схожу с ума, — сказал Юрий.
— Нет, не сходишь, — ответил Эш. — Но с этого момента ты должен стать умнее. Спи. Не бойся меня. И оставайся здесь, в безопасности, с Сэмюэлем, пока я не вернусь.

Глава 4

Морг был маленьким, грязным и состоял из четырех тесных помещений со старой белой кафельной плиткой на стенах и полу, с ржавыми стоками и скрипучими металлическими столами.
Роуан подумала, что такое может быть только в Новом Орлеане. Только здесь могут позволить тринадцатилетней девочке войти в морг, увидеть тело и заплакать.
— Выйди отсюда, Мона, — велела она. — Дай мне осмотреть Эрона.
Ноги у нее дрожали, а руки и того пуще. Это было похоже на старую медицинскую шутку: ты сидишь почти парализованный, скрюченный, и кто-то спрашивает: «А чем ты зарабатываешь на жизнь?» — а ты отвечаешь: «Я не-не-нейрохирург!»
Роуан оперлась о стол левой рукой и подняла простыню, накрывавшую тело. Машина не задела лицо. Это действительно был Эрон.
Морг не место, где можно было выразить Эрону почтение, вспомнить его бесконечную доброту и тщетные попытки помочь ей. Возможно, лишь один образ, вспыхнувший ярко, мог заслонить собой грязь, вонь и ужасный вид некогда достойного тела, превратившегося в бесформенную груду на испачканном столе.
Эрон Лайтнер на похоронах ее матери. Эрон Лайтнер берет ее за руку и помогает пройти сквозь толпу абсолютно незнакомых людей туда, где собралась ее родня, приблизиться к гробу матери. Эрон, понимающий, что это именно то, чего хотела Роуан и что должна была сделать, — взглянуть на любовно подкрашенное и надушенное тело Дейрдре Мэйфейр.
Но никакая косметика не коснулась мужчины, что лежал здесь, недостижимый и абсолютно безразличный, его сверкающих седых волос — символа мудрости, всегда сочетавшейся с необычным жизнелюбием. Светлые глаза Эрона оставались открытыми, но были, безусловно, мертвы. Его губы расслабились, приняв, наверное, более естественные очертания, говорившие о жизни, прожитой с удивительно малой толикой горечи, гнева или злости…
Роуан положила ладонь на лоб Эрона, слегка отодвинула в сторону волосы, потом вернула их на место. Она сочла, что смерть наступила меньше двух часов назад.
Грудь Эрона была раздавлена. Кровь пропитала рубашку и пальто. Без сомнения, его легкие моментально разорвались, но еще до этого сердце, скорее всего, было смято.
Роуан нежно коснулась его губ, чуть раздвигая их, как будто была его возлюбленной и поддразнивала Эрона, собираясь его поцеловать. Глаза Роуан увлажнились, а чувство печали внезапно стало необычайно глубоким… Ей вспомнились запахи похорон Дейрдре, всепроникающий аромат белых цветов. Рот Эрона был полон крови.
Роуан заглянула в его глаза, не ответившие ей взглядом: «Понимаю тебя, люблю тебя!» Да, он должен был погибнуть мгновенно. Первым умерло сердце, не мозг. Роуан опустила его веки и задержалась на них пальцами.
Кто в этой темнице смог бы провести правильное вскрытие? Посмотреть только на пятна на стенах… Дурные запахи, вонь из ящиков.
Роуан сдвинула простыню дальше, а потом отбросила ее в сторону, то ли неловко, то ли нетерпеливо — она и сама не могла бы сказать. Правая нога была раздроблена. Ясно: нижняя часть ноги была совсем оторвана, ее потом просто вложили в шерстяные брюки. На правой руке осталось всего три пальца. Другие два полностью отсутствовали. Кто-нибудь догадался их подобрать?
Раздался какой-то скрип. Это вошел китаец-детектив, и гравий, прилипший к его подошвам, издал этот ужасный шум.
— Вы в порядке, доктор?
— Да, — ответила Роуан. — Я почти закончила.
Она обошла стол. Положила одну ладонь на голову Эрона, вторую на его шею и замерла, думая, прислушиваясь, ощущая.
Это ведь был наезд машины, примитивный и дикий. Если Эрон страдал, никакие картины случившегося не висели теперь возле него. Если он и пытался выжить, теперь это никогда не узнать. Беатрис видела, как он пытался увернуться от автомобиля. Во всяком случае, ей так показалось. Мэри-Джейн Мэйфейр заявила: «Он пробовал отскочить. Но не смог».
Наконец Роуан отступила от стола. Ей нужно было помыть руки. Но где? Она подошла к раковине, повернула древний кран и подставила пальцы под струю. Потом отвернулась от раковины и, сунув руки в карманы хлопковой куртки, прошла мимо полицейского обратно в маленькую переднюю с ящиками для невостребованных тел.
Майкл был там. Он держал в руке сигарету. Воротник у него был расстегнут, и весь его облик свидетельствовал о глубоком горе и напряжении, вызванном предстоявшей тяжкой обязанностью утешать.
— Хочешь на него взглянуть? — спросила Роуан. Горло у нее все еще болело, но для нее это уже не имело никакого значения. — Лицо у него в порядке. Но на остальное не смотри.
— Нет, пожалуй, — ответил Майкл. — Мне никогда не приходилось оказываться в таком положении. Если ты говоришь, что он умер от наезда машины, и больше я ничего не узнаю, я не хочу на него смотреть.
— Понимаю.
— От здешней вони меня тошнит. И Мону затошнило.
— А для меня все это когда-то было привычным, — сказала Роуан.
Майкл подошел к Роуан ближе, большой грубоватой ладонью обхватил ее шею и неловко поцеловал — совсем не так нежно и виновато, как целовал все долгие недели ее молчания. Он содрогнулся с головы до ног, а Роуан раскрыла губы и ответила на его поцелуй, сжав его в объятиях. По крайней мере, попыталась сжать.
— Я должен уйти отсюда, — сказал Майкл.
Роуан отступила от него всего на шаг и посмотрела в другое помещение, на окровавленную бесформенную груду на столе. Китаец-полицейский вернул на место простыню — то ли из уважения, то ли для порядка.
Майкл смотрел на ящики, выстроившиеся вдоль стены напротив. Лежащие в них тела издавали гнусную вонь. Роуан тоже посмотрела туда. Один из ящиков был приоткрыт, видимо, потому, что закрыть его было невозможно, и она заметила, что внутри лежат два трупа: темная голова лицом вверх, а прямо на ней — разлагающаяся розовая нога другого тела. На лице темнокожего тоже виднелись следы разложения. Но ужас был не в этом, а в том, что эти двое теперь неразделимы. Никому не нужная смерть, в некоем подобии интимного объятия, как возлюбленные…
— Я не могу… — пробормотал Майкл.
— Знаю, идем, — ответила Роуан.
К тому времени, когда они сели в машину, Мона перестала плакать. Она сидела, уставившись в окно, так глубоко погрузившись в мысли, что не допускала никаких разговоров, никакого отвлечения. Время от времени она поворачивалась и бросала взгляд на Роуан. Роуан встречалась с ней глазами и ощущала всю силу Моны и ее тепло. За те три недели, пока это дитя изливало ей свою душу — это было поэтичное повествование, которое частенько становилось просто звуком для Роуан в ее сомнамбулическом состоянии, — Роуан искренне полюбила Мону.
Наследница — та, которой предстояло выносить ребенка, чтобы тот впоследствии взвалил на себя весь груз наследия семьи. Дитя с живой утробой и в то же время со страстью опытной женщины. Дитя, которое держало в объятиях Майкла, которое в своей щедрости и неведении ничего не боялось: ни того, что сердце Майкла изношено, ни того, что он может умереть на вершине страсти. Но он не умер. Он выбрался из своего болезненного состояния и был готов вернуться к жене. А вина теперь лежала на Моне, слишком опьяненной, запутавшейся во всем том, что ей пришлось узнать и пережить.
Машина мчалась вперед. Все молчали.
Роуан сидела рядом с Майклом, слегка прислонившись к нему, сопротивляясь желанию заснуть, вернуться обратно, затеряться в мыслях, текущих с постоянством и непрерывностью реки, в мыслях, обволакивавших ее несколько недель, в мыслях, сквозь которые слова и поступки прорывались так медленно и так неуверенно, что почти не добирались до ее разума. Как голоса, доносившиеся сквозь непрерывный шум воды.
Роуан знала, что предполагает сделать. Это должно было стать для Майкла еще одним страшным, ужасным ударом.
В доме царила суета. Вокруг снова было множество охранников. Но никого это не удивило. Роуан не стала требовать объяснений. Никто ведь не знал, кто нанял человека, убившего Эрона Лайтнера.
Пришла Селия и держала Беа за руку, давая той возможность «выплакаться» в комнате Эрона на втором этаже. Присутствовал и Райен Мэйфейр, человек, всегда готовый появиться в суде или в церкви, в костюме и при галстуке, подробно объяснявший, что в такой момент должна делать семья.
Конечно, все они смотрели на Роуан. Она видела все эти лица рядом с собой. Она видела, как они проходили перед ней во время ее долгого сидения в саду.
В платье, которое помогла ей выбрать Мона, Роуан чувствовала себя неловко, поскольку не помнила, чтобы видела его раньше. Но это не имело значения. Другое дело еда. Роуан была отчаянно голодна, а в столовой уже накрыли богатый фуршет в стиле Мэйфейров.
Опередив остальных, Майкл наполнил для нее тарелку. Роуан села во главе обеденного стола и принялась за еду, наблюдая за тем, как остальные тут и там собираются в небольшие группы. Она жадно выпила стакан ледяной воды. Все оставили ее в покое — то ли из уважения, то ли от беспомощности. Да и что они могли ей сказать? Большинство из них почти ничего не знали о том, что на самом деле произошло. Им никогда не понять «похищения», как они это называли, ее плена и насилия, совершенного над ней. Но они были хорошими людьми и искренне заботились о ней, только ничего не могли сделать, разве что оставить ее в покое.
Стоявшая рядом с Роуан Мона наклонилась и поцеловала ее в щеку, очень медленно, чтобы Роуан могла в любой момент остановить ее. Но Роуан этого не сделала. Напротив, она сжала запястье Моны, притянула девочку к себе и поцеловала в ответ, с наслаждением коснувшись нежной детской кожи, лишь мимоходом подумав о том, как, должно быть, Майкл наслаждался этой кожей, глядя на нее, касаясь…
— Пойду наверх, посплю, — сказала Мона. — Буду там, если вдруг тебе понадоблюсь.
— Ты мне нужна, — ответила Роуан, но произнесла это так тихо, что Майкл, кажется, ничего не заметил.
Майкл сидел справа от нее, жадно глотая еду и холодное пиво.
— Ладно, хорошо, — сказала Мона. — Я просто полежу.
На ее лице отражался страх. Усталость, грусть и страх…
— Мы сейчас нужны друг другу, — стараясь говорить как можно тише, продолжила Роуан.
Глаза девочки остановились на ней. Какое-то время они смотрели друг на друга.
Мона кивнула и ушла, даже не попрощавшись с Майклом.
«Неловкость, вызванная чувством вины», — подумала Роуан.
Кто-то в соседней комнате внезапно рассмеялся. Похоже, Мэйфейры, невзирая ни на что, всегда смеялись. Когда Роуан умирала на втором этаже, а Майкл плакал у ее постели, в доме все равно были люди, которые смеялись. Роуан помнила, как думала об этом, отстраненно думала о звуках плача и смеха, не тревожась, никак не отзываясь. Плывущие в воздухе звуки. По правде говоря, Роуан полагала, что смех всегда звучит более совершенно, чем рыдания. Смех плывет энергичной волной, мелодично, без усилий. Рыдания же часто бывают натужными, придушенными, иногда в них звучит униженность…
Майкл покончил с ростбифом, рисом и соусом. И допил последний глоток пива. Кто-то быстро подошел, поставил рядом с его тарелкой еще одну банку пива. Майкл взял ее и сразу же выпил половину.
— А для твоего сердца это не вредно? — прошептала Роуан.
Майкл не ответил.
Роуан посмотрела на свою тарелку. Она тоже прикончила свою порцию. Настоящая обжора.
Рис с соусом. Новоорлеанская еда. Роуан вдруг пришло в голову, что она должна рассказать Майклу, что все эти недели она наслаждалась тем, что он сам, своими руками кормил ее. Но какой смысл говорить ему нечто в таком роде?
То, что Майкл ее любил, было таким же чудом, как и все, что с ней случалось и что происходило в этом доме с кем бы то ни было. И все это происходило именно здесь. Она как будто пустила здесь корни, привязалась к этому месту как ни к какому другому… Даже к «Красотке Кристине», храбро резавшей воду в проливе Золотые Ворота. Роуан ощущала твердую уверенность в том, что это ее дом и никогда не перестанет им быть. Глядя на тарелку, она вспоминала тот день, когда они с Майклом вместе вошли сюда, когда открыли буфетную и нашли весь этот старый фарфор, драгоценный фарфор и серебро…
Однако все это могло погибнуть, могло быть унесено от нее и всех остальных жарким дыханием бури, дыханием адской пасти. Что сказала ее новая подруга Мона Мэйфейр всего несколько часов назад? «Роуан, ничего не кончилось».
Да, не кончилось. А Эрон? Разве они хотя бы позвонили в Обитель, дали знать его старейшим друзьям о том, что с ним случилось, или он будет похоронен среди новых друзей и родственников жены?
На каминной полке ярко горели лампы.
Но снаружи еще не было темно. Сквозь крону лавровишен Роуан видела небо, приобретшее сказочный пурпурный оттенок. Цвет стенных росписей стал мягче в сумрачной комнате, а в листве величественных дубов, которые помогали обрести покой даже тогда, когда это не могло сделать ни одно человеческое существо, запели цикады, и теплый весенний ветерок пролетал по комнатам, врываясь в окна, открытые везде: и в столовой, и в гостиной, и, может быть, даже в задних комнатах, выходивших на огромный, никому не нужный бассейн… Окна, открытые со стороны заднего сада, где лежали тела… Тела ее единственных детей.
Майкл расправился со второй порцией пива, по привычке смял банку в руке, а потом аккуратно положил на стол. Майкл не смотрел на нее. Он смотрел на лавровишни, касавшиеся ветвями маленьких групп тонких колонн у входа. А может быть, он смотрел на пурпурное небо. Или прислушивался к гомону скворцов, что в этот час собирались большими стаями, чтобы поохотиться на цикад. Весь этот танец являл собой смерть: цикады перелетали с дерева на дерево, а стаи птиц бросались на них с вечернего неба… Просто смерть, только смерть — один вид пожирает другой…
— Вот так все и идет, — сказала она в день своего пробуждения. Ее халат был покрыт грязью, и руки покрыты грязью, и босые ноги были в мокрой грязи, когда она стояла на краю свежей могилы. — Вот так все и идет, Эмалет. Вопрос выживания, дочь моя.
Отчасти Роуан хотелось вернуться к могилам в саду, к железному столу под деревьями, к танцу смерти крылатых существ высоко над ней, наполнявших дерзкую пурпурную ночь биением случайных событий и звуками великолепной песни. Но другая ее часть не осмеливалась на это. Если бы она вышла отсюда и вернулась к тому столу, она могла бы открыть глаза и обнаружить, что ночь уже прошла, а то и более того… Нечто столь же неправильное и уродливое, как смерть Эрона, могло снова захватить ее врасплох и сказать: «Проснись, ты им нужна. Ты знаешь, что должна сделать». Не сам ли Эрон, раздавленный и сострадательный, вернулся на долю секунды, шепча это ей на ухо? Нет, это было совсем не так лично и отчетливо.
Роуан посмотрела на мужа. Ссутулившись на стуле, он мял несчастную пивную банку, превращая ее в нечто круглое, почти плоское, а его глаза были по-прежнему устремлены в окно.
Он был и удивителен, и пугающ, и неописуемо привлекателен для нее. И ужасная, постыдная правда состояла в том, что его горечь и страдание делали его еще более привлекательным, хотя и лишили внешнего блеска. Он уже не выглядел таким невинным, не походил на того человека, каким на самом деле был в глубине. Нет. Но внутреннее просачивалось сквозь его красивую кожу и изменяло всю текстуру Майкла. Оно придавало легкую диковатость его лицу и одновременно налагало на него множество мягких, постоянно движущихся теней.
Грустные краски. Майкл однажды говорил ей о грустных красках, в радостные дни после свадьбы, до того, как они узнали, что их дитя — настоящий гоблин. Он рассказывал, что в викторианские времена люди выбирали для своих домов грустные краски. Это означало приглушенность тонов; это означало мрачность, неяркость, отсутствие чистых тонов. Все викторианские дома в Америке были покрашены именно в такие цвета. Так говорил Майкл. И он любил эти коричневато-красные тона, и оливково-зеленые, и стальной серый, но сейчас нужно было придумать другое слово для пепельных сумерек и темно-зеленого мрака, для ночных теней, что нависли над фиолетовым домом с ярко расписанными ставнями.
Роуан размышляла. «Погрустнел» ли Майкл? Что такого случилось с ним? Или ей нужно подобрать другое определение для его темного, но все же дерзкого взгляда, для того, как мало сейчас выражает его лицо, но при этом не становится примитивным или некрасивым.
Майкл посмотрел на нее, и этот взгляд поразил ее, как внезапная вспышка света. Удар. Почти полная нераздельность печали и смеха. «Сделай это еще раз, — мысленно попросила Роуан, когда Майкл отвел глаза. — Посмотри на меня вот так еще раз. Сделай свои глаза большими, синими и на мгновение воистину потрясающими. Интересно, не мешает ли человеку то, что у него вот такие глаза?»
Роуан осторожно коснулась щетины на лице Майкла, на подбородке. Она ощутила колючие волоски и ниже, на горле, а потом ее пальцы почувствовали мягкие черные волосы, и среди них более жесткие, седые. Роуан погрузила руку в эти волны…
Майкл смотрел прямо перед собой, как будто в потрясении, а потом очень осторожно, не поворачивая головы, перевел взгляд и посмотрел на Роуан.
Она отвела руку, одновременно вставая. Майкл тоже встал.
Когда он взял руку Роуан, она почувствовала, как отчаянно пульсирует его кровь. И пока Майкл отодвигал стул, мешавший ей пройти, она позволила себе на мгновение прислониться к нему всем телом.
Наверх они поднимались молча.
Спальня была такой же, как все последнее время: совершенно безмятежной и наполненной теплом, разве что постель в ней не застилалась, а лишь аккуратно прикрывалась одеялом, чтобы Роуан могла в любой момент лечь.
Роуан закрыла дверь и заперла ее на задвижку. Майкл уже снимал пиджак. Роуан расстегнула блузку, одной рукой выдернула ее полы из-под юбки и, сняв, бросила на пол.
— Та операция… — заговорил Майкл. — Я думал, вдруг…
— Нет, уже все зажило. Я хочу этого.
Он шагнул вперед и поцеловал ее в щеку, одновременно поворачивая ее голову. Роуан ощутила обжигающую жесткость его щетины, шершавость ладоней, чуть крепче потянувших ее за волосы, чтобы она откинула голову назад. Роуан дернула его рубашку.
— Сними ее, — приказала она.
Она расстегнула молнию на юбке, и юбка упала к ее ногам. Какой она стала худой… Но Роуан не думала о себе, не хотела видеть себя. Она хотела видеть его. Он уже поспешно раздевался. Роуан коснулась черных завитков волос на его груди, слегка ущипнула сосок.
— Ох, слишком сильно… — прошептал он.
Он прижал Роуан к себе, придавив ее грудь к зарослям на своей груди. Ее рука скользнула вниз, ища его мужское достоинство — твердое и готовое.
Ложась на кровать, Роуан потянула за собой Майкла, упала на прохладную хлопковую простыню и почувствовала, как неловко он обрушился на нее всем весом. Боже, эти огромные кости снова давили на ее тело, и этот запах чистой плоти и старомодного парфюма, и эта царапающая, толкающая, божественная сила…
— Сделай это, сделай быстро, — пробормотала Роуан. — В следующий раз мы не будем спешить. Сделай это, наполни меня…
Но Майкл не нуждался в подсказках.
— Сильнее! — шептала Роуан сквозь зубы.
Его плоть вошла в нее, и ее размер потряс Роуан, он причинял боль, сминал ее… Боль была великолепной, изысканной, идеальной. Роуан сжала плоть Майкла изо всех сил, но ее мышцы стали слабыми и непослушными, израненное тело предавало.
Но это не имело значения. Майкл с силой врывался в нее, и Роуан дошла до пика, никак этого не выдав. Она ни о чем не думала, ее лицо покраснело, руки раскинулись в стороны… Потом она обняла его изо всех сил, наслаждаясь болью, а он двигался снова и снова, а затем дернулся так, что приподнялся над Роуан, и тогда уже, ослабев, упал в ее объятия, такой потный, знакомый и любимый, отчаянно любимый. Майкл.
Он скатился в сторону. Вряд ли он смог бы повторить это вскоре. Но ничего другого и не следовало ожидать. Лицо его повлажнело, волосы прилипли ко лбу. Роуан неподвижно лежала в прохладном воздухе комнаты, ничем не прикрытая, и наблюдала за медленным движением лопастей вентилятора на потолке.
Это движение было таким медленным. Наверное, оно гипнотизировало ее. «Спокойно», — приказала Роуан своему телу, своему лону, своему внутреннему «я». Она слегка задремала и со страхом вспомнила те мгновения, когда находилась в руках Лэшера, их безжалостное желание… Дикий, похотливый бог, да, он мог таким показаться; но это был человек, жестокий человек, с огромным и любящим сердцем. Это было так божественно грубо, так божественно жестоко, так бесконечно ослепляюще, больно и просто…
Майкл поднялся с постели. Роуан была уверена, что он заснул, и знала, что самой ей это не удастся.
Но он встал и уже одевался, снимая чистую одежду с вешалок в шкафу в ванной комнате. Он стоял спиной к Роуан, а когда обернулся, свет, падавший из ванной, озарил лицо.
— Зачем ты это сделала? — спросил он. — Зачем ты ушла с ним! — Его голос походил на рык.
— Тсс! — Роуан села и приложила палец к губам. — Не надо начинать сначала. Не заставляй их вернуться. Можешь меня ненавидеть, если хочешь…
— Ненавидеть тебя? Боже, да как ты могла сказать такое? Я день за днем твердил, что люблю тебя! — Майкл подошел к кровати и с силой опустил ладони на ее спинку. Нависнув над Роуан, он был пугающе великолепен в своем гневе. — Как ты могла вот так меня оставить! — В его шепоте звучали слезы. — Как?
Он обошел кровать и внезапно схватил Роуан за обнаженные руки. Его пальцы, впившиеся в кожу, причинили Роуан невыносимую боль.
— Не смей! — вскрикнула она, стараясь сдержать голос, понимая, как отвратительно он звучит из-за охватившей ее паники. — Не смей меня бить, предупреждаю! Это он так делал, снова, и снова, и снова… Я тебя убью, если ты меня ударишь!
Она высвободила руки и перекатилась в сторону, спрыгнула с кровати и бросилась в ванную комнату, где холодный мраморный пол обжег ее босые ступни.
«Убить его! Черт побери, если ты не возьмешь себя в руки, ты так и сделаешь, сделаешь, со всей своей силой обрушишься на Майкла и убьешь его!»
Сколько раз она пыталась сделать это с Лэшером, она выплевывала в него свою жалкую ненависть, желая убить его, убить, убить… А он только смеялся. Но этот человек умрет, если она ударит его своей невидимой яростью. Он умрет так же наверняка, как и те другие, которых она убила, — те грязные, отвратительные убийцы, что определили ее жизнь, приведя вот в этот дом, вот в это мгновение…
Ужас. Покой, тишина в комнате. Роуан медленно обернулась к открытой двери и увидела Майкла, стоявшего около кровати и просто смотревшего на нее.
— Я должен бы бояться тебя, — сказал он. — Но я не боюсь. Я боюсь только одного. Что ты меня не любишь.
— Но я люблю, — ответила Роуан. — И всегда любила. Всегда.
Его плечи на миг поникли, но только на миг, а потом Майкл отвернулся. Ему было так больно, но у него уже никогда не будет такого ранимого взгляда, как прежде. У него никогда уже не будет такой неподдельной мягкости.
У окна, выходившего на крыльцо, стояло кресло, и Майкл словно вслепую направился к нему и сел, все еще не глядя на Роуан.
«А я ведь снова собираюсь причинить тебе боль», — подумала она.
Роуан хотелось подойти к Майклу, поговорить с ним, еще раз обнять его. Поговорить так, как они разговаривали в тот первый день, после того как она пришла в себя и похоронила свою единственную дочь — единственную дочь, которую могла иметь, — там, под дубом. Ей хотелось с полной откровенностью открыть Майклу, что она чувствовала тогда, свою бесконечную любовь, бездумную и стремительную, без каких-либо опасений…
Но после сказанных тогда слов все это казалось недостижимым.
Роуан подняла руки и провела ладонями по своим волосам. А потом, совершенно машинально, потянулась к кранам душа.
Под струями воды она, возможно, смогла бы все отчетливо обдумать — впервые за долгое время. Шум воды был нежным, горячие потоки восхитительными.
Невероятное количество одежды в гардеробной поражало. И абсолютно сбивало с толку. Наконец Роуан нашла пару мягких шерстяных брюк. Это были старые брюки, которые она носила целую вечность назад в Сан-Франциско. Она надела их и просторный, тяжелый с виду свитер.
Для весеннего вечера было довольно прохладно. И было очень приятно надеть снова любимые вещи. Кто, гадала Роуан, мог купить все эти милые платья?
Она расчесала волосы, закрыла глаза и подумала: «Ты ведь можешь его потерять, и причины к тому будут, если ты не поговоришь с ним прямо сейчас, если ты не объяснишь еще раз, если ты не победишь собственный инстинктивный страх перед словами и не подойдешь к нему».
Роуан отложила щетку для волос. Майкл стоял в дверях. Она не закрывала дверь ванной комнаты, пока купалась, и когда она посмотрела на Майкла, выражение его лица — спокойное, понимающее — принесло ей огромное облегчение. Она едва не заплакала. Но это было бы до нелепости эгоистично.
— Я люблю тебя, Майкл, — сказала она. — Я могла бы забраться на крышу и кричать об этом. И я никогда не переставала тебя любить. Это были просто тщеславие и высокомерие; а молчание… молчание было нежеланием души исцелиться и набраться сил или, может быть, необходимым отступлением, которого искала душа, как если бы она была некой самостоятельной сущностью.
Майкл слушал внимательно, слегка хмурясь, и его лицо было спокойным, но уже не таким невинным, как прежде. Его глаза были огромными, блестящими, но взгляд — твердым и затуманенным грустью.
— Сам не пойму, как я мог только что причинить тебе боль, Роуан, — сказал он. — Я действительно не понимаю. Просто не знаю.
— Майкл, не…
— Нет, позволь мне сказать. Я знаю, что с тобой случилось. Я знаю, что он сделал. Я знаю. Но я не понимаю, как мог винить тебя, злиться на тебя, вот так причинить тебе боль… Не понимаю!
— Майкл, это знаю я, — сказала Роуан. — Не надо. Перестань, не заставляй меня плакать.
— Роуан, я уничтожил его. — Голос Майкла упал до шепота, как это случается со многими людьми, когда они говорят о смерти. — Я уничтожил его, но этого недостаточно! Я… Я…
— Нет, не говори ничего больше! Прости меня, Майкл, прости за твою душу. И за мою тоже. Прости меня.
Роуан потянулась к нему и поцеловала, нарочно закрыв ему губы своими губами, чтобы он ничего не смог сказать. И на этот раз Майкл обнял ее, и в его объятии была вся его прежняя доброта, и прежнее мягкое тепло, и великая охраняющая нежность, что наполняла жизнь Роуан покоем, безопасностью, как это было тогда, когда они впервые занялись любовью.
Должно быть, существовало и нечто более чудесное, чем вот так находиться в его руках, что-то более чудесное, чем простая близость к Майклу. Но Роуан не могла сейчас думать об этом… И уж точно не могла думать о жестокости страсти. А то, что Роуан чувствовала сейчас, она никогда бы не узнала с любым другим живым существом на земле. Никогда.
Наконец Майкл отодвинулся, взял руки Роуан и поцеловал их. И вдруг на его лице снова появилась ясная мальчишеская улыбка, та самая, которую Роуан уже не надеялась увидеть.
— А ты и в самом деле по-прежнему любишь меня, детка, — подмигнув, сказал он чуть надломившимся голосом.
— Да, — кивнула Роуан. — Похоже, я это однажды поняла, и так будет всегда. Идем со мной, пойдем под тот дуб. Я хочу побыть немного рядом с ними. Не знаю почему. Ты и я — мы единственные, кто знает, что они там вместе.
Они выскользнули из дома по черной лестнице, через кухню. Охранник у бассейна просто кивнул им. Когда они дошли до железного стола, двор был уже темен. Роуан бросилась к Майклу, и он поддержал ее.
«Да, сейчас все так, а потом ты снова меня возненавидишь, — подумала Роуан. — Да, ты будешь меня презирать…»
Роуан поцеловала волосы Майкла, его щеку, потерлась лбом о его жесткую щетину. И ощутила его ответный вздох, глубокий и тяжелый.
«Ты будешь меня презирать, — думала она. — Но кто еще может найти тех, кто убил Эрона?»

Глава 5

Самолет приземлился в эдинбургском аэропорту в одиннадцать вечера. Эш слегка дремал, прижавшись лицом к окну. Он увидел фары двух машин, уверенно направлявшихся к нему. Черные немецкие «седаны», которые должны были отвезти его и его маленькую свиту по узким дорогам в Доннелейт. Это уже была не та дорога, которую можно одолеть только на лошадях. Эш был этому рад. Не то чтобы ему не нравились такие опасные путешествия через горы, просто хотелось добраться до той горной долины без промедления.
«Современная жизнь сделала всех нетерпеливыми», — подумал Эш. Сколько раз за его долгую жизнь он отправлялся в Доннелейт, полный решимости повидать место самых трагических его потерь и заново исследовать собственную судьбу? Иной раз ему требовались годы, чтобы добраться до Англии, а потом поехать на север, в гористую часть Шотландии. А иногда это был вопрос нескольких месяцев.
Теперь же все можно было сделать за несколько часов. Путешествие уже не представляло трудности и не являлось чем-то вроде очищения. Скорее, это был обычный визит.
Он встал, а его помощница Лесли, которая прилетела с ним из Америки, уже принесла ему пальто и сложенное одеяло, а заодно и подушку.
— Что, спать хочется, милая? — спросил ее Эш с мягким упреком.
Американские слуги озадачивали его. Они делали странные вещи. Эш не удивился бы, если бы девушка переоделась в ночную рубашку.
— Это для вас, мистер Эш. Ехать почти два часа. Я подумала, вам это может пригодиться.
Эш улыбнулся, проходя мимо нее. Интересно, что все это могло для нее означать? Ночные поездки по всему миру? Должно быть, Шотландия кажется ей похожей на все прочие места, куда он иногда тащил ее и других служащих. И никто не мог даже предположить, что она значит для него.
Эш ступил на металлический трап, и от ветра у него перехватило дыхание. Здесь было даже холоднее, чем в Лондоне. Воистину путешествие провело его от одного круга холода к другому, а потом еще к одному. И с детской пылкостью и скрытым сожалением Эш вдруг захотел очутиться в тепле лондонского отеля. Он подумал о цыгане, сладко спавшем на мягкой подушке, стройном темнокожем цыгане с жестким ртом, с угольно-черными бровями и ресницами, которые загибались вверх, как у ребенка.
Эш прикрыл рот тыльной стороной ладони и поспешил спуститься вниз и сесть в машину.
Почему у детей всегда такие длинные ресницы? И почему потом они перестают быть такими? Может быть, они нуждаются в каком-то особом уходе? А у Талтосов с этим как? Эш не мог припомнить ничего такого, что касалось бы его детства. Ясно, что для Талтосов это был просто некий период жизни.
«Потерянное знание…»
Эти слова он слышал часто и не помнил времени, когда их не знал.
Его возвращение было некоей мукой — возвращение, отказ двигаться вперед без горького совещания с собственной душой.
«Душа. У тебя нет души, или, по крайней мере, тебе так говорили».
Сквозь затемненное стекло Эш наблюдал за тем, как юная Лесли устраивается на пассажирском сиденье впереди. Он с облегчением убедился, что заднее сиденье полностью предоставлено ему, что две машины приехали, чтобы отвезти его и его сопровождающих на север. Для него сейчас было бы невыносимо сидеть рядом с каким-нибудь человеческим существом, слушать человеческую болтовню, ощущать запах здоровой человеческой женщины, такой нежной и такой юной.
Шотландия. Запах лесов, запах морской воды в воздухе.
Машина мягко тронулась с места. Хороший водитель. Эш был благодарен за это. Ему не придется испытывать постоянные толчки до самого Доннелейта. На мгновение Эш увидел яркое отражение фар машины, ехавшей следом. Там, как и положено, находились его телохранители.
Внезапно Эша охватило ужасное предчувствие. Зачем он подвергает себя такому испытанию? Зачем едет в Доннелейт? Зачем ему карабкаться в гору и снова посещать святилища прошлого? Эш закрыл глаза и на мгновение увидел сияющие рыжие волосы маленькой ведьмы, которую Юрий любил глупо, по-мальчишески. Он увидел жесткий взгляд ее зеленых глаз, устремленный на него с той фотографии, по-детски связанные яркой цветной лентой волосы. Юрий, ты просто дурак.
Машина набрала скорость.
Эш ничего не мог рассмотреть сквозь сильно затемненные окна. А жаль. И настоящее безумие. В Соединенных Штатах стекла его машин не были затемнены. Его никогда не заботило уединение. А вот видеть мир в его естественных красках — это было нечто такое, в чем он нуждался, так же как нуждался в воздухе и воде.
Ну тогда, наверное, он сможет немного поспать без снов.
Его заставил вздрогнуть голос молодой помощницы, раздавшийся из маленького динамика.
— Мистер Эш, я позвонила в гостиницу. Они готовы к вашему приезду. Вы хотите где-нибудь остановиться по пути?
— Нет, Лесли, я хочу поскорее добраться туда. А вы устраивайтесь поудобнее. Дорога долгая.
Он закрыл глаза. Но сон не шел. Это была одна из тех поездок, когда он ощущал каждую минуту и каждую неровность на дороге.
Тогда почему бы не подумать снова о том цыгане… о его тонком темном лице, блеске зубов между губами, таких белых и безупречных, зубов современного человека. Наверное, это богатый цыган. Богатая ведьма, как понял Эш во время того разговора. Он вообразил, как расстегивает пуговки белой блузки на фотографии. И распахивает блузку, чтобы увидеть грудь. Он представил себе розовые соски, голубые вены под кожей… они ведь должны там быть. Эш вздохнул, низко присвистнул сквозь зубы и склонил голову набок.
Желание было таким болезненным, что Эшу потребовалось большое усилие, чтобы его подавить. А потом он снова увидел цыгана. Увидел его длинную темную руку, лежащую на подушке. От цыгана пахло лесом и долиной. «Юрий», — в своей фантазии прошептал Эш, перевернул молодого человека на спину и наклонился, чтобы поцеловать его в губы.
И это тоже обожгло его. Эш резко выпрямился, наклонился вперед, поставил локти на колени и оперся головой о ладони.
— Музыка, Эш, — тихо произнес он, а потом, снова откинувшись на спинку сиденья, прислонился головой к окну, широко раскрыл глаза, и, пытаясь рассмотреть что-нибудь сквозь это ужасное темное стекло, негромко запел высоким фальцетом песню, которую не мог понять никто, кроме Сэмюэля, и даже Сэмюэль едва ли понимал до конца.

Было уже два часа ночи, когда Эш велел шоферу остановиться. Он не мог ехать дальше. За темным стеклом скрывался весь тот мир, ради которого он сюда явился. Он больше не мог ждать.
— Мы уже почти добрались, сэр.
— Знаю. Ты увидишь тот город в нескольких милях впереди. Езжай прямо туда. Устраивайтесь все в гостинице и ждите меня. А сейчас позвони охранникам, в ту машину. Скажи, чтобы ехали за тобой. Я должен остаться здесь один.
Он не стал ждать неизбежных возражений.
Прежде чем водитель успел выскочить и предложить свою помощь, Эш вышел из машины, хлопнув дверцей, и, едва махнув на прощание рукой, быстро шагнул к обочине дороги и дальше, в густой холодный лес.
Ветер дул уже не так сильно. Луна, пойманная в ловушку облаков, бросала на землю слабый переменчивый свет. Эш ощутил, как его окутало запахами шотландских сосен, темной холодной почвы под ногами, храбрых острых лезвий первой весенней травы, сминавшейся под его ботинками, едва ощутимыми ароматами ранних цветов.
Кора деревьев была приятной на ощупь.
Эш долго шел в темноте, все вперед и вперед, иногда спотыкаясь, иногда хватаясь за толстый ствол какого-нибудь дерева, чтобы не упасть. Он не останавливался, чтобы перевести дыхание. Он знал этот склон. Знал звезды над головой, пусть даже облака пытались их скрыть.
А звездное небо и в самом деле пробуждало в нем странное, болезненное чувство. Когда Эш наконец остановился, он был уже на высоком гребне горы. Его длинные ноги немного болели, как, наверное, и полагается ногам. Но, очутившись в этом священном месте — в месте, которое значило для него больше, чем любой другой клочок земли в мире, Эш припомнил те времена, когда его ноги не болели, когда он мог быстро взбежать сюда размашистым шагом.
Не важно. Что значит какая-то слабая боль? Она давала ему понимание чужой боли. А человеческие существа страдают от ужасной боли. Лучше думать о цыгане, что спит в теплой постели и видит во сне свою ведьмочку. А боль — это просто боль, будь она хоть физической, хоть душевной. И никто из мудрейших мужчин, или женщин, или даже Талтосов никогда не мог сказать, какая из них хуже: боль сердца или боль плоти.
Эш повернулся и стал взбираться еще выше, уверенно карабкаясь по склону даже там, где он казался невероятно крутым, частенько хватаясь за ветки кустов и надежные камни, чтобы одолеть подъем.
Снова поднялся ветер, но не слишком сильный. Руки и ноги Эша замерзли, но это был не такой холод, какой нельзя было бы вынести. Холод всегда освежал его.
И стоило поблагодарить Реммика за теплое пальто с меховым воротником. Поблагодарить себя за то, что надел шерстяную одежду. И поблагодарить небеса, возможно, за то, что боль в ногах не становилась сильнее, а лишь чуть больше раздражала.
Земля ползла под ногами. Эш мог бы здесь и упасть, но деревья были как высокие перила, они помогали ему удержаться, позволяли быстро идти все дальше и дальше.
Наконец Эш нашел ту тропу, которая, как он знал, должна была быть здесь, извиваясь между двумя мягко возвышавшимися склонами, где стояли старые, никем не потревоженные деревья, покой которых веками не нарушали пришельцы.
Тропа спускалась в небольшую долину, усыпанную острыми камнями, причинявшими боль ступням Эша и заставившими его не раз и не два потерять равновесие. Потом он снова направился вверх, думая о том, что этот подъем мог бы показаться непреодолимым, если бы не тот факт, что он уже преодолевал его прежде и знал, что воля победит чувства.
И вот Эш вышел на маленькую поляну, неотрывно глядя на далекую, нависавшую над ним вершину. Деревья здесь стояли так густо, что тропу теперь было не так-то легко найти, да и была это уже не тропа, а едва заметная дорожка. Эш шел все дальше, топча на ходу мелкие кусты. И когда он наконец повернул направо, далеко внизу, за огромной глубокой расселиной, показались воды горного озера, сиявшие бледным светом под луной, а еще дальше — высокие развалины какого-то собора.
У Эша перехватило дыхание. Он и не знал, что они восстановили уже так много. Сосредоточив взгляд, он смог рассмотреть крестообразное основание церкви и множество квадратных палаток и строений и заметил несколько мигающих огоньков, крошечных, как след булавочного укола. Он прислонился к скале, надежно уперся ногами и всмотрелся в этот мир, не боясь свалиться вниз.
Эш знал, каково это — падать и падать, кричать, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но не в силах остановить падение, когда беспомощное тело с каждым футом набирает скорость под собственным весом, стремясь к земле внизу.
Его пальто порвалось. Ботинки промокли от снега.
На мгновение все запахи этой земли навалились на него, охватили его с такой силой, что он почувствовал почти эротическое наслаждение, двигаясь сквозь них, потирая себя между ногами и заставляя волны удовольствия пробегать по всему телу.
Эш закрыл глаза, и мягкий, безобидный ветерок погладил его лицо, остудил пальцы.
Он уже был близко, очень близко. Все, что нужно было делать, это идти дальше, вверх, и повернуть перед огромным серым камнем, который Эш уже видел под освободившейся от облаков луной. Облака могли через миг снова скрыть ее свет, но это уже не помешало бы Эшу.
Его слуха коснулись какие-то доносившиеся издалека звуки. Эшу даже показалось на мгновение, что это лишь его воображение. Но звуки были: низкий бой барабанов и тонкий плач дудок, мрачный, лишенный ритма или мелодии, которые мог бы уловить Эш. Эти звуки вызвали у него мгновенный приступ паники, а потом погрузили в глубокую, пульсирующую тревогу. Звуки становились громче. Скорее, он позволил себе слышать их более отчетливо. Ветер усилился, потом снова затих. Барабаны стучали на склоне внизу, дудки продолжали ныть, и опять Эш попытался уловить мелодию, но не сумел и, стиснув зубы, зажал основанием ладони правое ухо, чтобы не слышать ничего.
«Пещера. Надо идти дальше. Идти вверх и войти в нее. Повернись к барабанам спиной. Что тебе до них? Если бы они знали, что ты здесь, разве они стали бы играть истинную песню, привлекая твое внимание? Да и знают ли они до сих пор те песни?»
Эш двинулся дальше, обошел камень, обеими ладонями ощущая его холодную поверхность. В двадцати футах или чуть дальше впереди находился вход в пещеру, совсем заросший, скрытый от любого постороннего взгляда. Но Эш знал о хаотичном нагромождении камней над входом. И пошел выше, осторожно обходя его шаг за шагом. Здесь ветер буквально свистел между соснами. Эш отодвинул в сторону ветки, при этом те, что помельче, оцарапали его руки и лицо. Ему было плевать на это. Он шагнул в собственно черноту. И сразу ослабел, тяжело дыша, прислонившись к стене и снова плотно закрыв глаза.
Ни звука не доносилось до него из глубины. Только ветер пел, как и прежде, милосердно заглушая далекий грохот барабанов, если, конечно, этот ужасный, безобразный шум продолжался.
— Я здесь, — прошептал Эш.
И тишина отступила от него, съежившись, наверное, где-то в самой глубине пещеры. Но ответа не было. Осмелится ли он произнести ее имя?..
Эш робко сделал шаг вперед, потом еще один. Он продвигался все дальше, касаясь обеими руками близких стен, волосы задевали камни над головой, пока проход наконец не расширился и эхо шагов не подсказало Эшу, что потолок над ним поднялся на новую высоту. Но он ничего не мог видеть.
На мгновение его охватил страх. Может быть, сам того не замечая, он даже шел с закрытыми глазами. Может быть, он просто позволял рукам и ушам вести его. Он открыл глаза и пытался найти хоть какой-нибудь свет, но увидел только черноту. Он мог даже упасть — так ему было страшно. Некое внутреннее чувство говорило Эшу, что он здесь не один. Но он запретил себе бежать, отказался ринуться наружу, как какая-нибудь перепуганная птица, униженно, может быть даже поранившись в поспешном бегстве…
Он держался стойко. Во тьме ничто не менялось. Тихие звуки его дыхания как будто улетали куда-то в вечность.
— Я здесь, — прошептал Эш. — Я снова пришел. — Слова уплыли от него в никуда. — Прошу, еще раз, ради милосердия…
Ответом ему была тишина.
Несмотря на холод, Эш чувствовал пот на спине под рубашкой, вокруг талии, под кожаным ремнем, что поддерживал его шерстяные брюки. Он ощущал влагу на своем лбу как нечто жирное и грязное.
— Зачем я пришел? — вопросительно произнес Эш, и на этот раз его голос прозвучал слабо и отстраненно. Потом он заговорил так громко, как смог: — В надежде, что ты можешь снова взять мою руку, здесь, как ты это делала прежде, и дать мне утешение.
Выспренние слова, улетая прочь, заставили его содрогнуться.
В этом месте скопились не милые призраки, а воспоминания о горной долине, которые никогда его не покидали. Битва, дым, крики… Эш снова услышал ее голос сквозь те языки пламени:
— …проклят, Эшлер!
Жар и гнев ударили его в душу, так же как в барабанные перепонки. На мгновение Эша охватил древний ужас перед тем давним обвинением…
— …пусть мир вокруг тебя рухнет до того, как кончатся твои страдания!
Тишина.
Он должен был теперь вернуться назад, должен был найти выход. Он мог бы просто погибнуть, не в состоянии видеть, не в состоянии сделать хоть что-то, кроме как вспоминать. В панике Эш резко развернулся и бросился вперед, пока не почувствовал близость шероховатых каменных стен.
Когда Эш наконец увидел звезды, он вздохнул так глубоко, что к глазам едва не подступили слезы, и замер в неподвижности, прижав ладонь к сердцу. А стук барабанов нарастал. Возможно, потому, что ветер снова стих и ничто не мешало грохоту долетать до Эша. Но теперь в этом грохоте появился ритм — сначала быстрый и как будто игривый, потом снова медленный, как будто барабаны сообщали о начале казни.
— Нет! Убирайтесь! — прошептал Эш.
Он должен был бежать от этого места. Его известность и удача должны были как-то помочь ему сбежать. Он не мог застрять на этой высокой вершине, лицом к лицу с ужасным боем барабанов, слыша дудки, которые теперь выводили отчетливую и угрожающую мелодию. Как он мог оказаться настолько глуп, чтобы прийти сюда? Пещера жила и дышала прямо за его спиной…
Помогите мне. Где все те, кто выполнял каждый его приказ? Эш был слишком самонадеян, когда ушел от них и полез в одиночестве в это ужасное место. Боль была настолько сильной, что из груди Эша вырвался негромкий звук, похожий на плач ребенка.
Эш начал спускаться. Ему было плевать на то, что он спотыкается, что его пальто порвано, а волосы то и дело цепляются за ветки. Он просто с силой дергал их и шел дальше. Камни под ногами причиняли боль ступням, но не могли его остановить.
Барабаны зазвучали громче. Должно быть, он проходил близко от них. Он должен их миновать. Он должен слышать эти дудки, гортанную пульсирующую песню, уродливую и одновременно неодолимо притягательную. «Нет, не надо слушать! Закрой уши!» Эш спускался вниз, но, даже зажимая уши ладонями, он все равно слышал дудки, и мрачный древний ритм, то медленный и монотонный, то внезапно взрывающийся, как будто звучал прямо в мозге, как будто исходил из собственных костей Эша, как будто Эш находился прямо в центре этих звуков…
Эш бросился бежать. Он упал и порвал дорогие брюки, потом сильно споткнулся и ушиб руки о камни, оцарапался о кусты терна… Но он не останавливался, пока барабаны и дудки внезапно не зазвучали со всех сторон. Пронзительная песня заманила его в ловушку, как будто опутав веревочными петлями, и Эш кружил и кружил, не в силах сбежать… Открывая глаза, он видел сквозь густой лес свет факелов…
Они не знали, что он был здесь. Они не уловили его запаха, не слышали его. Возможно, ветер был на его стороне, действовал заодно с Эшем в эту минуту. Эш схватился за стволы двух маленьких сосен, словно они были прутьями тюремной решетки, и между ними всмотрелся вниз, в то маленькое темное пространство, где они играли и танцевали в небольшом нелепом хороводе. Какими они были неуклюжими… Как пугали его…
Барабаны и дудки создавали чудовищный шум. Эш не мог шевельнуться. Он мог лишь наблюдать, как они подпрыгивали, кружились и раскачивались взад и вперед. Одно маленькое существо с длинными, растрепанными седыми волосами вошло в круг и, раскинув маленькие корявые руки, закричало, перекрывая вой музыки, на древнем языке:
— О боги, будьте милосердны! Будьте милосердны к своим потерянным детям!
«Смотри, слушай, — твердил себе Эш, хотя музыка не позволяла ему отчетливо произнести это даже мысленно. — Смотри, слушай, не пропадай в этой песне. Смотри, в какое тряпье они одеты, смотри на оружейные перевязи на их плечах. Смотри на пистолеты в их руках, а теперь, вот, теперь они достают свое оружие, чтобы стрелять, и крошечные огоньки вылетают из стволов!»
Ночь треснула от выстрелов! Факелы почти погасило ветром, но потом пламя снова вспыхнуло, как некие призрачные цветы.
Эш ощущал запах горящей плоти, но он был не настоящим, а только воспоминанием. Он услышал крики: «Будь проклят, Эшлер!»
И гимны, о да, гимны и торжественные песни на новом языке, на языке римлян, и та вонь, вонь плоти, пожираемой огнем!
Громкий резкий крик прорвался сквозь шум. Музыка внезапно смолкла. Только один барабан издал еще пару глухих ударов.
Эш вдруг осознал, что кричал он сам и что они его услышали.
«Бежать… Но зачем бежать? Чего ради? Куда? Тебе больше незачем убегать. Ты больше не принадлежишь этому месту. Никто не может тебя заставить быть его частью».
С бешено бьющимся сердцем Эш наблюдал в холодном молчании за тем, как маленькие люди сошлись ближе и факелы горели почти вплотную друг к другу, а потом небольшая толпа медленно двинулась в его сторону.
— Талтос!
Они наконец его почуяли! Маленькие люди рассыпались в стороны с дикими воплями, а потом снова собрались вместе, образовав плотную группу.
— Талтос! — снова выкрикнул грубый голос.
Факелы все приближались и приближались.
Теперь, когда они окружили его, Эш мог отчетливо видеть их обращенные к нему лица. Маленькие люди высоко поднимали факелы, и пламя бросало уродливые тени на их глаза и щеки, на их маленькие рты. Он ощущал запах горящей плоти, исходивший от их факелов!
— Боже, что вы сделали? — прошипел Эш, сжимая кулаки. — Вы что, окунули их в жир некрещеного младенца?
В ответ раздался визгливый смешок, потом еще один, еще… Постепенно вокруг Эша выросла и замкнулась настоящая трескучая стена шума…
— Презренные! — снова зашипел он, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, настолько разгневанный, что ему было уже плевать на собственное достоинство, на то, что его лицо исказилось от злости.
— Талтос, — произнес один из карликов, подошедший ближе. — Талтос.
Вы только посмотрите на них, гляньте, что они собой представляют… Эш еще крепче сжал кулаки, готовясь отразить атаку, бить их, поднимать и швырять вправо и влево, если понадобится.
— А, Эйкен Драмм! — воскликнул Эш, узнав старика, чья седая борода спускалась к земле, как грязные клочья мха. — И Робин, и Рогарт… Я вас вижу!
— Ай, Эшлер!
— Да. И вы здесь, Файн, Юргарт. И тебя вижу, Раннох!
Только теперь до Эша дошло: среди них совсем не осталось женщин! Все лица, обращенные к нему, были мужскими. Это были мужчины, которых он всегда знал. Но не было ни одной ведьмы, не было ведьм, вопящих, раскинув руки… Здесь больше не осталось женщин!
Эш засмеялся. Было ли это абсолютно правильно? Да, было! Он шагнул вперед, вынудив их попятиться. Юргарт взмахнул факелом — то ли желая ударить Эша, то ли чтобы лучше его осветить…
— А-а-ах, Юргарт! — закричал Эш и протянул вперед руку, не обращая внимания на огонь, как будто собираясь схватить маленького человека за горло и поднять в воздух.
Карлики рассыпались в стороны с гортанными криками, прячась в темноте. Мужчины, одни только мужчины. Мужчины, да и тех уже от силы четырнадцать. Только мужчины. Ох, какого черта Сэмюэль ничего ему не рассказал?
Эш медленно опустился на колени. Он смеялся. И позволил себе упасть на лесную почву, чтобы вытянуться и сквозь кружевные ветви сосен посмотреть вверх, на звезды, что торжественно сияли за тонкой вуалью облаков, и на луну, неторопливо плывущую на север.
Но ему следовало бы знать. Следовало бы догадаться. Он должен был понять, когда приходил сюда в последний раз и видел женщин — старых и больных. Они швыряли в него камни и оглушительно визжали. Он ведь чуял смерть вокруг себя тогда. И он чуял ее сейчас. Но это не был кровавый запах женщин. Это был сухой, ядовитый мужской запах.
Эш перевернулся и опустил голову на землю. Его глаза снова закрылись. Он слышал, как маленькие люди суетились вокруг него.
— Где Сэмюэль? — спросил кто-то из них.
— Скажи Сэмюэлю, чтобы он вернулся!
— Зачем ты здесь? Ты освободился от проклятия?
— Не смейте говорить со мной о том проклятии! — закричал Эш. Он сел, и чары рассеялись. — Не смейте говорить со мной, грязные существа!
И на этот раз он действительно схватил, но не маленького человека, а его факел. Держа близко от себя пылающую ветвь, Эш уловил отчетливый запах горящего человеческого жира и в отвращении отбросил факел.
— Пропади вы пропадом, проклятая зараза! — крикнул он.
Один из них ударил Эша по ноге. Камень врезался в его щеку, но не глубоко. Карлики размахивали палками.
— Где Сэмюэль?
— Это Сэмюэль прислал тебя сюда?
Все вопли перекрыл каркающий голос Эйкена Драмма:
— У нас был на ужин вкусный цыган, да, был, а потом Сэмюэль увел его к Эшлеру!
— Где наш цыган? — завизжал Юргарт.
Карлики расхохотались. Они кричали и насмехались над Эшем; грубый хохот перемежался с проклятиями.
— Пусть дьявол отправит тебя домой частями! — крикнул Юргарт.
Снова застучали барабаны: карлики колотили по ним кулаками, а из дудок вырвались потоки диких нот.
— А всем вам место в аду! — крикнул Эш. — И почему бы мне не отправить вас туда прямо сейчас?
Он повернулся и побежал прочь, сначала даже не сообразив, в какую именно сторону. Но подъем был ровным, что служило лучшим указателем направления, а скрип камней под ногами, треск веток и ветер, несшийся мимо, спасали Эша от их барабанов, их дудок, их насмешек.
Вскоре он перестал слышать их музыку и их голоса и наконец понял, что остался один.

Задыхаясь, чувствуя боль в груди, с ноющими ногами и горящими ступнями, Эш пошел медленнее, однако еще очень не скоро вышел на дорогу, ступил на асфальт, как будто выскочив из кошмарного сна, и очутился в знакомом мире, пустом, холодном и молчаливом. Звезды заполняли каждую четверть неба. Луна рассеивала за собой бледный след в облаках, а легкий ветерок заставлял сосны едва заметно вздрагивать и дул Эшу в спину, как бы понуждая его идти дальше.
Эш добрался до гостиницы, где его ждала маленькая помощница Лесли. Она встретила Эша негромким вскриком изумления, быстро забрала у него изорванное пальто и держала за руку, пока они поднимались наверх.
— Ох, как здесь тепло, — сказал он. — Так тепло…
— Да, сэр, и есть молоко.
Возле кровати стоял на столике высокий стакан с молоком. Эш быстро выпил его. Девушка уже расстегивала пуговицы на его рубашке.
— Спасибо, милая, моя милая малышка, — поблагодарил ее Эш.
— Спите, мистер Эш, — ответила девушка.
Он тяжело упал на кровать, почувствовав, как его накрывает теплое пуховое одеяло и подушка сминается под щекой. Кровать была удивительно мягкой, уютной. Она словно обнимала его, погружая в первый круг сна и унося вдаль.
«Горная долина, моя долина, и озеро, лох, мой лох… моя земля…»
Предатель собственного народа… 

Утром Эш быстро съел завтрак прямо в спальне, а его служащие уже готовились к немедленному возвращению. Нет, на этот раз он не собирается спускаться к собору, сказал он им. И — да, он прочитал статьи в газетах. Святой Эшлер, да, он тоже слышал эту сказку.
Юная Лесли была изумлена:
— Вы хотите сказать, сэр, что мы не поэтому приехали сюда, не для того, чтобы увидеть гробницу святого?
Эш только пожал плечами:
— Мы как-нибудь еще вернемся сюда, дорогая.
В другой раз, возможно, они могли бы совершить эту небольшую прогулку.
К полудню Эш уже был в Лондоне.

Сэмюэль ждал его около автомобиля. Он принарядился в твидовый костюм со свежей, накрахмаленной белой рубашкой и галстуком и выглядел как маленькая копия настоящего джентльмена. Даже его рыжие волосы были достойно причесаны, а лицом он походил на респектабельного английского бульдога.
— Ты оставил цыгана одного?
— Он ушел, пока я спал, — признался Сэмюэль. — Я и не слышал, как он исчез. Просто смылся. И записки не оставил.
Эш несколько мгновений размышлял.
— Может быть, это и хорошо, — сказал он. — Почему ты мне не сказал, что все женщины умерли?
— Дурак. Я бы не позволил тебе туда отправиться, если бы у них были какие-то женщины. Тебе следовало бы это знать. Ты вообще не думаешь. Ты не считаешь годы. Не пользуешься разумом. Ты играешь в свои игрушки и в свои деньги, во все твои милые вещицы. И ты забыл. Забыл, и именно поэтому ты счастлив.
Машина унесла их от аэропорта к городу.
— А ты поедешь домой, к своей детской площадке в небесах? — спросил Сэмюэль.
— Нет. Ты ведь знаешь, что не могу. Я должен найти цыгана, — ответил Эш. — Я должен узнать тайны Таламаски.
— А та ведьма?
— Да. — Эш с улыбкой повернулся к Сэмюэлю. — И я должен, наверное, найти ту ведьму. Хотя бы прикоснуться к ее рыжим волосам, поцеловать белую кожу, впитать ее запах.
— И?..
— Откуда мне знать, маленький человек?
— Ох, ты знаешь! Все ты знаешь.
— Тогда оставь меня в покое. Если этому суждено случиться, то мои дни наконец сочтены.

Глава 6

Мона открыла глаза. Она слышала, как часы пробили восемь, медленно, глубоко, сочно. Но ее разбудил другой звук: резкий звонок телефона. Должно быть, он донесся из библиотеки, решила Мона, а это было слишком далеко от нее, и он звонил очень долго, ожидая ответа. Мона перевернулась, уютно устроившись на большом бархатном диване с множеством разбросанных по нему подушек, и через окно уставилась в сад, залитый утренним светом.
Солнце уже вливалось в окна, окрашивая полы в прекрасный янтарный цвет.
Телефон наконец умолк. Наверняка кто-нибудь из прислуги снял трубку: Кален, новый водитель, или Янси, молодой парень, прислуживавший в доме, который, как говорили, уже к шести утра всегда был на ногах. А может быть, даже старая Эухения, всегда теперь очень торжественно смотревшая на Мону, когда они встречались.
Накануне вечером Мона прямо в новом шелковом платье заснула здесь, на этом самом греховном диване, где они с Майклом проделали это, и хотя она изо всех сил старалась думать о Юрии, который наконец позвонил и оставил Селии сообщение, что с ним все в порядке и он очень скоро снова свяжется со всеми, она обнаружила, что думает о Майкле, думает о тех трех «моментах» и о том, каким это было недопустимым и, возможно, самым прекрасным ее эротическим опытом.
Нельзя сказать, что Юрий, любовник ее снов, не был великолепен. Но они были уж очень осторожны друг с другом. Да, они занимались любовью, но самым безопасным из всех вообразимых способов. И Моне оставалось только желать, чтобы она была в ту последнюю ночь более свободна в своих обычных необузданных желаниях.
Необузданные. Моне по-настоящему нравилось это слово. Оно ей подходило. «Ты ведешь себя необузданно». Именно так могли сказать ей Селия или Лили. А она бы ответила: «Ценю комплимент и полностью с вами согласна».
Боже, если бы только она сама поговорила с Юрием! Селия ему сказала, чтобы он позвонил на Первую улицу. Почему он этого не сделал? Откуда ей знать?
Даже дядя Райен был рассержен.
— Нам необходимо поговорить с этим человеком! Нам необходимо поговорить с ним об Эроне!
Но самым печальным было то, что с Юрием говорила Селия, ведь никто в мире, может быть, кроме Моны, не знал, что Эрон значил для Юрия. Ей-то он доверился, предпочитая разговаривать, вместо того чтобы заняться любовью в ту их единственную украденную ночь. Где он был теперь? Как его дела? В те несколько часов страстного общения Юрий был чрезвычайно эмоциональным. Когда он на своем упрощенном английском — самом прекрасном английском для человека, для которого этот язык был вторым, — рассказывал Моне о ключевых событиях своей трагической, но изумительно успешной жизни, его черные глаза сверкали.
«Нельзя же просто взять и сообщить цыгану такое известие… — размышляла Мона. — Мол, знаете, вашего старейшего друга переехал какой-то сумасшедший!»
И тут Мону словно ударило. Телефон звонил… А что, если это был Юрий, а ее не смогли найти? Никто ведь не видел, как накануне вечером она вошла сюда и свалилась на диван.
Конечно, с того момента вчерашнего дня, когда Роуан встала на ноги и заговорила, внимание Моны было полностью приковано к ней. Зачем Роуан попросила ее остаться здесь? Что должна была Роуан сказать ей, только ей, наедине? Что на самом деле было на уме у Роуан?
С Роуан все было в порядке, это уж точно. Весь день напролет и весь вечер Мона наблюдала за тем, как она набирается сил.
Роуан не проявляла ни намека на то, что собирается снова соскользнуть в то молчание, что держало ее в плену три недели. Напротив, она с легкостью вернулась к управлению домом. Поздно вечером, после того как Майкл лег спать, Роуан спустилась, чтобы утешить Беатрис и убедить ее подняться наверх и лечь спать в старой комнате Эрона. Беатрис сомневалась, вправе ли она пользоваться «вещами Эрона», но в итоге призналась, что свернуться калачиком в его кровати в гостевой спальне было как раз тем, что ей хотелось сделать.
— Она будет ощущать вокруг себя запах Эрона, — с почти отсутствующим видом пояснила Роуан Райену. — И будет чувствовать себя в безопасности.
Мона подумала, что это не совсем обычное замечание, но наверняка фокус как раз и был в желании очутиться в постели супруга после его смерти. Люди сказали бы, что это очень хорошее лекарство от горя. Райен так беспокоился о Беа, беспокоился обо всех… Но в присутствии Роуан он напускал на себя важный вид, демонстрируя серьезность и опытность, как и положено в присутствии главы семейства.
Роуан отвела Райена в библиотеку, и в течение двух часов, оставив дверь открытой для всех желающих послушать или поучаствовать, они обсуждали все подряд: от планов медицинского центра Мэйфейров до различных подробностей домашних дел. Роуан пожелала увидеть медицинскую карту Майкла. Да, он выглядел сейчас таким же здоровым, как в тот день, когда они познакомились. Но ей нужна была карта, и Майкл, не желая спорить, предоставил дело Райену.
— Но как насчет твоего состояния? Ты ведь знаешь, они там хотят, чтобы ты прошла исследование, — говорил Райен в тот момент, когда Мона вошла в библиотеку, чтобы пожелать им спокойной ночи.
Юрий оставил свое сообщение на Амелия-стрит как раз перед полуночью, и Мона успела уже пережить достаточно ненависти, любви, горя, страсти, сожалений, желания и мучительных подозрений, чтобы наконец полностью лишиться сил.
— У меня нет времени на все эти тесты, — ответила Роуан. — Есть вещи куда более важные. Например, что нашли в Хьюстоне, когда открыли ту комнату, в которой меня держал Лэшер?
В этот момент Роуан замолчала, потому что увидела Мону.
Она встала, как будто приветствовала какого-то важного взрослого человека. Глаза у нее теперь блестели и были уже не столько холодными, сколько серьезными — по-настоящему важная перемена.
— Я не хотела вам мешать, — сказала Мона. — Просто не хочу возвращаться домой, на Амелия-стрит, — сонно произнесла она. — Вот я и подумала, что если бы могла остаться здесь…
— Мне очень хочется, чтобы ты осталась, — без колебаний ответила Роуан. — Я заставила тебя ждать столько часов…
— Ничего страшного, — поспешила заверить ее Мона, которая предпочла бы переночевать здесь, а не дома.
— Это непростительно, — возразила Роуан. — Мы можем поговорить утром?
— Да, конечно, — кивнула Мона, утомленно поведя плечом.
«Она со мной разговаривает так, будто я взрослая женщина», — думала она. А это было намного важнее всего, что делали для нее остальные.
— Ты уже женщина, Мона Мэйфейр, — сказала Роуан с неожиданной улыбкой, очень личной, и тут же снова села и вернулась к разговору с Райеном: — В моей комнате в Хьюстоне должны быть записи, целая куча. Это его записи, его родословная, которую он составил, до того как начал терять память…
Ох, подумала Мона, выходя из библиотеки как можно медленнее, она ведь именно с Райеном, не с кем-нибудь другим, говорит о Лэшере, а Райен до сих пор не может произнести это имя. Но теперь Райену придется столкнуться с неопровержимыми доказательствами того, что он по-прежнему не желает принимать: документами, генеалогией, всем тем, что написано чудовищем, убившим его жену, Гиффорд.
Но Мона вдруг поняла, что ей совсем не обязательно оставаться в стороне от этого дела. Роуан только что снова разговаривала с ней как с человеком, который для нее много значит. Все изменилось. И если Мона завтра утром или днем спросит Роуан о тех бумагах — записях Лэшера, то Роуан вполне может и ответить.
Невероятно было видеть улыбку Роуан, видеть, как разбилась маска холодной силы, как на мгновение вспыхнули серые глаза, слышать низкий шоколадный голос, добавлявший улыбке тепла… Изумительно.
Мона наконец ушла. «Пора, пора, — твердила она себе. — Все равно тебе слишком хочется спать, чтобы подслушивать».
Последним, что она слышала, были слова Роуан о том, что всех из Хьюстона исследовали и внесли в каталог. Голос ее при этом звучал напряженно.
Мона до сих пор помнила тот день, когда все те вещи прибыли в «Мэйфейр и Мэйфейр», помнила тот запах, его запах, что исходил из коробок. Время от времени она по-прежнему улавливала этот запах в гостиной, но теперь он уже почти выветрился.
Мона рухнула на диван в гостиной, слишком уставшая, чтобы думать обо всем этом.
К этому времени все уже разошлись. Лили спала наверху, рядом с Беатрис. Тетя Майкла, Вивиан, вернулась в собственную квартиру на Сент-Чарльз-авеню.
В гостиной было пусто, ветерок влетал в окна, выходившие на боковую веранду. Там прохаживался взад и вперед охранник. «Не обязательно закрывать окна», — подумала Мона и вытянулась на диване лицом вниз, думая о Юрии, потом о Майкле, прижимаясь щекой к бархату и посапывая.
Ей говорили, что с возрастом она уже не сможет спать вот так. К этому Мона была готова. Такой сон всегда вызывал у нее ощущение обмана, как будто она отдавала вселенной некий промежуток времени, над которым сама была не властна.
Но в четыре часа, сама не зная почему, она проснулась.
Высокие окна оставались открытыми. Охранник снаружи курил сигарету.
Мона сонно прислушивалась к звукам ночи, к крику ночных птиц в темных деревьях, к далекому гулу поезда, шедшего вдоль берега, к шуму воды, что плескалась то ли в фонтане, то ли в бассейне.
Так прошло с полчаса, и Мона наконец поняла, что вода шумит не в фонтане. Кто-то плавал в бассейне.
Почти ожидая увидеть какое-нибудь восхитительное привидение — бедняжку Стеллу, например, или бог знает кого еще, Мона босиком выскользнула наружу и пересекла лужайку. Охранника нигде не было видно, но в этом не было ничего удивительного: территория весьма обширна.
В бассейне действительно кто-то плавал — уверенно, от края до края.
Сквозь ветки гардении Мона увидела, что это была Роуан. Нагая, она с невероятной скоростью преодолевала расстояние от бортика до бортика. Поворачивая голову вбок, Роуан набирала в грудь воздуха — так делают профессиональные пловцы или те, кто хочет обрести хорошую форму, а возможно, даже вылечить тело, вернуть его в прежнее состояние.
Мона подумала, что сейчас не время беспокоить Роуан. Она все еще ощущала сонливость и хотела поскорее вернуться на диван. Она была так слаба, что могла бы упасть прямо на прохладную траву. Но что-то в увиденном беспокоило ее: возможно, это была нагота Роуан или ее стремительные и уверенные движения, а может быть, то, что охранник находился где-то неподалеку и вполне мог подглядывать из-за кустов, что Моне очень не нравилось. Впрочем, Роуан знала о существовании охранников на территории имения. Они с Райеном целый час обсуждали эту тему.
Мона отправилась спать.
Теперь, проснувшись, она сразу подумала о Роуан и только потом представила себе лицо Юрия, в который уже раз испытала угрызения совести из-за истории с Майклом и вспомнила, что Гиффорд и ее мать мертвы.
Мона смотрела на солнечные лучи, заливавшие пол и кресло у окна, обитое золотым дамаском. Может быть, все дело в том, что свет, потускневший для Моны после смерти Алисии и Гиффорд, теперь снова стал ярким просто потому, что эта загадочная женщина, по целому ряду причин так много значившая для Моны, заинтересовалась ею.
Смерть Эрона была ужасна, но с этим горем Мона могла бы справиться. Самым сильным ее ощущением сейчас было то эгоистичное волнение, которое она испытала вчера, при первом проявлении интереса к ней Роуан, при ее первом доверительном и уважительном взгляде.
«Возможно, — думала Мона, — она хочет спросить, не желаю ли я отправиться в закрытую школу. Там ведь учатся важные особы».
Но Мона не желала снова носить туфли на высоких каблуках. Куда приятнее было ходить по голым дощатым полам на Первой улице. Их теперь всегда отлично натирала новая прислуга. Янси, отвечавший за уборку, полировал их часами. Даже старая Эухения теперь больше работала и меньше ворчала.
Мона встала, расправила шелковое платье, которое, возможно, было окончательно погублено, и подошла к окну, выходившему в сад, чтобы ее облило солнечным светом, теплым и свежим, и воздухом сада, наполненным влагой и сладостью. Все, что Мона обычно воспринимала как само собой разумеющееся, на Первой улице казалось вдвойне удивительным и стоило короткой медитации, перед тем как окунуться в дневные дела.
Протеины, древесный уголь, витамин С. Мона умирала от голода. Накануне вечером, когда все родственники пришли, чтобы обнять Беатрис, стол ломился от закусок, но Мона забыла поесть.
«Нечего удивляться, что ты проснулась среди ночи, идиотка», — сказала себе Мона.
От голода у нее всегда болела голова.
Мона снова вспомнила о Роуан, плававшей в одиночестве, и эта мысль встревожила ее: нагота, странный выбор времени, присутствие охранников…
«Не глупи, — успокаивала она себя. — Роуан же из Калифорнии. Они там постоянно такой ерундой занимаются».
Мона потянулась, расставила ноги в стороны, коснулась кончиков пальцев на ногах, потом выгнулась назад и потрясла головой, пока волосы не рассыпались и не стали прохладными, после чего вышла из комнаты в длинный коридор и через столовую направилась в кухню.
Яйца, апельсиновый сок, смесь по рецепту Майкла. Возможно, это действительно очень питательно.
Запах свежего кофе удивил Мону. Она тут же достала из буфета черную китайскую чашку и заглянула в кофеварку. Очень черный эспрессо, любимый Майклом. Он постоянно пил такой в Сан-Франциско. Но Мона вдруг поняла, что кофе ей совсем не хочется. Она жаждала чего-то прохладного и простого. Апельсиновый сок. Майкл всегда держал в холодильнике несколько бутылок. Мона наполнила чашку соком и аккуратно закрыла бутылку, чтобы не дать витаминам улетучиться. И тут вдруг осознала, что она не одна.
За кухонным столом сидела Роуан и наблюдала за ней. Роуан курила сигарету, стряхивая пепел в тонкое блюдце китайского фарфора, с цветочной росписью по краю. На ней был черный шелковый костюм с длинным, облегающим двубортным жакетом. Он был застегнут на все пуговицы, только под ним не было блузки или рубашки — лишь нагая плоть, и видна была расщелина между грудями. В ушах жемчужные серьги. На шее тонкая нитка жемчуга.
— Я тебя не заметила, — призналась Мона.
Роуан кивнула:
— Ты знаешь, кто купил мне всю эту одежду?
Ее голос звучал так же сочно и ровно, как накануне вечером: воспаление горла прошло окончательно.
— Наверное, тот же, кто купил мне вот это платье, — ответила Мона. — Беатрис. Мои шкафы буквально битком набиты ее покупками. И все шелковое.
— В моих шкафах то же самое, — кивнула Роуан, и снова на ее лице вспыхнула яркая улыбка.
Волосы Роуан были зачесаны со лба назад и свободно спадали локонами к воротнику. Светлая сиреневато-розовая помада мягко подчеркивала красивые очертания ее рта.
— Ты действительно хорошо себя чувствуешь? — спросила Мона.
— Садись-ка вот здесь. — Роуан показала на стул по другую сторону стола.
Мона повиновалась.
От Роуан исходил аромат дорогих духов с цитрусовыми нотками и легким ароматом свежести после дождя.
Черный шелковый костюм был потрясающим. До свадьбы Роуан никогда не видели в чем-то столь намеренно чувственном. Беа имела обыкновение рыться в чужих шкафах и изучать размеры не только по ярлыкам, но и с помощью портновского сантиметра, а потом покупала для всех такую одежду, какая казалась ей, Беатрис, наиболее подходящей.
Надо признать, в случае с Роуан она не зря старалась.
«А я-то погубила это синее платье», — подумала Мона.
Она просто не была готова к подобным нарядам. Как и к туфлям на высоком каблуке, которые она оставила на полу в гостиной.
Роуан наклонила голову, давя сигарету в блюдце. Густая прядь пепельных волос упала на ее впалую щеку. Худое лицо Роуан было в высшей степени выразительным. Как будто болезнь и печаль даровали ей ту сухопарость, ради которой молодые киноактрисы и модели готовы голодать до смерти.
На такой тип красоты Мона не претендовала. Ее рыжие волосы и соблазнительные изгибы останутся с ней навсегда. И если кому-то это не по вкусу, Мона ему не понравится.
Роуан негромко рассмеялась.
— И как давно ты этим занимаешься? — спросила Мона, делая большой глоток кофе. Он как раз достиг нужной температуры. Очень вкусно. Еще пара минут, и он стал бы слишком холодным. — Я имею в виду, читаешь мои мысли. Но ты ведь не постоянно это делаешь, так?
Мона явно захватила Роуан врасплох, но та не утратила добродушия.
— Нет, совсем не постоянно. Я бы сказала, это происходит как бы вспышками, когда ты чем-то поглощена, ну, может быть, погрузилась в размышления… Как будто ты внезапно зажгла спичку.
— Я понимаю, о чем ты говоришь. — Мона хорошенько глотнула апельсинового сока, холодного и очень вкусного.
На мгновение от холода у нее заболела голова. Она старалась не смотреть на Роуан с благоговением. Это было нечто вроде влюбленности в учителя, чего Мона никогда не знала.
— Когда ты на меня смотришь, — сказала Роуан, — я ничего не могу прочесть. Может быть, твои зеленые глаза меня ослепляют. Не забывай о них, когда оцениваешь свои достоинства. Безупречная кожа, рыжие волосы, за которые умереть не жаль, длинные, невероятно густые… и огромные зеленые глаза. И еще такие губы и такое тело. Думаю, что пока ты себя оцениваешь неправильно. Может, потому, что тебя больше интересует другое: наследство, несчастье с Эроном, возвращение Юрия.
На ум Моне пришли умные слова, но тут же улетучились. Она никогда за всю свою жизнь не задерживалась перед зеркалом дольше необходимого. А этим утром и вовсе в него не глянула.
— Послушай, у меня не слишком много времени, — продолжила Роуан. И хлопнула ладонью по столу. — Мне нужно поговорить с тобой откровенно.
— Да, говори, — кивнула Мона. — Пожалуйста.
— Я прекрасно понимаю, почему именно ты теперь наследница. Между нами нет вражды. Ты наилучший из возможных вариантов. Я и сама это поняла, чисто интуитивно, как только уловила, что именно произошло. Но Райен мне разъяснил все четко. Тесты и психологические характеристики закончены. Ты очень одарена. У тебя есть ум, стойкость, характер. У тебя прекрасное здоровье. Ох, ну да, есть лишние хромосомы, это верно, но они есть у женщин и мужчин рода Мэйфейр уже много веков. Так что нет причин ожидать, что когда-нибудь произойдет нечто подобное тому, что случилось на Рождество.
— Ну да, и я тоже так полагаю, — согласилась Мона. — Просто я не должна выходить замуж за кого-то с лишней цепочкой генов, так ведь? Но я и не влюблена ни в кого из членов семьи. Ох, я понимаю, что все может измениться, ты именно так думаешь, но я имею в виду, что прямо сейчас не испытываю детской влюбленности в кого-то, обремененного опасными генами.
После минутного размышления Роуан кивнула, посмотрела в свою чашку, потом подняла ее и, допив последний глоток кофе, отодвинула чашку в сторону.
— Я не держу на тебя никакого зла за то, что случилось между тобой и Майклом. Это ты тоже должна понимать.
— Трудно поверить. Потому что сама я думаю, что поступила очень плохо.
— Безрассудно, может быть, но не плохо. Кроме того, мне кажется, я понимаю, что именно случилось. Майкл об этом не говорит. И я сейчас тоже говорю не о соблазнении. Я говорю о результатах.
— Если я помогла ему исцелиться, то в конце концов не попаду в ад.
Мона сложила губы в грустную улыбку. В ее голосе и на ее лице отразилось не просто чувство вины, но и отвращение к себе, и Мона это знала. Но при этом она испытывала такое огромное облегчение, что не могла выразить это в словах.
— Ты его исцелила. Быть может, так и было предначертано. Возможно, однажды мы сможем поговорить о твоих снах и о том граммофоне, что вдруг материализовался в гостиной.
— Значит, Майкл вам рассказал.
— Нет, это ты мне рассказала. Ты постоянно об этом думала, вспоминая вальс из «Травиаты» и призрак Джулиена, который велит тебе это сделать. Но для меня это значения не имеет. А для тебя важно, что тебе не нужно больше беспокоиться о том, что я могу тебя возненавидеть. Ты должна быть сильной, чтобы стать наследницей, особенно при нынешнем состоянии дел. Ты не можешь тревожиться из-за пустяков.
— Да, ты права. Ты действительно не думаешь обо мне дурно. Знаю, что это так.
— Ты могла бы и быстрее это понять, — сказала Роуан. — Знаешь, ты ведь сильнее, чем я. Читать мысли и чувства людей — это нечто вроде фокуса. В детстве мне было противно этим заниматься. Как и многих одаренных детей, меня пугал этот дар. Но потом я научилась пользоваться им осторожно, почти подсознательно. «Выжди мгновение после того, как кто-то заговорит с тобой, особенно если его слова чем-то тебя смущают. Выжди мгновение, и узнаешь, что этот человек чувствует».
— Ты права. Так и есть. Я уже пробовала.
— Это становится все сильнее, лучше. Я бы сказала, что, зная то, что ты знаешь — обо всем, — ты легче с этим справишься. Меня-то считали до отвращения нормальной, просто студентка-отличница со страстью к науке, выросшая во всей той роскоши, что дана единственному ребенку в состоятельной семье. А ты знаешь, кто ты есть.
Она замолчала ненадолго. Достала сигарету из пачки, лежавшей на столе.
— Ты ведь не возражаешь, да? — спросила она Мону.
— Нет, ничуть, — ответила Мона. — Мне нравится запах табачного дыма. Всегда нравился.
Но Роуан передумала и сунула сигарету обратно в пачку. Рядом положила зажигалку.
Потом она посмотрела на Мону, и внезапно ее лицо на мгновение застыло, словно Роуан глубоко задумалась, забыв спрятать свое сильное внутреннее «я».
Взгляд Роуан стал таким холодным и безмолвно жестоким, что Моне она показалась бесполой. На Мону мог сейчас смотреть мужчина, тот, с серыми глазами, и темными прямыми бровями, и мягкими светлыми волосами. Или это мог быть какой-нибудь ангел… Но конечно же, это была прекрасная женщина. Мона была настолько заинтригована и взволнована всем этим, что не могла заставить себя отвести взгляд.
Но выражение лица Роуан быстро смягчилось.
— Я отправляюсь в Европу, — сообщила она. — Очень скоро.
— Зачем? Куда ты собираешься? — резко спросила Мона. — А Майкл об этом знает?
— Нет, — ответила Роуан. — А когда узнает, ему снова будет больно.
— Роуан, погоди, ты не можешь так с ним поступить! Почему ты уезжаешь?
— Потому что я должна. Только я могу разгадать эту маленькую загадку Таламаски. Только я могу разобраться, почему Эрон погиб именно так.
— Но Майкл! Ты должна взять с собой Майкла, должна позволить ему помочь тебе! Ты снова его оставляешь, Роуан, и тут уж понадобится нечто большее, чем созревшая тринадцатилетняя особа, чтобы спасти его самолюбие и то мужское достоинство, что у него еще сохранилось.
Роуан задумчиво слушала.
А Мона тут же пожалела о сказанном, а потом решила, что высказалась недостаточно энергично.
— Это причинит боль, — сказала Роуан.
— Ох, да не обманывай себя! — воскликнула Мона. — Может быть, он и не будет дожидаться тебя тут, когда ты вернешься.
— Послушай, а что сделала бы ты на моем месте? — спросила Роуан.
Понадобилось около секунды, чтобы до Моны дошел смысл вопроса. Она сделала еще один большой глоток апельсинового сока, потом отодвинула стакан в сторону:
— Ты всерьез меня спрашиваешь?
— Ничье другое мнение меня не интересует.
— Возьми его с собой в Европу. Почему нет? Чего ради он останется здесь?
— Причин много, — сказала Роуан. — Только он по-настоящему понимает, какая именно опасность грозит нашей семье. И еще это вопрос его собственной безопасности, но я не знаю, насколько серьезно тут обстоит дело.
— Его безопасность? Если те парни из Таламаски захотят до него добраться, так они ведь знают, где его найти, если он постоянно болтается в этом доме. Кроме того, Роуан, как насчет твоей собственной безопасности? Тебе известно больше, чем кому-либо другому. Кроме Майкла. Разве он тебе не понадобится? Ты действительно готова отправиться туда в одиночку?
— Я не буду одна, я буду с Юрием.
— С Юрием?..
— Он еще раз звонил этим утром, совсем недавно.
— Почему ты мне не сказала?
— Я говорю тебе сейчас, — невозмутимо ответила Роуан. — У него было всего несколько минут. Он звонил из телефонной будки в Лондоне. Я его убедила встретиться со мной в Гатуике. У меня лишь несколько часов до отъезда.
— Тебе следовало меня позвать, Роуан, ты должна была…
— Спокойнее, Мона. Юрий позвонил лишь для того, чтобы предупредить: тебе необходимо держаться рядом с родными и оставаться под охраной. Вот это по-настоящему важно. Он думает, что есть люди, которые могут попытаться добраться до тебя, Мона. Он был очень серьезен. Но не смог ничего пока объяснить. Он говорил о генетическом тестировании, о том, что кто-то добрался до отчетов и вычислил, что ты — самая сильная ведьма в клане.
— Да… Наверное, так оно и есть. Я это давно уже сообразила, но, Роуан, если они гоняются за ведьмами, почему им не поохотиться и на тебя?
— Потому что я больше не могу родить, Мона. А ты можешь. Юрий думает, им может понадобиться и Майкл тоже. Майкл породил Лэшера. И эти злобные люди, кем бы они ни были, попытаются вас свести. Думаю, Юрий ошибается.
— Почему?
— Свести двух магов? Ожидать, что лишние гены дадут Талтоса? Это так же маловероятно, как и было всегда. Можно сказать, что скрещивание двух магов — это очень долгий путь для получения такого результата. Согласно нашим архивам, единственная успешная попытка потребовала трех сотен лет. Но в этом случае было и стороннее вмешательство, и целенаправленность. И я помогла в критический момент. Иначе, возможно, такого бы и не произошло.
— А Юрий думает, что они попробуют заставить Майкла и меня сделать это?
Все это время Роуан не сводила с Моны глаз, внимательно глядя на нее, взвешивая каждое слово.
— Я с ним не согласна, — сказала Роуан. — Думаю, эти злодеи убили Эрона, чтобы замести следы. Что именно поэтому они пытались убить и Юрия. И именно поэтому они могут попытаться подстроить мне что-то вроде несчастного случая. С другой стороны…
— Значит, и ты в опасности! А что случилось с Юрием? Когда это было? Где?
— Я смотрю на все проще, — продолжила Роуан, не ответив на вопрос. — Мы не знаем, каковы размеры опасности для любого, кто так или иначе причастен ко всему. Мы не можем это знать, поскольку истинные мотивы убийц нам неизвестны. Теория Юрия насчет того, что они не сдадутся, пока не получат Талтоса, явно самая пессимистичная и самая всеобъемлющая. И именно поэтому мы должны быть стойкими. Вас с Майклом необходимо защищать. И Майкл единственный в семье, кто действительно знает, почему это так. Крайне важно, чтобы вы оставались в этом доме.
— Значит, ты оставляешь нас тут вместе? Вот так мило и уютно, под собственной крышей? Роуан, мне хочется сказать тебе кое-что.
— Не смущайся, говори.
— Ты недооцениваешь Майкла. Во всех отношениях. Он не к этому стремится. И если ты его тут оставишь, ничего не объяснив, он вряд ли будет просто ждать, играя предложенную ему роль. А если ему все же придется, то, как ты думаешь, чего захочется его мужскому началу? И если ему этого захочется — я имею в виду, переспать со мной, — как ты думаешь, что сделаю я? Роуан, ты что, считаешь нас пешками, которых можно переставлять на шахматной доске? Роуан, мы не пешки!
Роуан помолчала, потом, немного погодя, улыбнулась:
— Знаешь, Мона, я хотела бы взять тебя с собой.
— И я поеду! Возьми меня и Майкла! Нам следует поехать всем, втроем!
— Семья никогда не стерпит такого предательства с моей стороны, — ответила Роуан. — Да я и сама не могу так поступить.
— Это безумие, Роуан! Почему мы вообще обо всем этом говорим? Зачем ты меня расспрашиваешь? Зачем тебе знать мое мнение о том, что происходит?
— К тому, чтобы ты осталась здесь с Майклом, есть множество причин, Мона.
— А что, если мы снова начнем кувыркаться?
— Это зависит от тебя.
— Но это ужасно! Бросить мужа и ждать, что я его утешу, но при этом не…
Роуан с рассеянным видом снова достала сигарету, потом точно так же, как в первый раз, слегка вздохнула и засунула сигарету обратно в пачку.
— Да я не против, если ты закуришь! — сказала Мона. — Я не курю, спасибо моему суперинтеллекту, но…
— Скоро будешь против.
— О чем это ты?
— А ты не знаешь?
Мона была ошеломлена. И заговорила не сразу:
— Ты утверждаешь… Боже, я бы знала…
Она откинулась на спинку стула. В прошлом у нее было множество задержек. И она всегда звонила своему гинекологу посоветоваться.
— Я думала, это просто задержка…
— Ничего подобного, — возразила Роуан. — Это ребенок Юрия?
— Нет, — качнула головой Мона. — Это невозможно. Сэр Галахад был слишком осторожен. Я хочу сказать, этого категорически не может быть.
— Это ребенок Майкла.
— Да. Но ты уверена в том, что я беременна? Это было всего месяц назад, и…
— Да, — ответила Роуан. — Ведьма и врач видят одно и то же.
— Значит, это может оказаться Талтос, — пробормотала Мона.
— Хочешь найти причину, чтобы избавиться от него?
— Нет! Ни в коем случае! Ничто на свете не заставит меня избавиться от него!
— Ты уверена?
— А насколько я должна быть уверена? — спросила Мона. — Роуан, мы католическая семья. Мы не отказываемся от младенцев! Кроме того, я бы не отказалась от этого ребенка в любом случае, кем бы ни был его отец. А если уж это Майкл, то тем более у всех есть повод порадоваться, потому что Майкл — часть семьи! Ты ведь и в самом деле не слишком хорошо нас знаешь, Роуан. И даже теперь не до конца понимаешь… Если это ребенок Майкла… Если я действительно беременна, то это…
— Договаривай, прошу.
— Почему бы тебе не закончить за меня?
— Нет. Я предпочитаю услышать это от тебя, если ты не против.
— Если я беременна от Майкла, то Майкл может стать отцом следующего поколения, которое унаследует этот дом.
— Да.
— А если дитя окажется девочкой, я смогу назначить ее наследницей всего, и… и вы с Майклом можете тогда стать ее крестными родителями. Мы можем стоять все вместе перед купелью во время крестин. Мы можем стоять там, а потом у Майкла появится ребенок, а у моего ребенка будет тот отец, какого я хотела бы для него, отец, которому все будут доверять и которого будут любить.
— Я так и знала, что ты нарисуешь куда более красочную картину, чем это сделала бы я, — мягко, немного грустно произнесла Роуан. — Но ты превзошла все мои ожидания. И ты права. В этой семье есть еще много такого, чему я должна научиться.
— Это краски церкви Святого Альфонса, где крестили Стеллу, и Анту, и Дейрдре. Думаю, и вас тоже там крестили.
— Мне об этом никто никогда не говорил.
— Мне кажется, я что-то такое слышала. Похоже, именно так они и сделали.
— Значит, не стоит опасаться, что ты вдруг решишь избавиться от него?
— Да ты, наверное, шутишь! Я хочу его! Если серьезно, я хочу любого собственного ребенка! Послушай, я буду настолько богатой, что смогу купить что угодно в этом мире, но нет ничего такого, что заменило бы мне собственное дитя! И я могу это осуществить только одним способом. Ох, если бы ты лучше знала нашу семью, если бы ты не провела всю жизнь в Калифорнии, ты понимала бы, что тут и говорить не о чем, если, конечно, не… Но даже тогда…
— Если что?
— Давай будем беспокоиться, когда что-то действительно произойдет. Ведь должны быть какие-то признаки, всякие мелкие знаки, если там что-то не так…
— Возможно. Но не обязательно. Когда я носила Лэшера, никаких признаков не было до последнего момента.
Мона хотела возразить, сказать что-то, но слишком глубоко погрузилась в мысли. Ее собственный ребенок. Ее собственный ребенок, и никто, действительно никто больше не посмеет ей указывать. Ее собственный ребенок, и она перейдет в разряд взрослых независимо от возраста. Ее собственное дитя. И вдруг вместо мыслей перед Моной стали возникать разные картины. Она увидела колыбель. Она увидела малыша, настоящего живого малыша, и то, как сама держит в руках изумрудное ожерелье, а потом надевает его на шею младенцу.
— А как насчет Юрия? — спросила Роуан. — Он это поймет?
Моне хотелось сказать «да». Но, по правде говоря, она не знала. Вспомнив о Юрии, она полностью сосредоточилась на нем. В ту последнюю ночь он сидел на краю кровати и говорил ей: «Существует множество очень важных причин к тому, что ты должна выйти замуж за кого-то из своих». Ей не хотелось думать о том, что ей тринадцать лет и что она еще не определилась. Она внезапно осознала, что отношение Юрия к ребенку, его понимание, было последним, что ее тревожило, самым последним.
К тому же она до сих пор не узнала даже того, как они пытались убить Юрия. Мона даже не спросила, был ли он ранен.
— Его пытались застрелить, — сказала Роуан. — Но попытка не удалась. К несчастью, наемного убийцу убил тот, кто ему помешал. А тело нелегко было бы найти. Да мы и не стали бы искать это тело. У нас другой план.
— Послушай, Роуан, каким бы ни был план, ты должна обо всем рассказать Майклу. Ты не можешь просто взять и уехать.
— Знаю.
— И почему ты не боишься, что те дурные люди прикончат обоих, и тебя, и Юрия?
— У меня есть оружие, каким могу воспользоваться только я. А Юрий отлично знает Обитель. Думаю, я смогу туда попасть. Смогу добраться до одного из самых старых членов ордена, кого-нибудь наиболее достойного доверия и уважаемого. Мне нужно провести с ним, наверное, минут пятнадцать, чтобы выяснить, исходит зло от ордена в целом или от какой-то небольшой группы.
— Но это не может быть кто-то один, Роуан. Слишком многие погибли.
— Ты права, к тому же трое их агентов тоже мертвы. Но это может оказаться очень маленькая группа в составе ордена, а могут быть посторонние, связанные с кем-то внутри.
— Ты надеешься добраться до самих этих негодяев?
— Да.
— Используй меня как наживку!
— И ребенка внутри тебя тоже? Если это дитя Майкла…
— Так и есть.
— Тогда они могут захотеть заполучить его даже сильнее, чем поймать тебя. Послушай, мне не хочется рассуждать впустую. Я не хочу думать о ведьмах и магах как о некоем товаре для тех, кто знает, как их использовать, о женщинах этой семьи, что пали жертвами новой породы безумных ученых. С меня довольно безумной науки. С меня довольно монстров. Я просто хочу покончить со всем этим. Но ты не можешь поехать. И Майкл не может. Вы должны быть здесь.
Роуан приподняла черный шелковый рукав жакета и посмотрела на маленькие золотые часы. Мона никогда не видела, чтобы Роуан носила часы. Наверное, их тоже купила Беатрис. Часы были изящными, вроде тех наручных часов, что носили женщины в те времена, когда Беатрис была ребенком.
— Я хочу подняться наверх и поговорить со своим мужем, — сказала Роуан.
— Слава богу, — откликнулась Мона. — Я пойду с тобой.
— Нет, пожалуйста, не надо.
— Извини, но… я пойду.
— Зачем?
— Чтобы убедиться, что ты расскажешь ему все то, что должна рассказать.
— Хорошо, тогда идем вместе. Может быть, ты и правда видишь дальше меня. Ты собираешься дать ему повод согласиться. Но позволь спросить тебя еще раз, Иезавель. Ты уверена, что это его ребенок?
— Это ребенок Майкла. Я даже могу сказать, когда именно это, скорее всего, случилось. После похорон Гиффорд. Я снова воспользовалась своими преимуществами. И не думала о каких-то предосторожностях, как в первый раз. Гиффорд была мертва, и в меня словно вселился дьявол, клянусь. Это было сразу после того, как кто-то пытался влезть в окно библиотеки, а я почуяла тот запах.
Роуан промолчала.
— Это ведь был тот человек, да? Он приходил за мной, после того как был с моей матерью. Должно быть, именно так. Когда он пытался пробраться в дом, меня разбудил шум. А потом я пошла к ней, а она уже была мертва.
— Тот запах… Он был сильным?
— Очень. Я иной раз и теперь ощущаю его в гостиной и наверху тоже, в той спальне. А ты нет?
Роуан не ответила на вопрос.
— Я хочу, чтобы ты кое-что сделала просто потому, что я тебя об этом прошу, — сказала она.
— Что именно?
— Не говори Майклу о ребенке до тех пор, пока не пройдешь все обычные тесты. Есть кто-то, кому ты можешь в этом довериться? Кто-то, кто заменит мать. Должен быть.
— На этот счет не тревожьтесь, — сказала Мона. — У меня есть собственный тайный гинеколог, мне ведь тринадцать.
— Разумеется. Послушай, что бы ни случилось, я собираюсь вернуться до того, как тебе вообще придется кому-нибудь об этом сообщить.
— Да, я на это надеюсь. Но будет чудесно, если тебе удастся справиться так быстро. А если ты вообще не вернешься, а мы с Майклом никогда не узнаем, что произошло с тобой или Юрием?
Роуан немного поразмыслила над таким предположением, а потом пожала плечами:
— Я вернусь. И еще одно предостережение, если ты не против.
— Валяй.
— Если ты все же расскажешь Майклу о ребенке, а потом, позже, все-таки надумаешь избавиться от него, это убьет Майкла. Он уже дважды ожидал такого, но… Если возникнут сомнения, хоть какие-то, не говори ему, пока во всем не разберешься.
— Да я дождаться не могу, чтобы ему рассказать! Я могу повидать своего доктора сегодня днем. Я ей скажу, что у меня нервное расстройство и я вот-вот сорвусь. Она привыкла к таким вещам. Когда анализы покажут, что все в порядке, меня уже никто не удержит. Я ему все скажу! И ничто, вообще ничто не помешает моему ребенку появиться на свет!
Мона уже хотела встать, когда вдруг осознала, что именно сказала и что самой Роуан уже не придется столкнуться с подобной дилеммой. Но Роуан совсем не выглядела оскорбленной ее словами, и уж точно они ее не задели. Лицо ее оставалось совершенно спокойным. Она смотрела на сигареты.
— Слушай, выйди отсюда, чтобы я могла спокойно покурить, — попросила она. — А потом мы разбудим Майкла. У меня еще полтора часа для обдумывания плана.
— Роуан, я… Мне все так же жаль, что я это сделала с ним. Но о ребенке я ничуть не сожалею.
— И я тоже, — сказала Роуан. — Если он выйдет из всей этой истории с собственным ребенком и мать этого ребенка позволит Майклу любить его, с годами он, может быть, как-то сумеет со всем примириться. Но помни. Я все еще его жена, Иезавель. Ты получила изумруды и ребенка. Но Майкл по-прежнему мой.
— Понятно, — кивнула Мона. — Ты мне действительно нравишься, Роуан. Очень-очень нравишься. И дело не в том, что ты моя двоюродная сестра и мы Мэйфейры. Если бы не беременность, я заставила бы тебя взять меня с собой. Ради тебя же самой, ради Юрия и ради всех остальных.
— И как бы ты меня заставила, Мона?
— Как это ты говорила? С помощью моего собственного тайного оружия.
Они переглянулись, и Роуан наконец медленно кивнула и улыбнулась.

Глава 7

На холме было грязно и холодно, но когда бы Марклин ни взбирался по его скользкому склону, хоть зимой, хоть летом, он всегда наслаждался, достигнув вершины холма Вериолл, — наслаждался тем, что стоял рядом со Священным терновником над привлекавшим своей стариной живописным городком Гластонбери. Проселочная дорога всегда была зеленой, даже зимой, но сейчас она обрела новые, насыщенные краски весны.
Марклину было двадцать три. Он обладал светлыми волосами и бледными голубыми глазами, а его тонкая чистая кожа легко страдала от холода. На нем был дождевик с шерстяной подкладкой и кожаные перчатки. Сидевшая очень плотно шерстяная шапочка на голове удивительно хорошо помогала сохранить тепло, чего едва ли можно было ожидать от столь маленького предмета одежды.
Марклину было восемнадцать, когда Стюарт привез их сюда — его и Томми, тогда пылких студентов, влюбленных в Оксфорд, влюбленных в Стюарта и жадно ловивших каждое слово, слетавшее с его губ.
В течение всех тех оксфордских дней они регулярно приходили сюда, чтобы выразить почтение этому месту. Они сняли маленькие уютные комнатки в гостинице «Джордж и Пилигримы» и вместе прогуливались по Хай-стрит, изучая книжные лавки и магазинчики, где продавались кристаллы и карты Таро, шепотом обсуждая свои тайные исследования и строго научный подход к вещам, которые другие считали чисто мифологическими. Местные обитатели — в далеком прошлом бывшие хиппи, или фанатики церкви Нового Века, или просто богема и художники, вечно искавшие в этих местах очарования и покоя, — совсем их не интересовали.
Они прибыли сюда для того, чтобы с помощью тех инструментов, что были в их распоряжении, быстро разгадать тайны прошлого. А Стюарт, учитель древних языков, был их жрецом, их магической связью с подлинным святилищем — библиотекой и архивами Таламаски.
В прошлом году, после открытия Тессы, на скалистой вершине Гластонберийского холма Стюарт сказал им:
— Именно в вас двоих я нашел то, что всегда искал в ученом, в ученике или в послушнике. Вы первые, кому мне действительно хочется передать все то, что знаю.
И для Марклина это выглядело как наивысшая честь — как нечто куда более важное, чем любые награды, полученные им в Итоне, Оксфорде или где-либо еще в обширном мире, куда позже заводили его исследования.
Это было даже более торжественным моментом, чем прием в орден. И теперь, оглядываясь назад, Марклин понимал, что такое его восприятие значило многое для него лишь потому, что оно значило абсолютно все для Стюарта, который всю свою жизнь провел в Таламаске и вскоре должен был умереть, как он часто повторял, в ее стенах.
Стюарту было уже восемьдесят семь, и, пожалуй, он был старейшим из активных членов Таламаски, если активностью Таламаски можно было назвать обучение языкам, хотя именно они стали настоящей страстью Стюарта после его выхода на пенсию. Его разговоры о смерти не были ни романтическими, ни мелодраматическими. И ничто не меняло его спокойного отношения к тому, что ждало его впереди.
— Если человек моего возраста, сохранивший ясность ума, не смотрит храбро в лицо смерти, если он не любопытен и не жаждет знать, что происходит вокруг, он зря прожил жизнь. Он просто чертов дурак.
Но даже открытие Тессы не породило у Стюарта отчаянного желания продлить оставшееся ему время. Его преданность Тессе, его вера в нее не включали в себя ничего столь жалкого. Марклин страшился смерти Стюарта куда сильнее, чем сам Стюарт. Но теперь Марклин знал, что перестарался, зашел слишком далеко и теперь должен улестить Стюарта и вернуть все назад. Потерять Стюарта в результате его смерти было неизбежно, потерять Стюарта до того было немыслимо.
— Вы стоите на священной земле Гластонбери, — говорил им Стюарт в тот день, когда все началось. — Кто похоронен под этими камнями? Сам король Артур или какие-то безымянные кельты, оставившие нам свои монеты, свое оружие, лодки, на которых они пересекали моря, добираясь до Авалона? Мы никогда этого не узнаем. Но есть тайны, которые мы можем познать, и они столь беспрецедентны, что стоят нашей преданности ордену, они стоят любой жертвы, какую мы должны принести. А если это не так, то мы просто лжецы.
И то, что теперь Стюарт угрожал оставить Марклина и Томми, отвернулся от них в гневе и отвращении, было тем, с чем Марклин должен был как-то справиться. Не было никакой необходимости открывать Стюарту все подробности их плана. Лишь теперь Марклин осознал, что напрасно отказался взять на себя всю ответственность, — это и породило раскол. У Стюарта была Тесса… Стюарт четко выразил свои желания. Но Стюарту совершенно незачем было знать, что произошло на самом деле. Это была ошибка, и Марклину оставалось винить во всем только собственную незрелость и то, что он так сильно любил Стюарта, что чувствовал потребность рассказать ему обо всем.
Он должен был вернуть Стюарта. Стюарт согласился прийти сегодня. Можно было не сомневаться в том, что он уже был здесь, зашел в собор, как делал всегда, перед тем как подняться на холм Вериолл и повести за собой учеников. Марклин знал, что Стюарт любил его. И разрыв между ними можно было залатать, воззвав к Стюарту из глубины души, с истинным жаром и поэтичностью.
В том, что его собственная жизнь будет долгой, что это лишь самое первое из его будущих темных приключений, Марклин ничуть не сомневался. И оно должно было стать ключом к сундуку с сокровищами, картой сокрытых кладов, формулой магического зелья. Марклин был полностью в этом уверен. А если бы этот первый план провалился, это могло стать моральной катастрофой. Конечно, Марклин все равно бы пошел дальше, но его юность была цепью постоянных успехов, и этот замысел тоже должен был стать успешным, чтобы его восхождение не утратило инерции.
«Я должен победить, я всегда должен побеждать. Я никогда не должен браться за то, чего не смогу завершить с полным успехом». Это всегда было личным обетом Марклина. И он никогда его не нарушал.
Что касалось Томми, то он был верен тем клятвам, которые они произнесли все вместе, втроем, предан самой идее и лично Тессе. Насчет Томми можно было не тревожиться. Глубоко погруженный в свои компьютерные изыскания, в драгоценную хронологию и диаграммы, Томми мог не бояться вызвать к себе неприязнь по той самой причине, что делала его таким ценным: он не представлял себе плана в целом и не задавал вопросов о его правильности и обоснованности.
И в своей сущности Томми никогда не менялся.
Томми был сейчас тем же мальчиком, какого Марклин полюбил еще в детстве: коллекционер, собиратель, сам себе архив, оценщик данных и исследователь. Насколько Марклину было известно, Томми никогда не существовал отдельно от него. Они впервые увидели друг друга в американской школе-интернате, когда им было по двенадцать лет. Комната Томми была битком набита окаменелостями, картами, костями животных, компьютерным оборудованием самых невероятных видов и огромной коллекцией научно-фантастических романов в мягких обложках.
Марклин частенько думал о том, что он, должно быть, казался Томми одним из героев этих фантастических сочинений (сам Марклин фантастику терпеть не мог) и что Томми, встретив Марклина, превратился из аутсайдера в одного из главных действующих лиц фантастической драмы. Преданность Томми никогда, ни на одно мгновение, не ставилась под сомнение. И все годы Томми всегда был рядом, всегда под рукой, всегда к услугам Марклина, когда тот рвался к свободе. Марклин придумывал задания для друга просто для того, чтобы немного отдохнуть от него. И Томми никогда не бывал несчастен.
Марклин начал замерзать, но не обращал на это внимания.
Гластонбери всегда был для Марклина не чем иным, как священным местом, хотя он и не верил ни в какие легенды, связанные с этими холмами.
Каждый раз, когда он поднимался на Вериолл, он с глубоким убеждением монаха рисовал в своем воображении благородного Иосифа Аримафейского, втыкающего свой посох в этом месте. И для него не имело значения, что нынешний терновник вырос из побега древнего дерева, давно исчезнувшего, как не имели значения и многие другие подробности. На этом месте он ощущал возбуждение, соответствовавшее его цели, некое религиозное возрождение, придававшее ему сил и отсылавшее его обратно в мир еще более безжалостным, чем когда-либо.
Безжалостность. Вот что сейчас было необходимо. Но Стюарт не способен это увидеть.
Да, все пошло ужасающе неправильно, тут нет сомнений. Были принесены в жертву люди, чья невиновность и сущность требовали большей справедливости. Но в этом был виноват не только Марклин. А извлеченный из всего урок говорил, что в конечном итоге все это не имело значения.
Марклин подумал, что пришла пора ему поучать своего учителя: «За много миль от Обители, на этом открытом месте, наша встреча вполне объясняется нашими собственными многолетними обычаями. Мы снова отправимся туда вместе. Ничто еще не потеряно. Стюарту необходимо дать моральное оправдание выгоды, полученной от случившегося».
Явился Томми.
Томми всегда был вторым. Марклин наблюдал за тем, как древний двухместный автомобиль Томми ползет по Хай-стрит. Наблюдал за тем, как тот нашел место для парковки, за тем, как Томми захлопнул дверцу, не сумев, как всегда, запереть ее, и начал подниматься на холм.
А что, если Стюарт так и не появится? Что, если его и нет поблизости? Что, если он действительно отказался от своих учеников? Нет, это невозможно.
Стюарт ждал возле источника. Он выпил из него воды, когда пришел, и выпьет еще потом, перед уходом. Его паломничество сюда было таким же постоянным, как паломничество древних друидов или христианских монахов. Стюарт двигался от святилища к святилищу, потом к следующему…
Такие привычки учителя всегда пробуждали в Марклине нежность, как и слова Стюарта. Стюарт «посвящал» их в темную суть проникновения в «мистику и мифы, ради того чтобы коснуться ужаса и красоты самой сердцевины».
Это выглядело вполне приемлемой поэзией как раньше, так и теперь. Только Стюарту нужно было напомнить об этом, нужно было убедить его с помощью метафор и возвышенных чувств.
Томми уже почти дошел до дерева. Последние шаги он делал осторожно, потому что на скользкой грязи легко было потерять равновесие и упасть. Марклин однажды упал, много лет назад, когда они только начали свои паломничества. Пришлось провести вечер в гостинице «Джордж и Пилигримы» в ожидании того, когда его одежду хорошенько отчистят.
И совсем неплохо, что такое случилось: вечер был замечательный. Стюарт остался с ним. И они проговорили допоздна, хотя Марклин и был вынужден сидеть в маленькой симпатичной спальне во взятых взаймы халате и тапочках, и оба они страстно и тщетно желали взобраться в полночь на вершину холма и пообщаться с духом спящего короля.
Конечно, Марклин ни единожды в жизни не поверил в то, что король Артур действительно спит под камнями Гластонбери. Если бы он в это поверил, он бы тут же схватил лопату и начал раскопки.
Стюарт лишь к концу жизни пришел к убеждению, что любой миф интересен только тогда, когда за ним кроется правда, и что вполне можно отыскать эту правду и даже ее материальные доказательства.
Ученые, думал Марклин, это их неизбежный порок; слова и дела становятся для них единым целым. И именно это было теперь основой путаницы. Стюарт в свои восемьдесят семь лет, похоже, впервые совершил вылазку в реальность.
Реальность и кровь перепутались.
Томми наконец-то добрался до Марклина. Он подул на замерзшие пальцы и полез в карманы за перчатками — вечное обыкновение Томми, который поднимался на холм с голыми руками, забыв о перчатках, и только когда видел кожаные перчатки на руках Марклина, которые сам же ему и подарил давным-давно, вспоминал о своих.
— А где Стюарт? — спросил Томми. — Да, перчатки… — Он уставился на Марклина, и за круглыми толстыми стеклами очков без оправы его глаза казались огромными, а рыжие волосы были подстрижены аккуратно и так коротко, что он вполне мог бы сойти за какого-нибудь адвоката или банкира. — Перчатки, да. Где он?
Марклин хотел уже сказать, что Стюарт не пришел, но тут увидел, как тот выбирается из своей машины, подъехав в ней так близко к холму Вериолл, как только дозволялось. Это было не похоже на Стюарта.
Но в остальном Стюарт выглядел как прежде: высокий, сухопарый, в знакомом пальто, с кашемировым шарфом вокруг шеи, развевавшимся на ветру. Его худое лицо было словно вырезано из дерева. Седые волосы, как всегда, торчали вверх, напоминая хохолок сойки. За последнее десятилетие он почти не изменился.
Подойдя ближе, он посмотрел на Марклина в упор. И Марклин вдруг заметил, что дрожит. Томми отошел в сторону. Стюарт остановился футах в шести от них обоих и стиснул руки. При виде молодых людей на его тонком лице отразилось страдание.
— Вы убили Эрона! — крикнул он. — Вы, оба! Вы убили Эрона! Да как, во имя Господа, вы могли такое сделать?
Марклин потерял дар речи, вся его храбрость и все его планы разом улетучились. Он попытался справиться с дрожью в руках. Он знал, что, если сейчас заговорит, его голос прозвучит слабо, без какой-либо властности. Для него был нестерпим гнев Стюарта, его разочарование.
— Боже милостивый, что вы натворили! Вы, оба! — гремел Стюарт. — И как я мог способствовать этому? Боже мой, это я виноват!
Марклин сглотнул, но промолчал.
— Ты, Томми! Как ты мог участвовать в таком?! — продолжал Стюарт. — И Марк! Марк, это ты, ты все придумал!
— Стюарт, вы должны меня выслушать! — выпалил Марклин, не успев прикусить язык.
— Выслушать тебя? — Стюарт подошел ближе, сунув руки в карманы пальто. — Выслушать тебя? Я должен? Позволь задать тебе один вопрос, мой блестящий юный друг, моя наилучшая, моя храбрейшая надежда! Что может помешать тебе вот сейчас убить и меня, как ты убил Эрона и Юрия Стефано?
— Стюарт, но я это сделал ради вас! — настойчиво произнес Марклин. — Если бы вы только послушали, то поняли бы. Это всего лишь плоды тех семян, что вы посеяли, когда мы вместе начали все это. Эрона необходимо было заставить умолкнуть. То, что он ни о чем не доложил, что он не вернулся в саму Обитель, было чистой удачей, Стюарт! Он мог это сделать в любой день. И Юрий Стефано точно так же мог туда явиться. Его приезд в Доннелейт был простой случайностью. Он мог прямо из аэропорта отправиться домой.
— Ты говоришь об обстоятельствах, ты говоришь о деталях! — Стюарт сделал еще шаг к молодым людям.
Томми стоял молча, не проявляя никаких эмоций. Его рыжие волосы трепало ветром, глаза за очками щурились. Стоя рядом с Марклином, он наблюдал за Стюартом.
Стюарт был вне себя и никак не мог успокоиться:
— Ты говоришь о целесообразности, но ты не говоришь о жизни и смерти, мой ученик! Как ты мог сделать такое?! Как ты мог отнять жизнь у Эрона?! — И тут голос подвел Стюарта, и горе наконец прорвалось наружу — такое же огромное, как гнев: — Я бы уничтожил тебя, Марк, если бы мог. Но я не могу совершить такое, и, может быть, как раз поэтому я думал, что и ты не можешь! Но ты меня ошеломил, Марк!
— Стюарт, это стоило любой жертвы. А что такое жертва, если не жертвуешь моралью?
Это привело Стюарта в ужас, но что еще мог поделать Марклин, кроме как ринуться вперед? Томми, вообще-то, должен был что-нибудь сказать, думал Марклин, но знал, что когда Томми заговорит, то уж будет стоять на своем.
— Я ликвидировал тех, кто мог нас остановить, — сказал Марк. — Все к этому шло, Стюарт. Вы горюете по Эрону, потому что знали его.
— Не будь дураком, — с горечью произнес Стюарт. — Я горюю по пролитой невинной крови, я горюю из-за чудовищной глупости! Ох да, в этом все дело. Ты думаешь, смерть такого человека останется неотмщенной орденом? Ты думаешь, что знаешь Таламаску, ты думаешь своим острым юным умом, что познал Таламаску за какие-то несколько лет? Но ты узнал только о слабостях ее устройства, организации. Ты мог бы прожить в Таламаске всю жизнь и не познать сущность ордена. Эрон был мне братом! Ты убил моего брата! Ты предал меня, Марк. Ты предал Томми. Ты предал самого себя! Ты предал Тессу.
— Нет, — возразил Марк. — Вы говорите неправду и сами это знаете. Посмотрите на меня, Стюарт, загляните мне в глаза. Вы позволили мне доставить сюда Лэшера, позволили оставить библиотеку и все устроить. И Томми тоже. И вы думаете, что-то могло быть организовано без нас?
— Тебе не кажется, что ты упускаешь главное, Марк? — спросил Стюарт. — Ты потерпел неудачу. Ты не спас того Талтоса и не привел его сюда! Твои солдаты оказались дураками, и то же самое нужно сказать о генерале!
— Стюарт, проявите терпение к нам, — своим обычным уверенным тоном, словно констатируя факты, заговорил Томми. — Уже в тот день, когда мы впервые об этом заговорили, я знал, что дело нельзя сделать так, чтобы за это кто-то не заплатил жизнью.
— Ты никогда не говорил мне ничего такого, Томми.
— Позвольте вам напомнить… — продолжил Томми в той же невыразительной манере. — Вы сказали, что мы должны помешать Юрию и Эрону уничтожить все свидетельства того, что Талтос вообще родился в семье Мэйфейр. И как мы могли это сделать, если не тем способом, каким сделали? Стюарт, нам ни к чему стыдиться наших действий. То, что мы ищем, делает все это крайне несущественным.
Марклин тщетно попытался скрыть вздох облегчения.
Стюарт перевел взгляд с Томми на Марклина, потом обратно, а затем уставился на неяркую картину мягко вздымающихся зеленых холмов и на вершину Гластонбери. Он повернулся к молодым людям спиной, чтобы увидеть каменистую вершину, и склонил голову, как будто общаясь с неким личным божеством.
Марклин подошел ближе, осторожно коснулся рукой плеча Стюарта и наклонился к его уху. Он был намного выше Стюарта, тем более что с годами Стюарт становился все меньше ростом.
— Стюарт, жребий был брошен, когда мы избавились от того ученого. А доктор…
— Нет! — воскликнул Стюарт, с силой качая головой. Взгляд его прищуренных глаз был устремлен на вершину. — В этих смертях мог бы быть виноват сам Талтос, неужели ты не понимаешь? Вот в чем была красота! Но Талтос отменил смерть тех двоих, которые просто неверно воспользовались открытием, дарованным им!
— Стюарт, — снова заговорил Марклин, остро осознавая, что Стюарт не пытается уклониться от его легкого объятия. — Вы должны понять, что, став официальным врагом Таламаски, Эрон стал и нашим врагом.
— Врагом? Эрон никогда не был врагом Таламаски! Твое фальшивое отлучение разбило ему сердце!
— Стюарт, — умоляюще произнес Марклин, — теперь я понимаю, что отлучение было ошибкой, но это была наша единственная ошибка.
— В вопросе отлучения не было выбора, — ровным тоном произнес Томми. — Или это, или риск полного разоблачения. Я сделал то, что должен был сделать, и я сделал это с полным убеждением. Я не мог продолжать фальшивую переписку старшин с Эроном. Это было бы уже слишком.
— Признаю, — сказал Марклин, — это было неправильно. Только преданность ордену могла заставить Эрона молчать о множестве вещей, которые он видел, и о своих подозрениях. Мы не должны были разделять его и Юрия Стефано. Мы должны были укрепить связь, лучше вести свою игру.
— Паутина оказалась слишком запутанной, — сказал Стюарт. — Я предупреждал вас, вас обоих. Томми, подойди! Я предостерегал вас обоих! Не смейте выступать против семьи Мэйфейр. Вы уже достаточно натворили. Вы уничтожили человека, который был лучше всех, кого я вообще знал, и вы так мало при этом выиграли, что небеса обрушат на вас свою месть. Но никогда, ради всего, что у нас осталось, не пытайтесь напасть на ту семью!
— Думаю, мы уже это сделали, — возразил Томми обычным своим деловым тоном. — Эрон Лайтнер недавно женился на Беатрис Мэйфейр. Кроме того, он сблизился с Майклом Карри — да, собственно, и со всем кланом, — так что даже брак едва ли был так уж нужен, чтобы закрепить эти отношения. Но добавился еще и брак, а для Мэйфейров это священные узы, как нам известно. Он стал одним из них.
— Молись о том, чтобы ты ошибся, — сказал Стюарт. — Моли небеса о том, чтобы ты ошибся. Если навлекаешь на себя гнев ведьм рода Мэйфейр, то и сам Господь не сумеет тебе помочь.
— Стюарт, давай взглянем на то, что необходимо сделать теперь, — предложил Марклин. — Давай спустимся с холма, пойдем в гостиницу.
— Ни за что. Туда, где кто-то может нас услышать? Ни за что.
— Стюарт, отведи нас к Тессе. Давай там поговорим, — настаивал Марклин.
Это был ключевой момент. Марклин понимал это. Ему хотелось, чтобы имя Тессы не пришлось упоминать, только не сейчас. Ему хотелось не доводить игру до такого поворота.
Стюарт посмотрел на обоих молодых людей все с тем же подчеркнутым осуждением и отвращением во взгляде. Томми стоял спокойно, сложив перед собой руки в перчатках. Жесткий воротник его пальто был поднят, закрывая рот, и потому выражение его лица невозможно было прочесть, а взгляд Томми оставался спокойным, безмятежным.
А вот Марклин был близок к слезам — или ему так казалось. Насколько Марклин помнил, на самом деле он ни разу в своей жизни не плакал.
— Может быть, сейчас не время увидеть ее? — предположил Марклин, спеша исправить ошибку.
— Может быть, вам вообще не следует ее видеть, — проговорил Стюарт тише, чем прежде, и его глаза стали задумчивыми.
— Вы ведь это не всерьез? — сказал Марклин.
— Если я отведу вас к Тессе, что вам помешает и меня убрать с дороги?
— Ох, Стюарт, вы нас раните! Как вы могли сказать такое? У нас есть свои принципы. Мы просто стремимся к общей цели. Эрон должен был умереть. И Юрий тоже. Юрий на самом деле никогда не был настоящим членом ордена. Юрий ушел так легко и так быстро!
— Да, но и ни один из вас не был членом ордена. — Стюарт вдруг стал держаться иначе, увереннее.
— Мы преданы вам и всегда были преданы, — сказал Марклин. — Стюарт, мы зря тратим драгоценное время. Оставьте Тессу для себя, если желаете. Вам не пошатнуть мою веру в нее, как и веру Томми. И мы будем двигаться к нашей цели. Мы не можем иначе!
— А какова теперь ваша цель? — резко спросил Стюарт. — Лэшера уже нет, как будто он и не существовал вовсе! Или вы сомневаетесь в слове человека, который мог упорно преследовать Юрия на земле и на море только для того, чтобы наконец застрелить его?
— Лэшер теперь недостижим, — сказал Томми. — Думаю, мы все с этим согласимся. Но Тесса в ваших руках, и она так же реальна, как в тот день, когда вы ее нашли.
Стюарт покачал головой:
— Тесса реальна, и Тесса одинока, как и была одинока всегда. И союза не произойдет, и мои глаза закроются, так и не увидев чуда.
— Стюарт, все еще возможно, — возразил Марклин. — Та семья, ведьмы Мэйфейр…
— Да! — вскрикнул Стюарт, забывшись на мгновение. — Нападите на них, и они меня уничтожат. Вы забыли то самое первое мое предостережение. Ведьмы Мэйфейр одолеют любого, кто посмеет их задеть. Так всегда было! Если и не поодиночке, то всем кланом.
Некоторое время все стояли молча.
— Уничтожат кого, Стюарт? Вас? — спросил Томми. — А почему не нас троих?
Стюарт явно был в отчаянии. Его седые волосы, разлетавшиеся на ветру, напоминали неопрятные космы пьяницы. Он посмотрел на землю под своими ногами, его крючковатый нос поблескивал, как будто состоял из одних только отполированных хрящей. Истинный орел, да, но не старый. Старым он не был…
Марклин боялся за Стюарта. Ветер был слишком холодным. Глаза учителя покраснели и слезились. Марклин видел расползшуюся по его вискам сеточку голубых вен. Стюарт дрожал всем телом.
— Да, ты прав, Томми, — сказал он. — Мэйфейры уничтожат всех нас. А почему бы и нет? — Он посмотрел на Марклина в упор. — А что для меня стало величайшей потерей? Эрон? Или само по себе скрещивание самца и самки Талтосов? Или та цепь воспоминаний, которые мы надеялись восстановить звено за звеном, чтобы добраться до самых ранних источников? Или это вы, будьте вы прокляты за то, что сделали… Я потерял вас. И пусть Мэйфейры придут и уничтожат всех нас, да, это будет справедливо.
— Нет, я не хочу такой справедливости, — возмутился Томми. — Стюарт, вы не должны нападать на нас.
— Да, не должны, — согласился Марклин. — Вы не можете желать нашего поражения. Эти ведьмы могут снова родить Талтоса.
— Через триста лет? — спросил Стюарт. — Или завтра?
— Послушайте меня, сэр, умоляю вас, — заговорил Марклин. — Дух Лэшера обладает знанием того, кем он был и кем он может быть, и то, что случилось с генами Роуан Мэйфейр и Майкла Карри, случилось под воздействием духа, который знает, который всегда настороже и умеет добиться своего. Но теперь и мы обладаем этим знанием — о том, что представляет собой Талтос сейчас и, возможно, чем он был и что может из этого выйти. Стюарт, ведьмы тоже это знают!  Впервые ведьмы узнали о гигантской генетической спирали. И их знание так же могущественно, как знание Лэшера.
Стюарт ничего не ответил. Ему это явно не приходило в голову. Он долго смотрел на Марклина и наконец спросил:
— Ты в это веришь?
— Их осознание, возможно, дает им даже больше силы, — сказал Томми. — То телекинетическое воздействие, которое может быть использовано самими ведьмами в случае рождения, нельзя недооценивать.
— Он всегда остается ученым! — сказал Марклин с довольной улыбкой.
Настроение изменилось. Марклин видел это по выражению глаз Стюарта.
— И еще необходимо помнить, — продолжил Томми, — что тот дух ослабел и совершает грубые ошибки. А ведьмы объединены и защищены от этого, даже самые наивные и неопытные.
— Это лишь предположение, Томми.
— Стюарт, — умоляюще произнес Марклин, — мы уже подошли так близко!
— Если посмотреть с другой стороны, — снова вмешался Томми, — наши достижения в этом, без сомнения, ничтожны. Мы вычислили инкарнацию Талтоса, да, и если бы мы заполучили хоть какие-то заметки Эрона до его смерти, мы могли бы вычислить то, что все подозревали: это не инкарнация, а реинкарнация.
— Я знаю, что мы сделали, — сказал Стюарт. — И хорошее, и плохое. Тебе незачем излагать мне свои выводы, Томми.
— Это лишь для ясности, — сказал Томми. — И мы имеем ведьм, которым не только известны древние тайны вообще, но которые верят и в само по себе физическое чудо. Более интересных противников мы и не могли получить.
— Стюарт, поверьте нам снова! — сказал Марклин.
Стюарт посмотрел на Томми, потом снова на Марклина. И Марклин увидел в его глазах прежнюю искру, искру любви.
— Стюарт, — продолжил он, — убийство уже свершилось. С этим покончено. Наших невольных помощников можно постепенно отстранить. Они и знать не будут о великой цели.
— А Ланцинг? Он ведь знает все.
— Он был просто наемником, Стюарт, — ответил Марклин. — Он совершенно не понимал того, что видел. И, кроме того, он тоже мертв.
— Но мы его не убивали, Стюарт, — добавил Томми почти небрежным тоном. — Его останки частично нашли у подножия скалы в Доннелейте. Из его ружья стреляли дважды.
— Частично? — переспросил Стюарт.
Томми пожал плечами:
— Говорят, он послужил обедом диким зверям.
— Значит, ты не можешь быть уверен в том, что он убил Юрия.
— Юрий так и не вернулся в гостиницу, — сказал Томми. — Его вещи до сих пор там лежат. Юрий мертв, Стюарт. Ему достались две пули. А как и почему Ланцинг упал со скалы, мы знать не можем. Быть может, на него напали волки. Но Юрий Стефано исчез ради наших целей.
— Разве вы не видите, Стюарт? — спросил Марклин. — Если не считать бегства Талтоса, все было сделано безупречно. И мы теперь можем забыть об этом и сосредоточиться на ведьмах Мэйфейр. Нам больше ничего не понадобится от ордена. А если вмешательство когда-нибудь обнаружат, никто никогда не сможет связать его с нами.
— Ты не боишься старшин, да?
— Причин нет бояться старшин, — ответил Томми. — Перехват продолжает действовать безупречно. Он работает.
— Стюарт, мы извлекли урок из своих ошибок, — сказал Марклин. — Но возможно, все это случилось не просто так. Я имею в виду, дело не в наших чувствах. Вы посмотрите на картину в целом. Погибли все, кто должен был погибнуть.
— Не смейте так бесцеремонно говорить со мной о ваших методах, вы оба! А как насчет Верховного главы ордена?
Томми пожал плечами:
— Маркус ничего не знает. Кроме того, что очень скоро сможет уйти в отставку с небольшим состоянием. А потом он просто не сможет сложить вместе все кусочки. Никто не сможет это сделать. В том-то и красота плана в целом.
— Нам нужно по крайней мере еще несколько недель, — сказал Марклин. — Чтобы защитить себя.
— Я не так в этом уверен, — возразил Томми. — Сейчас, возможно, самым умным было бы прекратить перехватывать компьютерные данные. Мы уже знаем все, что известно Таламаске о семье Мэйфейр.
— Не надо быть таким торопливым, таким уверенным! — сказал Стюарт. — Что будет, когда твою фальшивую переписку раскроют?
— Вы хотите сказать, «нашу» фальшивую переписку? — спросил Томми. — В самом худшем случае будет небольшой переполох, может быть, даже попытка расследования. Но никто не сможет проследить эти письма или кражу данных, никто не сможет связать это с нами. Именно поэтому так важно, чтобы мы оставались преданными стажерами и не делали ничего, что могло бы возбудить подозрения.
Томми бросил взгляд на Марклина. Это сработало. Стюарт уже держался по-другому. Он снова отдавал приказы… почти.
— Это ведь все в электронном виде, — сказал Томми. — Так что нет никаких реальных свидетельств чего бы то ни было где бы то ни было, разве что несколько папок с бумажными документами в моей квартире в Риджентс-парке. Но только вы, Марк и я знаем, где хранятся эти бумаги.
— Стюарт, нам сейчас необходимо ваше руководство! — воскликнул Марклин. — Мы же подступаем к самой волнующей части дела!
— Помолчите! — приказал Стюарт. — Дайте мне посмотреть на вас обоих, дайте мне вас оценить.
— Пожалуйста, сделайте это, Стюарт, — согласился Марклин. — И вы увидите, что мы храбры и молоды, да, молоды и глуповаты, возможно, но храбры и преданы делу.
— Марк хочет сказать, — заговорил Томми, — что наше положение сейчас куда лучше, чем мы вообще могли ожидать. Ланцинг застрелил Юрия, а потом упал со скалы и разбился насмерть. Столов и Норган исчезли навсегда. Но они и были-то по сути только помехой, и к тому же слишком много знали. Люди, нанятые для того, чтобы убить других, нас не знают. А мы здесь, в месте, где все началось, в Гластонбери.
— И Тесса в ваших руках, и никто о ней не знает, кроме нас троих.
— Красноречиво, — произнес Стюарт почти шепотом. — Именно это ты мне сейчас демонстрируешь — красноречие.
— В поэзии есть истина, — заметил Марклин. — И это высшая истина, а красноречие — ее характерная черта.
Последовала пауза. Чтобы увести Стюарта с холма, Марклин осторожно обнял Стюарта за плечи, и, к его величайшему облегчению, Стюарт это позволил.
— Пойдемте вниз, Стюарт, — предложил Марклин. — Пойдемте ужинать. Мы замерзли и проголодались.
— Доведись нам сделать все снова, — сказал Томми, — мы сделали бы это лучше. Нам не понадобилось бы забирать все эти жизни. Знаете, было бы даже куда интереснее — добиться своего, никому по-настоящему не причиняя вреда.
Стюарт, казалось, глубоко погрузился в собственные мысли и лишь рассеянно глянул на Томми. Снова поднялся ветер, резкий и холодный, и Марклин содрогнулся. Но если он так замерз, то что должен чувствовать Стюарт? Им нужно вернуться в гостиницу. Им нужно вместе преломить хлеб…
— Мы не принадлежим себе, Стюарт, вы это знаете, — заговорил Марклин. Он смотрел вниз, на городок, остро осознавая, что другие двое смотрят на него. — Собравшись вместе, мы создали некую новую сущность, которую ни один из нас не знает как следует, пожалуй, некую четвертую фигуру, которой нам следовало бы дать имя, потому что это нечто большее, чем наше коллективное «я». Наверное, нам нужно знать больше, чтобы управлять им. Но уничтожить его вот сейчас? Нет, мы не можем это сделать, Стюарт. Если мы так поступим, то предадим друг друга. Это трудно осмыслить, но смерть Эрона ничего не значит.
Марклин выложил свою последнюю карту. Он высказал то глубочайшее и наихудшее, что должен был сказать, — прямо здесь, на леденящем ветру, и даже не представляя, к чему это приведет, просто прислушавшись к интуиции. Наконец Марклин посмотрел на своего учителя и на друга и увидел, что его слова произвели впечатление на обоих. Возможно, даже более сильное впечатление, чем он надеялся.
— Да, и именно эта четвертая сущность, как ты говоришь, убила моего друга, — тихо произнес Стюарт. — В этом ты прав. И мы знаем, что власть, будущее этой четвертой сущности невообразимы.
— Да, верно, — согласился Томми невыразительным голосом.
— Но смерть Эрона — это ужасно, ужасно! И вы никогда, оба вы никогда не будете больше говорить со мной об этом. И никогда, никогда не будете говорить об этом так беспечно ни с кем!
— Согласны, — кивнул Томми.
— Мой ни в чем не повинный друг, — добавил Стюарт, — который просто хотел помочь семье Мэйфейр…
— На самом деле в Таламаске нет невиновных, — пробормотал Томми.
Стюарт явно был поражен, потом разгневался, а затем задумался над этим простым утверждением.
— Что ты имел в виду?
— Я имел в виду, что нельзя ожидать, чтобы некто обладал знанием, которое его не изменяет. Когда человек что-то познает, он действует в соответствии с этим знанием, и не важно, скрывает ли он это знание от тех, кто тоже мог бы измениться, или делится им. Эрон это знал. Таламаска по своей природе порочна — это та цена, какую она платит за свои библиотеки, исследования и компьютерные файлы. Прямо как бог, можно было бы сказать: он знает, что кто-то из его созданий будет страдать, а кто-то одержит победу, но не говорит никому о том, что знает. Таламаска даже большее зло, чем Высшее Существо, но Таламаска при этом ничего не создает.
Да, это очень верно, думал Марклин, хотя сам он ни за что не сказал бы такое вслух Стюарту из страха перед тем, что мог сказать в ответ Стюарт.
— Может, ты и прав, — пробормотал Стюарт себе под нос, то ли признавая свое поражение, то ли отчаянно пытаясь найти приемлемое решение.
— Это бесплодное духовенство, — продолжил Томми, и снова в его голосе не слышалось никаких чувств. Он одним пальцем поправил свои тяжелые очки. — Алтари пусты; статуи хранятся в кладовых. Ученые занимаются исследованиями ради исследований.
— Не говори больше ничего!
— Позвольте мне тогда сказать о нас, — попросил Томми. — Мы не бесплодны, и мы увидим, как возникнет священный союз, и услышим голоса памяти.
— Да, — сказал Марклин, не в силах выносить такой холодный тон. — Да, мы теперь истинные священнослужители! Настоящие посредники между землей и силами неведомого. У нас есть и слова, и сила.
Снова воцарилось молчание.
Уведет ли он их когда-нибудь с этого холма? Он победил. Они снова были вместе, и Марклину страстно захотелось оказаться в тепле гостиницы. Ему хотелось ощутить вкус горячего супа и эля и тепло огня. Ему страстно хотелось отпраздновать. Он снова был крайне взволнован.
— А Тесса? — спросил Томми. — Как обстоят дела с Тессой?
— Все так же, — ответил Стюарт.
— Она знает, что самец Талтос мертв?
— Она никогда и не знала, что он жил на свете.
— А…
— Идемте, учитель, — предложил Марклин. — Давайте спустимся вниз, в гостиницу. Пора поужинать.
— Да, — поддержал его Томми. — Мы уже слишком замерзли, чтобы продолжать разговор.
Они начали спускаться с холма, и Томми с Марклином поддерживали Стюарта на скользкой дорожке. Когда они добрались до машины Стюарта, все предпочли краткую поездку долгой пешей прогулке.
— Все это замечательно, — сказал Стюарт, отдавая ключи от машины Марклину, — но сначала я, как всегда, наведаюсь к Святому источнику.
— Зачем? — спросил Марклин, говоря тоном тихим и уважительным и всем своим видом выражая любовь к Стюарту. — Вы омоете руки в источнике, чтобы очистить их от крови? Но эта вода уже сама по себе кровава, учитель.
Стюарт горько рассмеялся:
— Но ведь это кровь Христа, разве не так?
— Это кровь осуждения, виновности, — сказал Марклин. — Но мы поедем к источнику после ужина, еще до темноты. Я вам обещаю.
И они наконец двинулись вниз с холма.

Глава 8

Майкл сказал Клему, что хочет выехать через парадные ворота. Он уже вынес чемоданы. Их было всего два: Роуан и его собственный. Это ведь не отпуск, когда нужны целые горы чемоданов и сумок с одеждой.
Перед тем как закрыть свой дневник, Майкл заглянул в него. Там было длинное изложение его философии, записанное в ночь Марди-Гра, когда Майкл и думать не думал о том, что может быть разбужен жалобной граммофонной пластинкой или видением Моны, танцевавшей, словно нимфа, в белой ночной рубашке. С венком на голове, свежая и душистая, как теплый хлеб, парное молоко, клубника…
Нет, он больше не мог думать о Моне в этот момент. Нужно было дождаться звонка из Лондона.
Кроме того, он хотел прочитать один отрывок:
«Полагаю, в конечном счете я верю, что спокойствие ума может быть достигнуто перед лицом худшего из ужасов и тяжелейших потерь. Оно может быть достигнуто верой в перемены, волю и случай и верой в нас самих, в то, что мы можем поступать правильно, скорее часто, чем редко, столкнувшись с бедствиями».
Шесть недель прошло с той ночи, когда он, в болезни и горести, написал эти слова. Он был пленником в этом доме тогда — и продолжал им оставаться.
Майкл закрыл дневник, положил его в свою кожаную сумку, сумку сунул под мышку и взял чемоданы. Он спустился вниз, немного нервничая из-за того, что у него не было свободной руки, чтобы держаться за перила, и уговаривая себя, что сейчас-то он не пострадает от головокружения или какой-то другой формы слабости.
А если он в этом ошибался, что ж, тогда он умрет, делая что-то.
Роуан стояла на крыльце и разговаривала с Райеном. Мона была там же, со слезами на глазах всматриваясь в Майкла с вновь вспыхнувшей преданностью. Она выглядела такой же прелестной в шелке, как и в любой другой одежде, и, когда Майкл смотрел на нее теперь, он видел то, что увидела Роуан, видел то, что первым заметил в самой Роуан: слегка набухшие груди, румянец на щеках и сверкающие глаза; и еще чуть заметно изменившиеся движения Моны.
«Мой ребенок».
Он поверит в это, когда Мона это подтвердит. Он будет тревожиться насчет монстров и генов, если придется. Он будет мечтать о сыне или дочке на своих руках, когда шанс станет реальным.
Клем быстро забрал у него чемоданы и понес их к открытым воротам. Новый шофер нравился Майклу гораздо больше, чем прежний. Ему импонировали добродушный юмор и уверенность в себе, напоминавшие Майклу знакомых ему музыкантов.
Багажник машины захлопнулся. Райен расцеловал Роуан в обе щеки. Только теперь Майкл уловил слова Райена:
— …И все, что угодно, что ты можешь мне сказать.
— Только такая ситуация не затянется. Ни в коем случае не отпускай охрану. И не позволяй Моне выходить одной, ни при каких обстоятельствах.
— Посадите меня на цепь, — съязвила Мона, пожимая плечами. — Именно так следовало бы поступить с Офелией, чтобы она не утонула в ручье.
— Кто? — спросил Райен. — Мона, пока что я справлялся со всем очень даже неплохо, учитывая, что тебе всего тринадцать лет, и…
— Остынь, Райен, — ответила она. — Никто не справится лучше, чем я сама.
Майкл решил, что пора ехать. Он не смог бы вытерпеть долгие прощания Мэйфейров. Райен и без того был смущен.
— Райен, я с тобой свяжусь как можно скорее, — сказал он. — Мы увидим тех, кто знал Эрона. Узнаем все, что сможем. Возвращайся домой.
— Но вы можете мне точно сказать, куда отправляетесь?
— Нет, не можем, — ответила Роуан.
Она повернулась и зашагала к машине.
Мона вдруг бросилась вниз с крыльца следом за ней.
— Роуан! — окликнула она и, стремительно обняв Роуан за шею, поцеловала ее.
На мгновение Майкл испугался, что Роуан никак не ответит, что она будет стоять, как статуя под дубом, не принимая это внезапное отчаянное объятие и не пытаясь высвободиться из рук Моны. Но случилось нечто совсем другое. Роуан крепко обняла Мону, поцеловала в щеку, а потом погладила по волосам и даже прижала ладонь к ее лбу.
— С тобой все будет в порядке, — сказала Роуан. — Но делай все так, как я тебе велела.
Райен следом за Майклом спустился с крыльца:
— Не знаю, что и сказать, разве что пожелать удачи. Жаль, что вы не можете мне обо всем рассказать, о том, что вы на самом деле задумали.
— Передай Беа, что мы должны были уехать, — сказал Майкл. — А остальным я бы на твоем месте не говорил больше, чем необходимо.
Райен кивнул, явно преисполненный подозрений и опасений. Но положение было безвыходным.
Роуан уже села в машину. Майкл скользнул на свое место рядом с ней. Через несколько секунд машина уже плавно катилась прочь под низко нависшими ветвями деревьев. Мона и Райен стояли вместе в воротах и махали руками. Волосы Моны сияли, а Райен, как обычно, выглядел откровенно озадаченным и в высшей степени неуверенным.
— Похоже, он просто обречен, — заметила Роуан. — Обречен улаживать дела семейного круга, и никто никогда ему не объяснит, что происходит на самом деле.
— Мы однажды пытались, — сказал Майкл. — Жаль, ты не слышала. Он не хочет ничего знать. И делает в точности то, что ему говорят. А Мона? Она будет слушаться? Понятия не имею. Но Райен будет.
— Ты все еще сердишься.
— Нет, — возразил Майкл. — Я перестал сердиться, когда ты уступила.
Но это не было правдой. Майклу все еще было больно при мысли о том, с какой скоростью Роуан решила уехать без него, что она видела в нем не спутника в путешествии, а некоего домохозяина… И при мысли о ребенке в чреве Моны.
Ну, боль — это ведь не гнев.
Роуан отвернулась. Она смотрела вперед, и Майкл получил возможность оглядеть ее внимательно. Роуан все еще была слишком худой, слишком, слишком худой, но ее лицо никогда не казалось Майклу более чудесным. Черный костюм, что она надела, жемчуг, туфли на высоком каблуке — все это придавало Роуан обманчиво безнравственный вид. Но она не нуждалась во всем этом. Ее красота таилась в ее чистоте… И в очертаниях лица, в темных прямых бровях, так живо отражавших настроение, и в широком нежном рте, который Майклу хотелось поцеловать прямо сейчас, с грубым мужским желанием, чтобы разбудить ее, раздвинуть ее губы, заставить ее смягчиться в его руках, обладать ею…
Это всегда было единственным способом заполучить ее.
Роуан нажала на кнопку, чтобы поднять кожаную перегородку за спиной водителя. А потом повернулась к Майклу.
— Я ошибалась, — сказала она без какой-либо враждебности или мольбы. — Ты любил Эрона. Ты любишь меня. Ты любишь Мону. Я ошибалась.
— Тебе незачем во все это вникать, — ответил Майкл.
Ему было трудно смотреть ей в глаза, но он был полон решимости сделать это, чтобы успокоиться внутренне, чтобы перестать испытывать боль… Или безумие? В общем, то, что он испытывал прямо сейчас.
— Но есть кое-что, что тебе необходимо понять, — сказала Роуан. — Я не собираюсь проявлять снисходительность или законопослушность с теми людьми, что убили Эрона. Я не намерена отчитываться перед кем бы то ни было в том, что я делаю. Даже перед тобой, Майкл.
Майкл засмеялся. Он заглянул в ее глаза, в холодные серые глаза. И подумал, это ли видели ее пациенты, когда смотрели на нее, перед тем как на них начинал действовать наркоз.
— Знаю, милая, — ответил он. — Когда мы туда доберемся, когда мы встретимся с Юрием, я хочу знать, вот и все, знать то, что знает он. Я хочу быть там с вами обоими. Я не претендую на то, чтобы обладать твоими способностями или твоей выдержкой. Но я хочу быть там.
Она кивнула.
— Кто знает, Роуан, — продолжил Майкл. — Может быть, ты найдешь для меня предназначение.
Гнев вырвался наружу. Было слишком поздно пытаться его скрыть. Майкл знал, что его лицо покраснело. И отвернулся от Роуан.
Когда она заговорила на этот раз, это был ее тайный голос, которым она говорила только с ним, ни с кем больше, и за последние месяцы он приобрел новую глубину чувств.
— Майкл, я люблю тебя. Но я знаю, что ты добрый человек. А я больше не добрая женщина.
— Роуан, ты же это не всерьез?
— О да, всерьез. Я была среди гоблинов, Майкл. Я принадлежала к внутреннему кругу.
— Но ты вернулась. — Он снова глядел на нее, пытаясь придавить готовые взорваться внутри чувства. — Ты снова Роуан, и ты здесь, и тебе есть ради чего жить, кроме мести.
Так оно и было, разве нет? Не Майкл пробудил ее ото сна. Смерть Эрона вернула Роуан всем им.
Если бы он не придумал еще что-нибудь, поскорее, он мог снова сорваться, ведь боль была так сильна, что не поддавалась его власти.
— Майкл, я люблю тебя, — повторила Роуан. — Я очень тебя люблю. И знаю, что ты страдал. Не думай, что я не знаю этого, Майкл.
Он кивнул. Он так много дал ей, но, возможно, он лгал им обоим.
— Но я не думаю, что ты знаешь, каково это — быть такой, как я. Я была там при рождении, я была матерью. Я была причиной, можешь сказать ты, была ключевым инструментом. И я заплатила за это. Я платила, платила и платила… И я теперь совсем не та, что прежде. Я люблю тебя, как любила всегда, моя любовь никогда не ставилась под вопрос. Но я уже не та и не могу быть той же самой. Я знала это, когда сидела там, в саду, не в состоянии ни ответить на твои вопросы, ни посмотреть на тебя, ни обнять. Я это знала. И все равно любила тебя и люблю теперь. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Майкл снова кивнул.
— Ты хочешь меня задеть, и я это знаю, — добавила Роуан.
— Нет, не задеть. Не это. Не причинить тебе боль, а только… а только… разорвать твою шелковую юбку или содрать с тебя этот жакет, так искусно сшитый, и заставить тебя понять, что я здесь, что я Майкл! Просто стыд, верно? И отвратительно, да? То, что я хочу обладать тобой единственно доступным мне способом, потому что ты оттолкнула меня, оставила меня, ты…
Майкл умолк. Такое и раньше иногда с ним случалось, именно в момент нарастания гнева, и он лишь беспомощно наблюдал за тем, что сам же делает и говорит. Он понимал пустоту гнева самого по себе и осознавал в этот момент с предельной ясностью, что не должен продолжать вот так, что если он не остановится, то ничего не достигнет, кроме собственного несчастья.
Он замер и почувствовал, как гнев угасает. Он почувствовал, как его тело постепенно расслабляется, и ощутил нечто вроде усталости. Он откинулся на спинку сиденья. А потом снова посмотрел на Роуан.
Она так и не отвернулась. Она не выглядела ни испуганной, ни грустной. Майкл пытался понять, не скучно ли ей в глубине души, не хочется ли ей, чтобы он остался дома, в безопасности, пока она будет задумывать следующие шаги, которые собиралась предпринять.
«Прогони эти мысли, мужчина, потому что, если ты этого не сделаешь, ты не сможешь снова любить ее, никогда».
А он любил Роуан. Все сомнения внезапно исчезли. Он любил ее силу, любил ее холодность. Так оно было в ее доме на Тайбуроне, когда они впервые соединились под голыми балками перекрытий, когда они говорили и говорили, совсем не предполагая, что теперь всю жизнь их будет тянуть друг к другу.
Майкл поднял руку и коснулся щеки Роуан, остро осознавая, что выражение ее лица не изменилось, что она так же полностью владеет собой, как и всегда.
— Я очень тебя люблю, — прошептал он.
— Знаю, — ответила Роуан.
Майкл тихонько засмеялся.
— Знаешь? — Он чувствовал, что улыбается, и это было приятно. Он снова рассмеялся, на этот раз беззвучно, и покачал головой. — Ты знаешь!
— Да, — сказала она с коротким кивком. — Я боюсь за тебя, всегда боялась. И не потому, что ты не силен или неумел и во многом не таков, каким должен быть. Я боюсь потому, что во мне есть сила, какой нет в тебе, и есть сила в тех, других… в тех наших врагах, что убили Эрона, — сила, которая приходит от полного отсутствия сомнений.
Роуан смахнула пылинку с облегающей юбки. Потом вздохнула, и этот тихий звук как будто заполнил автомобиль, так же как запах ее духов.
Роуан склонила голову, и ее волосы мягко упали вокруг лица. А когда она снова посмотрела на Майкла, ее брови показались ему необычайно длинными, а глаза — прекрасными и загадочными.
— Можешь называть это ведьмовской силой, если хочешь. Может быть, все и в самом деле так просто. Может быть, все дело в генах. Может быть, это физическая способность делать такое, чего не могут обычные люди.
— Тогда и у меня это есть, — сказал Майкл.
— Нет. Но возможно, по случайности у тебя тоже длинная спираль, — сказала она.
— По случайности? Черта с два! — воскликнул Майкл. — Он выбрал меня для тебя, Роуан. Лэшер это сделал. Много лет назад, когда я был ребенком и остановился перед воротами этого дома, он выбрал меня. Как ты думаешь, почему он это сделал? Уж наверное, он думал о том, что я буду хорошим человеком и разрушу его изношенную плоть, нет, не поэтому. А из-за колдовства во мне, Роуан. Мы происходим от одного и того же кельтского корня. Тебе это известно. Но я сын рабочего и потому не знаю своей семейной истории. Но мой род восходит к тем же началам, что и твой. К той же силе. И это крылось в моих руках, когда я мог прочесть будущее и прошлое людей, прикоснувшись к ним. Это проявилось, когда я услышал мелодию, которую напевал призрак специально для того, чтобы подтолкнуть меня к Моне.
Роуан слегка нахмурилась, ее серые глаза на мгновение прищурились, а потом снова стали огромными и удивленными.
— Я не использовал ту силу против Лэшера, — продолжил Майкл. — Я был слишком испуган. Я воспользовался обычной человеческой силой и простыми орудиями, как и говорил мне Джулиен. Но эта сила здесь. Она должна быть. И если именно это заставляет тебя любить меня, действительно любить, то я смогу дотянуться до нее и найти ее внутри и выяснить, на что эта сила способна. Это всегда было вопросом моего выбора.
— Мой невинный Майкл, — пробормотала Роуан, но в голосе ее звучало скорее сомнение, чем уверенность.
Он покачал головой, наклонился вперед и поцеловал ее. Возможно, это было не лучшее из того, что он мог сделать, но Майкл просто не сумел удержаться. Он обнял Роуан за плечи, прижал ее к спинке сиденья и закрыл губами ее рот. Он ощутил ее мгновенную реакцию и то, как ее тело сразу страстно устремилось к его телу, а ее руки скользнули на его спину. Роуан ответила на поцелуй, изогнувшись, как будто желала буквально слиться с ним.
И если он отпустил ее, то лишь потому, что должен был это сделать.
Машина стремительно неслась по скоростному шоссе. Впереди уже виднелся аэропорт. И сейчас было не время для страсти, которую ощущал Майкл, для полного освобождения от гнева, боли и любви, в чем он так отчаянно нуждался.
На этот раз именно Роуан тянулась к нему, обхватив его голову ладонями, и целовала его.
— Майкл, любовь моя, — приговаривала она. — Моя единственная и главная любовь.
— Я с тобой, милая, — ответил Майкл. — И никогда даже не пытайся это изменить. То, что мы должны сделать — для Эрона, для Моны, для малыша, для семьи, бог знает для чего еще, — мы сделаем вместе.

И только когда они уже летели над Атлантикой, Майкл попытался заснуть. Они изрядно переели, многовато выпили и почти час говорили об Эроне. Теперь же в салоне самолета было темно и тихо, и они свернулись под грудой одеял.
Им необходимо было поспать, понимал Майкл. Эрон наверняка бы посоветовал им сейчас заснуть.
Через восемь часов они должны были приземлиться в Лондоне, и там уже наступит раннее утро, хотя их тела по-прежнему будут ощущать ночь. И там будет Юрий, спешащий услышать и имеющий право услышать, как погиб Эрон. Боль. Горе. Неизбежность.
Майкл как будто ускользал куда-то, не зная, то ли он вот-вот погрузится в ночной кошмар, то ли провалится в нечто такое же яркое и бессмысленное, как плохой комикс, когда ощутил прикосновение руки Роуан.
Он опустил голову на кожаный диван и повернулся к Роуан. Она лежала на спине рядом с ним, сжимая его руку.
— Если мы пройдем через все это, — прошептала она, — если ты не отшатнешься от того, что я делаю, если я не отгорожусь от тебя…
— Да?..
— Тогда уже ничто и никогда не встанет между нами. И никто. И все, что могло быть между тобой и любовницей, будет стерто.
— Я не хочу любовниц, — ответил Майкл. — И никогда не хотел. Я не грезил о других женщинах, когда ты ускользнула от меня. Я по-своему люблю Мону и всегда буду любить, но это просто часть того, что мы собой представляем, все мы. Я люблю ее и хочу ребенка. Я хочу ребенка так сильно, что даже разговаривать о нем не могу. И это будет скоро. Я в отчаянии. Но я желаю только тебя, и это было правдой с самого первого дня, когда мы были вместе.
Роуан закрыла глаза, ее теплая рука все так же сжимала его пальцы, а потом она естественным образом расслабилась и упала, потому что Роуан заснула. Ее лицо выглядело безмятежным и абсолютно совершенным.
— Знаешь, я уже забирал чужую жизнь, — прошептал Майкл. Но он не был уверен, что Роуан его слышит. — Я забирал жизнь трижды и уходил прочь после такого деяния без каких-либо сожалений. Такое изменит любого.
Никакого ответа не слетело с ее губ.
— И я могу сделать это снова, — добавил Майкл, — если понадобится.
Губы Роуан слегка шевельнулись.
— Я знаю, что ты можешь, — тихо произнесла она, не открывая глаз, лежа так, словно крепко спала. — Но видишь ли, я собираюсь это сделать, нужно то будет или нет. Меня смертельно оскорбили.
Роуан придвинулась ближе и снова поцеловала его.
— Мы тут одни во всем салоне первого класса, — сказала она, вскидывая брови и снова целуя Майкла. — Я как-то раз летела в самолете и там познала особый вид любви. Это был первый поцелуй Лэшера, можно так сказать. Он был диким, электризующим. Но я жажду твоих объятий. Жажду твоего тела! Я не могу ждать до Лондона. Дай мне все это.
«Хватит разговоров», — подумал Майкл. И слава богу, что Роуан сама расстегнула блузку, иначе он мог оторвать все пуговицы.

Глава 9

Здесь не слишком многое изменилось. Он все так же стоял в этом то ли лесу, то ли парке, без запертых ворот или собак для защиты, — огромный особняк с прекрасными арочными окнами и несметным числом каминных труб, величественно огромный и тщательно ухоженный. Глядя на него, можно было вообразить те времена… Ту жестокость и тьму, тот особый огонь… Все это словно дышало в пустоте ночи.
Лишь автомобили, выстроившиеся на гравийной площадке, машины, длинными рядами припаркованные в открытых гаражах, свидетельствовали о современности. Даже всякого рода провода и кабели проходили тут под землей.
В поисках тех дверей, которые помнил, Эш прошел между деревьями, потом вдоль каменной стены дома. Вместо костюма или дорогого пальто на нем была самая простая одежда: длинные штаны из коричневого вельвета, какие носят рабочие, и толстый шерстяной свитер, как у моряков.
По мере приближения к дому он как будто еще больше вырастал. Кое-где поблескивали слабые одинокие огоньки. Значит, ученые работали в своих кельях.
Сквозь несколько маленьких, забранных решетками окошек он видел подвальную кухню. Две поварихи в белом замесили тесто для хлеба и отложили его в сторону, чтобы оно поднялось. Белая мука покрывала их руки и светлую древесину кухонного стола. До Эша долетел аромат кофе — очень густой и свежий. Где-то здесь должна быть дверь для доставщиков и прочей публики. Эш шел вдоль стены, избегая света окон, ощупывая камни ладонями, и наконец добрался до двери. Она в последнее время явно не использовалась и выглядела заброшенной.
Но попытаться все равно стоило. Он ведь пришел с нужным снаряжением. Возможно, здесь не стояла сигнализация на каждой двери, как у него самого. И в самом деле, дверь оказалась запущенной и пыльной. Присмотревшись, Эш увидел, что в ней вообще нет замка, а есть лишь старые проушины, совершенно заржавевшие, и простая задвижка.
К изумлению Эша, она открылась при первом же его прикосновении, жалобно взвизгнув и напугав его, заставив занервничать. За дверью тянулся узкий коридор с каменными стенами. Небольшая лестница вела наверх. На ступенях остались свежие следы ног. Внутри воздух был теплым и чуть застоявшимся — домашний воздух зимы.
Эш вошел внутрь и толкнул дверь, закрывая ее. Сверху сочился свет, давая возможность увидеть тщательно выведенную на стене надпись: «НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ ЭТУ ДВЕРЬ ОТКРЫТОЙ».
Эш послушно убедился, что дверь закрылась, а потом повернулся и пошел наверх, поднялся в широкий коридор с темными панелями на стенах.
Этот коридор он помнил. Эш пошел по нему, не стараясь приглушить шум своих теннисных туфель или как-то скрыться в тени. Здесь была официальная библиотека — это он тоже помнил, — не огромный архив бесценных рассыпающихся рукописей, а комната для чтения днем, с длинными дубовыми столами и удобными стульями, с горами журналов со всех концов света и с угасшим камином. Среди золы и обгоревших поленьев в нем осталось всего несколько тлеющих угольков, однако ноги Эша ощутили исходящее от них тепло.
Он думал, что в этой комнате никого нет, но при внимательном рассмотрении увидел некоего старика, дремавшего в кресле, грузного, с лысой головой и маленькими очками на кончике носа, в красивой сутане поверх рубашки и брюк.
Отсюда начинать не следовало. Тревога могла зазвучать в любую минуту. Эш попятился, выходя из библиотеки, на этот раз стараясь не шуметь и понимая, что ему повезло в том, что этот человек не проснулся.
Он направился к большой лестнице.
В прежние времена спальни располагались на третьем этаже. Так ли теперь? Эш поднялся на самый верх. Похоже, все так же.
В конце главного коридора третьего этажа он повернул в другой, небольшой, коридор, заметил свет под одной из дверей и решил, что с этого и нужно начать.
Не постучав, он повернул ручку двери и вошел в маленькую, но элегантную спальню. Ее единственной обитательницей оказалась женщина с седыми волосами, посмотревшая на него из-за письменного стола с явным удивлением, но без страха.
Это было как раз то, на что Эш надеялся. Он подошел к письменному столу.
Под левой рукой женщины лежала открытая книга, а правой она держала карандаш, подчеркивая какие-то слова.
Это был труд Боэция «Об отличительных признаках в топике». Подчеркнутая фраза гласила: «Силлогизм — это умозаключение, в котором посылки выражают отношения принадлежности предметов классу предметов или класса другому классу».
Эш засмеялся.
— Извините, — сказал он, обращаясь к женщине.
Она просто смотрела на него снизу вверх и не шевельнулась с того момента, как он вошел.
— Это верно, но это забавно, правда? Я забыл.
— Кто вы? — спросила женщина.
Скрипучесть ее голоса, возможно от старости, ошеломила Эша. Вместо современной прически ее густые седые волосы были уложены в старомодный узел на затылке.
— Я невежлив, понимаю, — сказал он. — Я всегда знаю, когда веду себя невежливо, и прошу у вас прощения.
— Кто вы? — снова спросила женщина почти тем же тоном, что и в первый раз, только теперь она делала паузу после каждого слова для выразительности.
— Что  я такое? — поправил ее Эш. — Вот это куда более важный вопрос. Вы знаете, что я такое?
— Нет, — ответила женщина. — А должна знать?
— Не знаю. Посмотрите на кисти моих рук. Видите, какие они длинные и тонкие?
— Изящные, — произнесла женщина все тем же сердитым и скрипучим голосом, и ее взгляд, лишь скользнув по рукам Эша, тут же вернулся к его лицу. — Зачем вы сюда явились?
— Мои методы весьма просты, — сказал он. — Это мой единственный способ действия.
— И?..
— Вы знали, что Эрон Лайтнер мертв?
Она мгновение-другое смотрела в глаза Эшу, потом откинулась на спинку стула. Зеленый маркер выскользнул из правой руки. Женщина отвела взгляд. Для нее это было ужасным открытием.
— Кто вам сказал? — спросила она. — Что, уже все знают?
— Видимо, нет, — ответил Эш.
— Я знала, что он не вернулся, — сказала женщина. Она поджала губы так, что над ее ртом на мгновение резко обозначились глубокие морщины. — Почему вы пришли и сообщили мне об этом?
— Чтобы посмотреть, что вы можете сказать. Чтобы узнать, приложили вы руку к тому, чтобы убить его, или нет.
— Что?..
— Вы слышали, что я сказал, разве нет?
— Убить его? — Женщина медленно поднялась со стула и грозно уставилась на Эша, лишь теперь осознав, насколько он высок ростом.
Потом она посмотрела на дверь — похоже, готовая ринуться к выходу. Но Эш вскинул руку, мягко, прося ее быть терпеливой.
Женщина отреагировала на его жест.
— Вы говорите, Эрона кто-то убил? — спросила она.
Ее густые брови сдвинулись над серебряной оправой очков.
— Да. Он убит. Его намеренно сбили машиной. Он мертв.
На этот раз женщина закрыла глаза, как будто, не имея возможности уйти, пыталась вот так прочувствовать услышанное, потом уставилась в пространство прямо перед собой. Взгляд был пустым. Она явно совсем не думала о стоявшем перед ней Эше… Наконец она подняла голову и посмотрела на него.
— Ведьмы Мэйфейр! — произнесла она резким, глубоким шепотом. — Боже, зачем только он туда отправился?
— Не думаю, что это сделали те ведьмы, — возразил Эш.
— Тогда кто?
— Кто-то отсюда, из ордена.
— Но вы же не считаете так на самом деле! Вы не понимаете, что говорите! Никто из нас не совершил бы подобного.
— Вообще-то, я знаю, что говорю, — ответил Эш. — Юрий, цыган, сказал, что это был один из вас, а Юрий не стал бы лгать в таком вопросе. Насколько мне известно, Юрий вообще ни разу не сказал неправду.
— Юрий? Вы видели Юрия? Вы знаете, где он?
— А вы не знаете?
— Нет. Он исчез как-то ночью — вот все, что нам известно. Где он?
— Он в безопасности, хотя и по чистой случайности. Те же злодеи, что убили Эрона, пытались и его убить. Им это было необходимо.
— Почему?
— Вы ничего об этом не знаете? — Эш был удовлетворен.
— Нет! Погодите, куда это вы?
— Дальше, искать убийц. Покажите мне дорогу к главе ордена. Я прежде знал дорогу, но все меняется. Я должен его увидеть.
Женщину не пришлось просить дважды. Она промчалась мимо Эша, кивком предложив следовать за собой. Ее толстые каблуки громко стучали по полированному полу коридора, седая голова склонилась, а руки свободно раскачивались.
Они шли, казалось, целую вечность, пока не добрались до противоположного конца центрального коридора. Двустворчатая дверь. Эш помнил ее. Только в прежние времена ее не мыли и не полировали до такого блеска. Тогда она была покрыта слоями древнего масла.
Женщина заколотила в дверь. Она могла бы разбудить весь дом. Но Эш понимал, что иначе нельзя.
Когда дверь открылась, женщина вошла внутрь, а потом многозначительно обернулась, чтобы дать понять человеку в комнате, что она пришла не одна.
Мужчина в комнате осторожно взглянул в дверной проем, но когда он увидел Эша, на его лице мгновенно отразились сначала изумление, потом потрясение, и тут же все это сменилось сдержанностью.
— Вы знаете, кто я такой, правда? — мягко спросил Эш.
Он быстро вошел, закрыл за собой дверь и очутился в большом кабинете с примыкавшей к нему спальней. Здесь царил легкий беспорядок, лампы бросали тусклый свет, камин был пуст.
Женщина наблюдала за ним все с той же злобой. Мужчина попятился, как будто хотел избавиться от чего-то опасного.
— Да, вы знаете, — сказал Эш. — И вы знаете, что они убили Эрона Лайтнера.
Мужчина не удивился, а лишь сильно встревожился. Он был крупным и полноватым, но здоровым и выглядел как какой-нибудь разъяренный генерал, понимающий, что ему грозит беда. Он даже не попытался изобразить удивление. И женщина это видела.
— Я не знал, что они это задумали. Они сказали, что вы мертвы, что вас уничтожили.
— Меня?
Мужчина отступил назад. Теперь он был в ужасе.
— Но это не я приказал убить Эрона! Я даже не знал о целях ордена, не знал, зачем вы им тут нужны. Я почти ничего не знаю.
— Что все это означает, Антон? — спросила женщина. — Кто этот человек?
— Человек? Человек… Вот уж неподходящее слово, — ответил тот, кого она назвала Антоном. — Ты смотришь на нечто, что…
— Рассказывайте, какую роль вы в этом сыграли, — потребовал Эш.
— Никакую! — ответил мужчина. — Я Верховный глава здесь. И все. Меня сюда прислали наблюдать за тем, чтобы желания старшин исполнялись.
— Независимо от того, каковы эти желания?
— Да кто вы такой, чтобы меня допрашивать?
— Вы приказали своим людям привести к вам Талтоса?
— Да, но так мне велели сделать старшины! — ответил Антон. — В чем вы меня обвиняете? Что я такого сделал, что заставило вас явиться сюда, требовать от меня ответов? Старшины выбрали тех людей, не я! — Мужчина глубоко вздохнул, продолжая рассматривать Эша, изучая все подробности его внешности. — Разве вы не понимаете, каково мое положение? — спросил он. — Если Эрон Лайтнер пострадал, неужели вы не понимаете, что на то была воля старшин?
— А вы это приняли. Кто-то еще знает?
— Никто больше не знает, и никому не нужно знать, — негодующе бросил мужчина.
Женщина судорожно вздохнула. Возможно, она надеялась, что Эрон все-таки не убит. Теперь она убедилась в обратном.
— Я должен сообщить старшинам, что вы здесь, — сказал мужчина. — Я должен немедленно доложить о вашем появлении.
— И как вы это сделаете?
Мужчина показал на факс, стоявший на столе. Кабинет был большим. Эш даже не заметил этого аппарата. Факс был электрофотографическим, сплошь сиял лампочками и имел поддоны для бумаги. А в письменном столе было множество ящиков. Возможно, в одном из них затаилось оружие.
— Я должен немедленно их известить, — повторил мужчина. — Так что извините меня…
— Не думаю, — возразил Эш. — Вы продажны. Вы паршивец. Я это вижу. Вы послали тех людей из ордена.
— Мне так приказали старшины!
— Приказали? Или заплатили?
Мужчина умолк. И в панике посмотрел на женщину.
— Позови на помощь, — велел он. И перевел взгляд на Эша. — Я сказал, что они должны вас вернуть. А что уж там случилось, не мое дело. Старшины сказали, что я должен приехать сюда и делать то, что должен, любой ценой.
И снова женщина была откровенно потрясена.
— Антон… — произнесла она шепотом.
И даже не попыталась взяться за телефон.
— Я даю вам последний шанс, — сказал Эш. — Последнюю возможность рассказать что-то такое, что помешает мне вас убить.
Это было ложью. Эш понял это сразу, как только слова слетели с его губ, но, с другой стороны, может, мужчина и вправду нашел бы нужные слова.
— Да как вы смеете! — воскликнул Антон. — Стоит мне только закричать, и кто-то сразу придет на помощь!
— Так сделайте это, — предложил Эш. — Стены здесь толстые. Но вы можете попытаться.
— Вера, зови на помощь! — закричал мужчина.
— Сколько они вам заплатили? — спросил Эш.
— Да вы ничего обо всем этом не знаете!
— А вот и знаю. Вам же известно, что я собой представляю, но больше почти ничего. Ваше сознание старо и бесполезно. Вы меня боитесь. И лжете. Да, вы лжете. Скорее всего, вас было очень легко подкупить. Вам предложили повышение и деньги, так что вы стали сотрудничать с кем-то, хотя знали, что этот человек несет в себе зло.
Эш посмотрел на откровенно ужасавшуюся женщину.
— Такое и раньше случалось в вашем ордене, — сказал он.
— Убирайтесь отсюда! — воскликнул Антон.
Он закричал, зовя на помощь. В замкнутом пространстве голос прозвучал очень громко. Он закричал еще раз, громче.
— Я намерен убить вас, — сказал Эш.
— Подождите! — Женщина вскрикнула и протянула к нему руки. — Вы не можете так поступить. В том нет необходимости. Если Эрона убили намеренно, тогда мы должны сейчас же созвать совет. В это время года здесь множество старших членов. Созовем совет. Я пойду с вами.
— Вы можете их созвать, когда я уйду. Вы ни в чем не повинны. И вас я убивать не собираюсь. Но вы, Антон, ваше участие было необходимо в том, что произошло. Вы были куплены — почему бы не признаться в этом? Кто вас купил? Ваши приказы не были приказами старшин.
— Нет, были!
Антон попытался удрать. Эш легко перехватил его благодаря необычной длине своих рук и крепко сжал пальцы на горле — возможно, крепче, чем то могло сделать человеческое существо. И начал выжимать из этого человека жизнь, надеясь, что сумеет сломать ему шею. Но сделать это оказалось не так просто.
Женщина попятилась. Она схватила телефонную трубку и теперь что-то быстро в нее говорила. Лицо мужчины налилось кровью, глаза вылезли из орбит. Когда он потерял сознание, Эш продолжал сжимать его горло все сильнее и сильнее, пока не убедился, что мужчина мертв и уже не поднимется с пола, жадно хватая воздух, как иногда случалось. Он швырнул Антона на пол.
Женщина бросила трубку.
— Объясните мне, что случилось! — закричала она. Это был почти визг. — Объясните, что случилось с Эроном! Кто вы такой?
Эш слышал, как по коридору бежали люди.
— Быстро, мне нужен номер, по которому я могу связаться со старшинами.
— Я не могу вам его дать, — ответила женщина. — Он известен только нам.
— Мадам, не будьте дурой. Я только что убил вот этого человека. Сделайте то, о чем вас просят.
Она не шелохнулась.
— Сделайте это ради Эрона, — настаивал Эш. — И ради Юрия Стефано.
Женщина уставилась на письменный стол, подняв руку к губам, а потом схватила авторучку, быстро написала что-то на листе белой бумаги и сунула лист Эшу.
В двустворчатую дверь уже колотили.
Эш посмотрел на женщину. Говорить еще о чем-то не было времени.
Он повернулся и распахнул дверь, очутившись лицом к лицу с большой группой мужчин и женщин, старых и довольно молодых, тут же замерших на месте и уставившихся на него.
Здесь были пять женщин и четверо мужчин, а также мальчик, очень высокого роста, но еще безбородый, и старый джентльмен из библиотеки.
Эш вышел и захлопнул за собой дверь, надеясь отрезать от них женщину.
— Вы… Кто-нибудь из вас знает, кто я такой? — спросил Эш. Он быстро окинул взглядом лица, одно за другим, внимательно всматриваясь в них, пока не убедился, что запомнил всех. — Вы знаете, что я собой представляю? Отвечайте, пожалуйста, если знаете.
Но все смотрели на него с недоумением. Эш слышал, как в кабинете за его спиной плакала, тяжело всхлипывая, женщина.
Люди явно встревожились. Подошел еще один молодой мужчина.
— Мы должны войти туда, — сказал он одной из женщин. — Мы должны посмотреть, что там произошло.
— А вы знаете меня? Вы! — Эш обращался к только что подошедшему. — Вы знаете, что я такое и почему мог прийти сюда?
Нет, никто из них ничего не знал. Никто и ничего. И все же они были людьми ордена, учеными. Мужчины и женщины в расцвете сил.
Женщина в кабинете за спиной Эша потянула дверную ручку, потом распахнула створки двери. Эш отступил в сторону.
— Эрон Лайтнер мертв! — закричала она. — Эрона убили!
Раздался общий вздох, кто-то вскрикнул в испуге и удивлении. Но все эти люди не были ни в чем виноваты. Старика из библиотеки новость смертельно ранила. Невинен.
Пора было уходить.
Эш быстро и решительно прошел между собравшимися и, прежде чем кто-либо сообразил пойти за ним, сбежал вниз, перепрыгивая через ступеньку. Женщина кричала, что его нужно остановить, не дать ему уйти. Но у него была большая фора, да и ноги куда длиннее, чем у них.
Эш добрался до бокового выхода раньше, чем его преследователи оказались у начала малой лестницы.
Он выскочил в ночь и быстро пошел по влажной траве, а потом, оглянувшись, побежал. Он бежал до тех пор, пока не очутился у металлической изгороди, которую легко перепрыгнул, а потом уже пошел шагом к своей машине и нетерпеливым жестом велел водителю открыть дверь и трогаться с места.
Машина быстро набирала скорость на шоссе. Эш откинулся на спинку сиденья и посмотрел на номер факса, записанный той женщиной на листке бумаги. Факс находился где-то не в Англии. Если память Эша не подводила, номер был амстердамским. Он снял трубку телефона, закрепленного на перегородке, и набрал этот номер.
Да, Амстердам.
Эш запомнил номер, потом сложил лист и сунул в карман.

Вернувшись в отель, он переписал номер для себя, заказал ужин, потом принял душ и стал терпеливо наблюдать за тем, как официанты отеля накрывают для него солидный ужин на застланном льняной скатертью столе. Его помощники, включая и симпатичную юную Лесли, обеспокоенно стояли рядом.
— Найди мне к утру другое место для проживания, — велел он Лесли. — Какой-нибудь отель, такой же хороший, как этот, но чтобы номер был намного просторнее. Мне нужен рабочий кабинет и несколько телефонных линий. Вернешься, когда все организуешь.
Юную Лесли, похоже, охватила бурная радость из-за того, что ей так доверились, и она умчалась, а следом за ней и остальные. Эш отпустил официантов и принялся поглощать огромную порцию пасты в сливочном соусе, холодное молоко и мясо омара, которое он не слишком любил, но которое хотя бы было белым.
После этого он улегся на диван, молча прислушиваясь к потрескиванию огня в камине и надеясь, что пойдет хотя бы легкий дождь.
И еще он надеялся, что Юрий вернется. Хотя вряд ли на то было похоже. Но он ведь и настоял на том, чтобы они задержались здесь, в «Кларидже», лишь потому, что надеялся, что Юрий еще раз доверится им.
Наконец явился Сэмюэль, пьяный, пошатывающийся. Его твидовый пиджак был переброшен через плечо, а белая рубашка вся измята. Только теперь Эш заметил, что рубашка была сшита на заказ, как и костюм. Вот почему они хорошо сидели на гротескном теле Сэмюэля.
Сэмюэль улегся у камина, неуклюжий, как кит. Эш встал, взял с дивана несколько мягких подушек и подсунул их Сэмюэлю под голову. Карлик открыл глаза, как будто даже шире обычного. От него несло спиртным. Потом он засопел, но это не вызвало у Эша неприязни, ибо он всегда любил Сэмюэля. Напротив, он мог бы поспорить с кем угодно, доказывая, что Сэмюэль обладает особой красотой, подобной красоте древних камней.
— Ты нашел Юрия? — спросил Сэмюэль.
— Нет, — ответил Эш, все еще стоявший на одном колене, так что он мог говорить почти шепотом. — Я не искал его, Сэмюэль. С чего бы я мог начать здесь, в Лондоне?
— Ай, не существует ни начала, ни конца, — сказал Сэмюэль с глубоким и отчаянным вздохом. — Я искал везде, где бывал. От паба к пабу. Боюсь, он намеревается вернуться туда. А они попытаются убить его.
— У него теперь много союзников, — сказал Эш. — А один из его врагов мертв. И весь орден настороже. Это должно быть на пользу Юрию. Я убил их Верховного главу.
— Зачем, черт побери, ты это сделал? — Сэмюэль с трудом приподнялся на локте и попытался сесть, но в конце концов Эшу пришлось ему помочь.
Сэмюэль теперь сидел, согнув колени, и хмурился на Эша.
— Ну, я это сделал потому, что тот человек был продажен и лжив. А в Таламаске не может быть продажности, не рождающей опасности. И он знал, что я собой представляю. Он думал, что я — Лэшер. Он воззвал к старшинам, когда я стал угрожать его жизни. Ни один преданный член ордена не стал бы упоминать о старшинах при постороннем и говорить то, что говорил он.
— И ты его убил.
— Собственными руками, как всегда. Это произошло быстро. Он не слишком страдал, и я там видел многих других. Но никто из них не знал, кто я. Так что тут можно сказать? Продажность почти на самой верхушке, возможно даже именно там, но знание не расползлось на все уровни. А если и просочилось, то в каком-то запутанном виде. Они не узнают Талтоса, когда его видят, хотя это дает им отличную возможность изучить экземпляр.
— Экземпляр… — повторил Сэмюэль. — Я хочу вернуться в горную долину.
— Разве ты не хочешь помочь мне, чтобы твоя долина оставалась нетронутой, чтобы твои противные маленькие друзья могли танцевать и играть на волынках, убивать ничего не подозревающих людей и вываривать в котлах жир из их костей?
— Ты очень груб.
— Вот как? Ну, может быть.
— И что мы теперь будем делать?
— Я не знаю, каков следующий шаг. Если Юрий не вернется к утру, полагаю, нам придется переехать отсюда.
— Но мне нравится «Кларидж», — проворчал Сэмюэль.
Он опрокинулся на спину и, едва коснувшись головой подушки, закрыл глаза.
— Сэмюэль, освежи мою память, — попросил Эш.
— Насчет чего?
— Что такое силлогизм?
Сэмюэль засмеялся:
— Освежить память? Да ты никогда и не знал, что такое силлогизм. Что ты вообще знаешь о философии?
— Слишком много, — сказал Эш.
Он пытался сам вспомнить. Все люди — животные. Животные свирепы. Следовательно, все люди свирепы…
Эш ушел в спальню и улегся на кровать.
На мгновение он снова увидел ту ведьму с прекрасными волосами, возлюбленную Юрия. Он представил себе, как ее обнаженные груди нежно прижимаются к его лицу, а ее волосы при этом накрывают их обоих, как некая роскошная мантия.
А потом он вдруг заснул. И ему снилось, что он шел через музей кукол в его собственном здании. Мраморные плитки только что отполировали, и он мог видеть все оттенки цвета и то, как эти оттенки меняются в зависимости от того, какой цвет находится рядом с ними. И все куклы в стеклянных витринах запели — современные, древние, гротескные, прекрасные… Французские куклы танцевали, и подолы их маленьких платьев раздувались при этом колокольчиками, а круглые личики сияли радостью. Величественные куклы Бру, его королевы, его самые драгоценные королевы, пели высоким сопрано, и их картонные глаза блестели в люминесцентном свете. Эш никогда не слышал подобной музыки. Он был счастлив…
«Сделай кукол, которые умеют петь, — подумал он во сне. — Кукол, которые умеют петь по-настоящему… Не как те старые, плохие механические игрушки, но кукол с электронными голосами, которые будут петь вечно… А когда настанет конец света, эти куклы будут по-прежнему петь в руинах».

Глава 10

— Никаких сомнений, — сказала доктор Залтер. Она положила на край стола папку из манильской бумаги. — Только случилось это не шесть недель назад.
— Почему вы так говорите? — спросила Мона.
Она ненавидела эту маленькую смотровую комнату, потому что в ней не было окон. От этого Моне казалось, что она задыхается.
— Да ведь срок у вас уже почти три месяца, вот почему. — Доктор подошла к смотровому креслу. — Вот, хотите сами проверить? Дайте мне руку.
Мона позволила доктору взять ее за запястье и положить ладонь на ее собственный живот.
— Нажмите посильнее. Чувствуете? Это ваш малыш. Почему, как вы думаете, вы уже носите такую свободную одежду? Вам уже не вытерпеть ничего тугого вокруг талии, так ведь?
— Послушайте, эту одежду купила мне тетя. Она там и висела, ну, там много чего висело… — Что это было такое?.. Ах да, хлопок, что-то черное для похорон, нечто изящное, к чему прилагались черно-белые туфли на высоком каблуке, со шнуровкой… — У меня не может быть такого срока, — заявила Мона. — Это невозможно.
— Вернетесь домой — проверьте свои записи, Мона. Я не ошибаюсь.
Мона села и спрыгнула с кресла, расправила черную юбку и быстро надела изящные туфли. Их не нужно зашнуровывать или расшнуровывать, хотя если бы тетя Гиффорд увидела, как Мона всовывает вот таким образом ноги в столь дорогую обувь, она бы завизжала от ужаса.
— Ладно, мне надо идти. Меня ждут на похоронах.
— Это не тот несчастный, что женился на вашей кузине, тот, которого сбила машина?
— Да, тот самый несчастный. Послушайте, Аннелле. Можем мы сделать такой тест, который позволяет увидеть плод?
— Да, и он подтвердит то, что я вам говорю: у вас не меньше двенадцати недель. А теперь послушайте, вы должны принимать все те добавки и витамины, что я вам даю. Тринадцатилетнее тело не готово к родам.
— Ладно, я хочу сразу назначить время теста, чтобы мы могли посмотреть на него. — Мона двинулась к двери и уже взялась за ручку, но остановилась. — Хотя, если подумать… Лучше не надо.
— А в чем дело?
— Не знаю. Давайте оставим пока все так, как оно есть. Эти тесты уж очень пугают, да?
— Бог мой, да вы побледнели!
— Ничего подобного! Я просто собираюсь упасть в обморок, как дамы в фильмах.
Мона вышла, миновала маленькую, устланную коврами приемную и открыла дверь, хотя доктор ее окликала. Дверь тяжело захлопнулась, и Мона быстро промчалась через стеклянный вестибюль.
Машина ждала ее у тротуара. Райен стоял рядом с ней, сложив руки. Одетый по случаю похорон в темно-синий костюм, он выглядел почти так же, как всегда, вот только глаза у него повлажнели и он явно очень устал. Он открыл перед Моной дверцу.
— Ну и что сказала тебе доктор Залтер? — спросил Райен.
Он обернулся, чтобы окинуть Мону заботливым взглядом.
Моне, вообще-то, хотелось, чтобы все перестали таращиться на нее.
— Что я беременна, это точно, — ответила Мона. — И все в порядке. Давай поскорее уедем отсюда.
— Мы уже едем. Ты что-то как будто несчастна? Может быть, начинаешь понимать понемножку.
— Конечно я не несчастна! С чего мне быть несчастной? Я просто думаю об Эроне. Майкл или Роуан звонили?
— Пока нет. Они, наверное, сейчас спят. А в чем дело, Мона?
— Райен, остынь, ладно? Меня все постоянно спрашивают, в чем дело. Да ни в чем! Но все происходит как-то… ужасно быстро.
— У тебя совершенно необычное выражение лица, — заметил Райен. — Ты выглядишь испуганной.
— Ай, я просто пытаюсь представить, каково это будет. Мой собственный ребенок. Ты уже всем сказал, так ведь? И не надо проповедей и лекций.
— Да это и не нужно, — ответил Райен. — Ты назначенная наследница. Никто ничего тебе не скажет. Если бы кто-то и решился, так разве что я. Но я не собираюсь произносить всякие правильные слова, обычные предостережения и прочее.
— Вот и хорошо, — сказала Мона.
— Мы так много потеряли, а теперь появится новая жизнь, как вспышка пламени. Мне хочется обнять ее и защищать.
— Ты сам не свой, Райен. Ты действительно устал. Тебе необходимо отдохнуть.
— Хочешь сказать мне прямо сейчас?
— Сказать тебе что?
— Кто его отец, Мона. Ты ведь скажешь нам, да? Это твой кузен Дэвид?
— Нет, это не Дэвид. Забудь о Дэвиде.
— Юрий?
— Да что такое? Сто вопросов? Я знаю, кто отец, если тебя именно это беспокоит, но я не хочу говорить о нем сейчас. А отцовство может быть подтверждено, как только ребенок родится.
— До того.
— Я не хочу, чтобы в малыша втыкали разные иглы! Я не хочу ничего, что могло бы стать для него опасным. Я же тебе сказала, что знаю, кто отец. И скажу тебе, когда… ну, когда решу, что пора.
— Это Майкл Карри?
Мона повернулась и уставилась на Райена. Слишком поздно было уже уходить от вопроса. Райен все прочел на ее лице. Он выглядел ужасно усталым, совсем потерявшим выправку и был похож на человека под действием сильных лекарств, немного заторможенного и более откровенного, чем обычно. Хорошо еще, что они ехали в лимузине и не Райен сидел за рулем. Он бы точно въехал в какой-нибудь забор.
— Мне сказала Гиффорд, — тихо произнес Райен, глядя в окно.
Они медленно ехали по Сент-Чарльз-авеню, прелестнейшей улице, застроенной относительно новыми особняками, перед которыми стояли старые деревья.
— Опять за свое? — спросила Мона. — Гиффорд сказала? Райен, да что с тобой? — Что будет с семьей, если Райен слетит с катушек? У Моны и без того забот хватало. — Райен, ответь же!
— Я прошлой ночью видел сон, — заговорил Райен, наконец-то поворачиваясь к Моне. — Гиффорд сказала, что отец — Майкл Карри.
— Она радовалась или грустила?
— Радовалась или грустила?.. — Райен немного подумал. — Вообще-то, я не помню.
— А, тогда все отлично, — решила Мона. — Даже теперь, когда она умерла, никто не обращает внимания на ее слова. Она приходит к тебе во сне, и даже ты не слишком к ней внимателен.
Это поразило Райена, но ненадолго. Он не обиделся, насколько поняла Мона. Когда же он посмотрел на нее, его взгляд был отстраненным и очень мирным.
— Это был хороший сон, добрый сон. Мы были вместе.
— А как она выглядела?
С Райеном и в самом деле что-то было не так. «Я совсем одна, — подумала Мона. — Эрона убили. Беа нуждается в сочувствии; Роуан и Майкл до сих пор не звонили, и мы все напуганы, а теперь еще и Райен куда-то уплывает, хотя, возможно, всего лишь возможно, все это только к лучшему».
— Как выглядела Гиффорд? — снова спросила она.
— Хорошенькой, как обычно. Она всегда была для меня такой, ты же знаешь, хоть двадцать пять ей было, хоть тридцать пять или пятьдесят. Она была моей Гиффорд.
— А что она делала?
— Зачем тебе все это знать?
— Я верю в сны, Райен, так что скажи мне, пожалуйста. Вспомни… Гиффорд что-нибудь делала?
Райен пожал плечами и слегка улыбнулся:
— Вообще-то, она копала какую-то яму. Думаю, это было под деревом. Мне кажется, это был дуб Дейрдре. Да, так оно и есть, и земля лежала вокруг нее высокими кучами.
На мгновение Мона лишилась дара речи. Она была так поражена, что не могла доверять своему голосу.
Райен снова куда-то уплыл, глядя в окно, как будто уже и забыл, о чем они говорили.
У Моны заболела голова, сильно, в обоих висках. Возможно, ее укачало в машине. Такое случается с беременными, даже когда с ребенком все в порядке.
— Дядя Райен, я не могу пойти на похороны Эрона, — неожиданно сказала Мона. — От этой машины меня затошнило. Я хочу туда пойти, но я не могу. Мне нужно вернуться домой. Я понимаю, что это звучит глупо и эгоистично, но…
— Я отвезу тебя домой, — галантно ответил Райен. Он нажал кнопку внутренней связи. — Клем, везем Мону на Первую улицу. — Он выключил связь. — Ты же имела в виду Первую улицу, да?
— Да, верно, — согласилась Мона.
Она обещала Роуан и Майклу, что переедет немедленно, и так и сделала. Кроме того, это был для нее лучший дом, чем Амелия-стрит, ведь ее мать умерла, а отец пил по-черному, лишь изредка приходя в себя ночью, чтобы поискать бутылку, сигареты или умершую жену.
— Я позвоню Шелби, чтобы побыла с тобой, — сказал Райен. — И если я не нужен Беатрис, то сам побуду с тобой.
Он искренне беспокоился о ней. Это явно была новая игра. Райен, безусловно, души не чаял в Моне, он всегда о ней заботился с самого детства, а Гиффорд наряжала ее тогда в кружева и ленты… Моне следовало бы знать, что Райен именно так отреагирует. Он любил младенцев. Любил детей. Все они любили.
«А я для них больше не ребенок, вот уж нет…»
— Нет, мне не нужна Шелби, — сказала Мона. — Мне лучше побыть одной. Просто побыть там одной, только с Эухенией. Все будет в порядке. Я посплю. Наверху прекрасная комната, там хорошо спать. Я никогда раньше не была там одна. Я должна подумать и… ну, прочувствовать все. И, кроме того, вдоль заборов там патрулирует чуть ли не французский Иностранный легион. Никто туда не сможет проникнуть.
— И ты не против того, чтобы остаться одной в целом доме?
Райен явно не думал о тех, кто мог вторгнуться в дом. Он вспомнил старые истории, те, которые в прошлом всегда волновали Мону. Теперь они казались такими невероятными, романтическими…
— Нет, с чего бы это? — нетерпеливо откликнулась она.
— Мона, ты ведь теперь юная женщина, — заговорил Райен, улыбнувшись так, как улыбался очень редко. Может быть, понадобились предельная усталость и горе, чтобы довести Райена до такого состояния, что он вдруг стал вести себя столь непосредственно. — Ты не боишься рожать ребенка и не боишься того дома…
— Райен, я никогда не боялась того дома! Никогда. А что касается ребенка, так от него меня прямо сейчас тошнит. Меня вот-вот вырвет.
— Но чего-то ты боишься, — искренне произнес Райен.
Мона не стала ничего доказывать. Она просто не могла продолжать разговор, слышать все эти вопросы. Она повернулась к Райену и положила правую ладонь на его колено.
— Дядя Райен, мне тринадцать. Мне нужно подумать, вот и все. Ничего со мной не происходит, и я не знаю, что значит страшиться или пугаться. Мне эти слова знакомы только по словарю. А ты побеспокойся о Беа. Подумай о том, кто убил Эрона. Вот об этом стоит побеспокоиться.
— Хорошо, милая Мона. — Райен снова улыбнулся.
— Ты тоскуешь по Гиффорд.
— Не думаю, что ты в этом сомневаешься. — Он снова посмотрел в окно, не ожидая ответа. — А теперь Эрон рядом с Гиффорд, ведь правда?
Мона покачала головой. Райен и вправду был плох. Пирс и Шелби должны знать, что отец очень нуждается в них.
Они повернули на Первую улицу.
— Ты должен мне сразу сообщить, если позвонит Роуан или Майкл. — Мона взяла свою сумочку и приготовилась выскочить из машины. — И… поцелуй за меня Беа и… и Эрона.
— Обещаю, — кивнул Райен. — Ты уверена, что можешь быть здесь одна? А что, если Эухении там нет?
— Это было бы уж слишком хорошо, — бросила Мона через плечо.
Два молодых охранника в форме стояли у ворот, и один из них только что отпер для Моны калитку. Она кивнула ему, проходя мимо.
Дойдя до парадной двери, Мона быстро вставила в скважину ключ и через секунду была уже внутри. Дверь за ней, как всегда, захлопнулась с тяжелым глухим стуком, и Мона прислонилась к ней, закрыв глаза.
Двенадцать недель! Абсолютно невозможно! Это дитя было зачато, когда она во второй раз переспала с Майклом. Мона знала! Знала так же точно, как многое другое. Кроме того, у нее просто никого не было между Рождеством и Марди-Гра! Нет, двенадцать недель даже не обсуждаются!
Надо подумать. Подумать.
Мона отправилась в библиотеку. Прошлым вечером сюда перенесли ее компьютер, и Мона пристроила его на правой стороне большого стола красного дерева. Теперь она упала в кресло и сразу включила загрузку.
Она быстро открыла файл /WS/MONA/SECRET/Pediatric.
— «Найти ответ на вопросы, — набрала она на клавиатуре. — Как быстро развивалась беременность Роуан? Имелись ли признаки ускоренного развития? Чувствовала ли она себя хуже обычного? Никто не знал ответов, потому что в то время никто и не знал, что Роуан беременна. А она выглядела беременной? Сама Роуан должна знать хронологию событий. Роуан может все прояснить, разогнать эти глупые страхи. И конечно, была вторая беременность, та, о которой никто не знает, кроме Роуан, Майкла и меня. А ты осмелишься спросить Роуан об этой второй…»
Глупые страхи. Мона оставила компьютер, откинулась на спинку кресла и положила ладонь на живот. Она не стала нажимать на него, чтобы почувствовать маленький твердый комок, который предлагала ей нащупать доктор Залтер. Она просто раздвинула пальцы и легко охватила живот, понимая, что он безусловно стал больше, чем когда-либо.
— Мое дитя, — прошептала Мона. И закрыла глаза. — Джулиен, помоги мне, пожалуйста…
Но она не уловила никакого ответа от призрака. Все было в прошлом.
Моне так хотелось бы поговорить со Старухой Эвелин, но Старуха Эвелин все еще оправлялась после удара. Ее окружали сиделки и всякое оборудование, установленное в ее спальне на Амелия-стрит. Она, пожалуй, даже не осознавала того, что ее перевезли из госпиталя домой. И было бы чистым безумием сидеть там и бормотать, изливая душу перед Старухой Эвелин, а потом вдруг понять, что Старуха Эвелин не поняла ни слова.
Никого, никого не было! Гиффорд…
Мона подошла к окну, к тому самому, что было так загадочно открыто в тот день, возможно Лэшером — Мона так и не узнала. Она всмотрелась сквозь зеленые деревянные жалюзи. Охранник на углу. Охранник на другой стороне улицы.
Мона вышла из библиотеки, шагая медленно, почти сонно, хотя и не знала почему. Разве что потому, что рассматривала все, мимо чего проходила. Когда она вышла в сад, он показался ей сияюще зеленым и густым, и весенние азалии уже почти готовы были расцвести, а тигровые лилии были уже покрыты бутонами, и индийская сирень покрылась крошечными листочками, отчего кусты выглядели огромными и плотными.
Все, что было открыто взгляду зимой, спряталось за растениями. Тепло пробудило все, и даже сам воздух дышал с облегчением.
Мона стояла у задних садовых ворот, глядя на дуб Дейрдре, на стол, за которым сидела Роуан, и на молодую зеленую траву, выросшую там, более яркую и уж точно более зеленую, чем трава вокруг…
— Гиффорд? — прошептала Мона. — Тетя Гиффорд!
Но она знала, что не хочет услышать ответ призрака.
Она на самом деле боялась открытия, некоего видения, ужасающей дилеммы. Она снова прижала ладонь к животу и так держала ее, теплую, крепко прижимая.
— Призраки исчезли, — сказала она. И вдруг осознала, что говорит не только сама с собой, но и с ребенком тоже. — Все кончено. Нам не нужно все это, тебе и мне. Нет, никогда. Они отправились сразиться с драконом, и, поскольку дракон убит, будущее принадлежит нам — тебе и мне. И тебе незачем даже знать о том, что случилось прежде, до тех пор, пока ты не вырастешь и не поумнеешь. Мне хочется знать, какого ты пола. Мне хочется знать цвет твоих волос… если они у тебя вообще есть. Мне хотелось бы дать тебе имя. Да, имя…
Мона прервала свой небольшой монолог.
Она почувствовала, что кто-то что-то ей сказал… кто-то совсем рядом что-то прошептал… лишь краткий обрывок фразы… и все исчезло. Мона не могла уловить это снова. Она даже обернулась, посмотрела вокруг себя, внезапно испугавшись. Но конечно же, никого рядом не было. Охранники держались поодаль. Так им было приказано, если только они не услышат сигнал тревоги в доме.
Мона прислонилась к железному столбику ворот. Ее взгляд снова упал на траву, потом на толстые черные ветви дуба. Молодая листва вырывалась на свободу сияющими пучками мятно-зеленого цвета. Прошлогодние листья выглядели пыльными и темными, готовыми, возможно, высохнуть и осыпаться. Спасибо небесам, дубы в Новом Орлеане никогда не бывали по-настоящему голыми. Но весной они возрождались.
Мона повернулась и посмотрела направо. За изгородью мелькнула чья-то голубая рубашка. Здесь было много тише, чем когда-либо. Может быть, Эухения отправилась на похороны Эрона? Мона надеялась, что это так.
— Никаких призраков, никаких духов, — сказала она. — Никакого шепота тети Гиффорд.
А хотелось ли ей в самом деле, чтобы это было? И Мона вдруг поняла, что впервые в жизни не знает. Но сама мысль о призраках и духах смущала ее.
Должно быть, все дело в ребенке, думала Мона, и в тех таинственных умственных переменах, что теперь в ней происходили, пусть даже на таком раннем сроке, готовя ее к малоподвижному бездумному существованию. Духи сейчас не были важны. А вот ребенок означал все. Прошлым вечером Мона очень много прочитала в новых книгах о беременности, обо всех физических и духовных изменениях в этот период и должна была прочесть еще многое.
Ветерок прокрался сквозь кусты, как он это делал обычно, подхватывая тут и там опавшие лепестки и бутоны, бросая их на пурпурные флажки, а потом растаял, утихнув. Неторопливое тепло поднималось от земли.
Мона развернулась и пошла обратно в пустой дом, в библиотеку.
Она села к компьютеру и начала писать:
«Ты не была бы человеком, если бы у тебя не было всех этих сомнений и опасений. Как можешь ты не гадать, все ли в порядке с ребенком или нет, при таких-то обстоятельствах? Без сомнения, этот страх как-то связан с гормонами, и это просто некий механизм выживания. Но ты же не бездумный инкубатор. Твой мозг, пусть даже переполненный новыми химическими элементами и их соединениями, все равно твой мозг. Посмотри на факты.
Лэшер с самого начала вел к несчастью. Без вмешательства Лэшера Роуан могла бы иметь абсолютно здорового и прекрасного…»
Мона остановилась. Но что это означало — вмешательство Лэшера?
Зазвонил телефон, испугав ее, даже, пожалуй, слишком. Мона поспешно потянулась к нему, не дожидаясь очередного звонка.
— Мона слушает, говорите, — сказала она.
На другом конце раздался смех.
— Черт знает что за ответ, детка!
— Майкл! Слава богу! Я действительно беременна! Доктор Залтер говорит — никаких сомнений.
Она услышала вздох.
— Я тебя люблю, радость моя, — сказал Майкл.
— Где вы?
— Мы в каком-то чудовищно дорогом отеле, в номере во французском стиле, и тут полным-полно мебели из древесины фруктовых деревьев. С Юрием все в порядке, но Роуан занимается его раной. Она начала воспаляться. Я хочу, чтобы ты подождала и поговорила с Юрием. Он немножко перевозбужден и говорит чепуху, но в остальном все нормально.
— Да, конечно. Я только не хочу, чтобы ты сейчас сообщал ему о ребенке.
— Конечно. Из этого ничего хорошего не выйдет.
— Давай мне ваш номер.
Майкл продиктовал ей номер телефона.
— Милая, а ты-то в порядке?
«Ну вот, опять то же самое. Даже Майкл понимает, что ты тревожишься… И он-то знает, почему ты можешь тревожиться. Только не говори ему ничего! Нет, ни слова!» Что-то внутри Моны внезапно замкнулось — из страха перед Майклом, единственным человеком, с которым ей так хотелось об этом поговорить, единственным человеком (за исключением разве что Роуан), которому Мона могла бы довериться.
«Будь осторожнее».
— Да, я в полном порядке, Майкл. В офисе Райена есть твой номер?
— Милая, мы же не собираемся исчезать.
Мона вдруг заметила, что уставилась на монитор, на вопросы, которые она так умно и логично сформулировала: «Как быстро развивалась беременность Роуан? Имелись ли признаки ускоренного развития?»
Майкл должен бы знать ответы. Нет, не надо.
— Мне пора, милая. Я позвоню позже. Мы все тебя любим.
— Пока, Майкл!
Мона повесила трубку.
Она долго сидела неподвижно, потом принялась быстро набирать:
«Слишком рано задавать им глупые вопросы об этом ребенке, слишком рано бояться насчет того, что именно может повлиять на твое здоровье и на спокойствие твоего ума, слишком рано беспокоить Роуан и Майкла, которым приходится думать о куда более важных вещах…»
Мона остановилась.
Рядом раздался какой-то шепот! Как будто кто-то стоял совсем близко. Мона оглянулась, потом встала и прошла через комнату, оглядываясь, как будто желала убедиться в том, что и так уже знала. Здесь никого не было: ни туманных привидений, ни каких-то теней — флуоресцентная лампа на письменном столе позаботилась об этом.
Охранники снаружи, на Честнат-стрит? Может быть. Но как бы она могла услышать их шепот сквозь кирпичную стену толщиной в восемнадцать дюймов?
Минуты текли. Она что, боялась пошевелиться?
«Это безумие, Мона Мэйфейр. Как ты думаешь, кто это? Гиффорд или твоя родная мать? Или Джулиан снова явился? Но разве он не заслужил уже отдых? Может быть, этот проклятый дом просто набит призраками, и так было всегда, призраками разного рода вроде призрака горничной наверху, из тысяча восемьсот пятьдесят девятого года, или призрака какого-то кучера, свалившегося с крыши в тысяча восемьсот семьдесят втором и разбившегося насмерть? Может быть. Их семья не записывала все, что случалось».
Мона засмеялась. Призраки прислуги в доме Мэйфейров на Первой улице? Призраки людей, не бывших кровной родней владельцам? Ну и скандал! Нет, никаких привидений здесь нет.
Мона посмотрела на золоченую раму зеркала, на темно-коричневую мраморную каминную полку, на книжные шкафы, набитые древними, рассыпавшимися книгами. На нее снизошел покой, приятный и тихий. Мона любила это место больше всех других, и никакие призраки не включали здесь граммофон, никто не отражался в зеркале.
«Это твое место, — подумала она. — Тебе здесь ничто не грозит. Ты дома».
— Да, ты и я, детка, — сказала она вслух, снова обращаясь к младенцу. — Это теперь наш дом, вместе с Майклом и Роуан. И обещаю, я найду тебе какое-нибудь интересное имя.
Она снова села за стол и быстро застучала по клавишам компьютера:
«Нервы на пределе. Чудится всякое. Ешь белки, витамин С для нервов и для общего состояния. Слышать голоса, что-то шепчущие мне на ухо, звучащие как… ну, не уверена, но думаю, это похоже на то, как если бы кто-то напевал или просто гудел себе под нос. Похоже на сумасшествие. Может, это призрак, а может, нехватка витамина В.
Похороны Эрона уже начались. И это безусловно добавляет всем тревоги».

Глава 11

— Ты уверен, что это был Талтос? — спросила Роуан.
Она убрала бинты и антисептик и вымыла руки. Стоя в дверях ванной комнаты, в костюме, она наблюдала за Юрием, шагавшим взад и вперед, за его темной, долговязой и непредсказуемой фигурой на фоне изящных шелковых драпировок и обильной позолоты номера.
— О боже, ты мне не веришь! Это был Талтос.
— Это вполне мог быть какой-то человек, у которого имелись причины обмануть тебя, — сказала Роуан. — Один только рост ни в коем случае не означает…
— Нет, нет, нет! — воскликнул Юрий тем же нервным и безумным тоном, каким он говорил с того момента, когда встретил их в аэропорту. — Это не был человек. Это был… Это было нечто прекрасное и отвратительное. У него огромные суставы, а пальцы… такие длинные! Лицо определенно могло бы принадлежать человеку. Очень, очень красивому человеку, да. Но это был Эшлер, Роуан, сам Эшлер! Майкл, расскажи ей эту историю. Святой Эшлер, из древнейшей церкви Доннелейта. Расскажи ей. Ох, если бы у меня были записи Эрона! Я знаю, он их делал. Он записал всю эту историю. Хотя мы и были уже отлучены от ордена, он бы ни за что не отказался все записать.
— Да, парень, он делал записи, и у нас они есть, — сказал Майкл. — И я уже рассказал ей все, что знаю.
Если Роуан не ошибалась, Майкл уже дважды объяснял это Юрию. Все эти повторения и многословия в течение дня вымотали ее. Она плохо переносила смену часовых поясов. Ее организм постарел и ослабел, теперь она это знала, если даже и надеялась раньше на нечто противоположное. Слава богу, что она хоть поспала в самолете.
Майкл сел на подлокотник изысканного французского дивана, ноги в носках скрестил на золотых подушках. Он снял пиджак, и его грудь в свитере с высоким воротом выглядела могучей, как будто прятала в себе сердце, готовое победоносно биться еще лет пятьдесят. Он осторожно бросил на Роуан сочувственный взгляд.
«Слава богу, что он здесь, — подумала Роуан. — Слава богу». Спокойный голос и манеры Майкла более чем успокаивали. Роуан даже вообразить не могла себя одну, без Майкла.
Еще один Талтос. Еще один такой же! Боже, да какие еще тайны прячет в себе этот мир, какие чудовища затаились в его лесах, в его больших городах, пустынях, морях? Рассудок обманывал Роуан. Она не могла отчетливо представить себе Лэшера. Его фигура была несоразмерной. Его сила казалась сверхъестественной. Нет, это неточно. Эти существа не были всесильными. Роуан попыталась отогнать неприятные воспоминания о пальцах Лэшера, оставлявших синяки на ее руках, о тыльной стороне его ладони, ударившей ее с такой силой, что она потеряла сознание. Роуан буквально ощущала тот момент, когда она отключилась, и тот момент, когда пришла в себя и, ошеломленная, поняла, что пытается заползти под кровать, спрятаться. Но она должна была отбросить все это, должна была сосредоточиться сама и заставить сосредоточиться Юрия.
— Юрий, — заговорила она самым спокойным и убедительным тоном, — опиши еще раз Маленький народ. Ты уверен…
— Маленький народ — это дикая раса, — начал Юрий, и слова понеслись стремительно, в то время как сам он кружился, вытянув перед собой руки, как будто пытался удержать некий магический кристалл, в котором видел описываемые им картины. — Они обречены, говорит Сэмюэль. У них больше не осталось женщин. У них нет будущего. Они вымрут, если к ним не придет женщина-Талтос, если не найдется какая-то женщина их вида где-нибудь в отдаленной части Европы или на Британских островах. А такое случается. Попомните мои слова, случается. Мне это Сэмюэль говорил. Или ведьма. Разве вы не понимаете? Ведьма. Мудрые женщины в тех краях никогда и близко не подходят к той горной долине. А туристы и археологи приезжают и уезжают только группами и только днем.
Все это они уже проходили, но теперь Роуан начала замечать, что каждый раз Юрий добавлял нечто новое к своему рассказу, некие детали, возможно важные.
— Конечно, Сэмюэль рассказывал мне все это, когда думал, что я умру в той пещере. А когда лихорадка прошла, он был удивлен так же, как я. А потом Эш. Ему совсем не свойственно двуличие. Вы и представить себе не можете степень искренности и простодушия этого существа. Мужчина — мне хочется называть его так. А почему не мужчина, если забыть, что он Талтос? Ни один человек не смог бы быть таким откровенным, если только он не идиот. А Эш совсем не идиот.
— Значит, он не лгал, когда говорил тебе, что хочет помочь, — сказала Роуан, пристально всматриваясь в Юрия.
— Нет, не лгал. И он хочет защитить Таламаску. Не могу сказать почему. Все это как-то связано с прошлым и, возможно, с их архивами, тайнами, хотя что на самом деле есть в тех архивах, никто и не знает. Ох, если бы я только мог поверить, что старшины с этим не связаны! Но разве вы не видите, ведьма с такой силой, как сила Моны, слишком ценна для Эша и Сэмюэля. Мне не следовало рассказывать им о Моне. Я был полным дураком, когда рассказал им о вашей семье. Но понимаете, этот Сэмюэль, он же спас мне жизнь…
— Но этот Талтос говорил о том, что у него нет пары? — спросил Майкл. — Если, конечно, «пара» — правильное слово.
— Совершенно очевидно. Он сюда приехал потому, что Сэмюэль рассказал ему о появлении в Доннелейте некого Талтоса — Лэшера вместе с тобой, Роуан! Эш сразу же примчался откуда-то издалека, не знаю, откуда именно. Эш богат. У него есть телохранители, помощники, он ездит целой автоколонной — так мне говорил Сэмюэль. Сэмюэль вообще много болтает.
— Но он не упоминал о женщине-Талтосе?
— Нет. Оба дали мне отчетливо понять, что они не знают о существовании Талтоса женского пола. Роуан, разве ты не видишь? Маленький народ вымирает, и Талтосы тоже практически обречены. Боже, теперь, после того как не стало Лэшера, Эш может вообще быть единственным. Вы только вообразите! Вы понимаете, что Мона значит для этих двоих?
— Ладно, хочешь знать, что я думаю? — Майкл потянулся к кофейнику, стоявшему на подносе рядом с ним, и снова наполнил свою чашку, держа ее как кружку, без блюдца. — Мы сделали все, что могли, в отношении Эшлера и Сэмюэля. — Майкл посмотрел на Роуан. — Пожалуй, у нас один шанс к десяти, что мы можем застать их в «Кларидже», даже…
— Нет, вы не должны даже приближаться к ним! — возразил Юрий. — Они и знать не должны, что вы здесь. Особенно ты.
— Да, понимаю. — Майкл кивнул. — Но…
— Нет, ты не понимаешь, — перебил его Юрий, — или ты мне не веришь. Майкл, эти существа сразу узнают ведьму, когда увидят ее, будь то женщина или мужчина. Они знают. Им не нужны современные медицинские тесты, чтобы увидеть, что у вас есть те самые хромосомы, что так драгоценны для них. Они узнают сразу, по запаху, возможно, и уж точно по виду.
Майкл слегка передернул плечами, словно говоря, что он остается при своем мнении, но не станет настаивать на нем в данный момент.
— Ладно, значит, я не могу отправиться в «Кларидж» прямо сейчас. Но от этого очень трудно удержаться, Юрий. Я имею в виду, ты ведь говоришь, что Эш и Сэмюэль всего в пяти минутах от этого отеля.
— Боже, я надеюсь, что они уехали! И надеюсь, что они не отправились в Новый Орлеан. Зачем только я им сказал? Почему только я не был немножко умнее? Почему я оказался так глуп и в своей благодарности, и в своем страхе?
— Хватит уже корить себя за это, — сказала Роуан.
— В Новом Орлеане мы увеличили число охраны в четыре раза, — сказал Майкл. Он сидел все так же расслабленно. — Давайте-ка на минутку забудем об Эшлере и Сэмюэле и вернемся к Таламаске. Итак, мы составляем список старейших членов ордена в Лондоне, тех, кому можно довериться или кто должен был наверняка почуять крысу.
Юрий вздохнул. Он подобрался к маленькому, обитому атласом креслу у окна, занавешенного тем же муаровым штофом, что и обивка стен, и потому почти незаметного. Юрий опустился на край кресла, прижав ладонь ко рту. И снова протяжно вздохнул. Волосы у него были растрепаны.
— Хорошо, — кивнул он. — Таламаска, мое убежище, моя жизнь. Таламаска… — Он начал подсчитывать, загибая пальцы правой руки. — У нас был Миллинг, но он прикован к постели, до него не добраться. Я не хочу звонить ему и волновать. Потом там был… был…
— Джоан Кросс, — сказал Майкл. Он взял с кофейного столика желтый блокнот. — Да, Джоан Кросс. Семьдесят пять лет, инвалид. Передвигается в инвалидном кресле. Из-за артрита не назначена Верховным главой.
— Ну, Джоан Кросс сам дьявол бы не совратил, — откликнулся Юрий. — Но Джоан еще и слишком погружена в себя. Она не заметила бы даже членов ордена, бегающих вокруг нее голышом.
— Тогда следующий, Тимоти Холлингшед, — продолжил Майкл, заглядывая в блокнот.
— Да, Тимоти… если бы я знал его получше… Нет, вы должны остановиться на Стюарте Гордоне. Я сказал «Стюарт Гордон»? Я уже говорил о Стюарте Гордоне, да?
— Нет, не говорил, но вот только что назвал это имя, — ответила Роуан. — Кто такой Стюарт Гордон?
— Ему восемьдесят семь, и он продолжает преподавать, по крайней мере внутри ордена. Стюарт Гордон — ближайший друг Эрона! Стюарт Гордон может знать все о ведьмах Мэйфейр. Да что там, он почти наверняка знает! Я помню, как он мимоходом сказал мне, в прошлом году, что Эрон слишком долго пробыл рядом с этой семьей. Могу жизнью поклясться, ничто не может совратить Стюарта Гордона! Вот человек, которому вы можете довериться.
— Или, по крайней мере, попытаться разговорить, — пробормотала себе под нос Роуан.
— Тут есть еще одно имя, — сказал Майкл. — Антуанетта Кемпбелл.
— Она моложе, намного моложе. Но если Антуанетту могли подкупить, то могли подкупить и самого Бога. Но Стюарт… если в этом списке и есть кто-то, кто мог быть старшиной, а мы никогда не знаем этого, видишь ли, то это должен быть Стюарт Гордон. Вот это наш человек.
— Ну, другие имена прибережем на всякий случай. Нам следует пробовать связаться только с кем-нибудь одним зараз.
— А что мы потеряем, если сейчас просто позвоним Гордону? — спросил Майкл.
— Но так Юрий даст им знать, что жив, — сказала Роуан. — Хотя это, наверное, неизбежно.
Она наблюдала за Юрием. Да как он сможет говорить о важных вещах с кем бы то ни было в таком состоянии? Он дрожал. Роуан дала ему свежую одежду, но она была уже насквозь мокрой от пота.
— Да, это неизбежно, — согласился Юрий, — но если они не будут знать, где я нахожусь, опасности нет. Я за пять минут могу узнать от Стюарта больше, чем от кого-либо еще из знакомых, даже от моего старого друга Бэрона в Амстердаме. Позвольте мне позвонить.
— Но нельзя забывать, — сказала Роуан, — что Стюарт может участвовать в заговоре. В нем может участвовать весь орден. И все старшины.
— Да он скорее умрет, чем причинит беды Таламаске. У него есть два блестящих стажера, они могут нам помочь. Томми Монохан — своего рода компьютерный гений. Он может оказать большую помощь в поиске следов коррупции. И еще второй, светловолосый, такой хорошенький, со странным именем… Марклин… Да, так его зовут: Марклин Джордж. Но Стюарт должен сам оценить ситуацию.
— Но мы не станем доверяться Стюарту, пока не убедимся, что можем это сделать.
— Но как мы узнаем? — Юрий посмотрел на Роуан.
— Есть способы выяснить, — ответила она. — Ты не станешь звонить прямо отсюда. А когда позвонишь, я хочу, чтобы ты сказал вполне определенные вещи. Ты же понимаешь, что не можешь сразу открыться этому человеку, и не важно, насколько ты сам ему доверяешь.
— Тогда скажи, что говорить, — предложил Юрий. — Но ведь Стюарт может отказаться говорить со мной. Никто не станет со мной говорить. Если помнишь, я отлучен. Если, конечно, я не представлюсь ему как друг Эрона. Это ключевое слово для Стюарта! Он очень любил Эрона.
— Хорошо, телефонный звонок — критический шаг, — вмешался Майкл. — И мы его сделаем. Теперь поговорим об Обители… Ты можешь нарисовать план этого здания или просто все подробно мне рассказать, чтобы я сам составил план? А ты его проверишь. Как ты думаешь?
— Да, это блестящая идея, — кивнула Роуан. — Начерти план. Покажи нам расположение архивов, подвалов, выходов и всего остального.
Юрий уже поднялся на ноги, как будто кто-то подталкивал его вперед. И оглядывался по сторонам.
— Где бумага? Где карандаш?
Майкл уже взялся за телефон, чтобы позвонить консьержу.
— Сейчас все будет, — сказала Роуан.
Она сжала руки Юрия. Они были влажными и все еще дрожали. Черные глаза цыгана метались от предмета к предмету. Он не хотел смотреть на Роуан.
— Спокойнее, расслабься. — Она крепко сжала его кисти, мысленно посылая сигнал: «Спокойствие…» — и придвигаясь все ближе к Юрию, пока не вынудила посмотреть ей в глаза.
— Я в полном рассудке, Роуан, — сказал он. — Поверь мне. Я просто… Просто боюсь за Мону. Я наболтал ужасно много. Но часто ли приходится встречаться с подобными существами? Я ни разу не видел Лэшера, меня не было, когда он рассказывал свои сказки Майклу и Эрону. Я никогда его не видел! Но я видел тех двоих, и вовсе не в каком-нибудь облаке тумана! Они были рядом со мной, как ты сейчас, в той же комнате!
— Знаю, — кивнула Роуан. — Но ты ни в чем не виноват, ты всего лишь рассказал им о семье. Ты должен забыть это. Думай об ордене. Что еще ты можешь нам рассказать? Что насчет Верховного главы?
— С ним что-то не так. Я ему не доверяю. Он новичок. Ох, если бы ты видела то существо, Эша, ты бы глазам своим не поверила!
— Почему же, Юрий? — спросила Роуан.
— Ах да… Да. Ты ведь видела другого. Ты знала другого такого же.
— Да, в полном смысле этого слова. Но что заставляет тебя полагать, что тот, другой, старше и что он вовсе не пытался тебя смутить, так легко говоря с тобой?
— Волосы. У него в волосах две белые пряди. Они свидетельствуют о солидном возрасте. Я бы так сказал.
— Белые пряди… — повторила Роуан.
Это было нечто совершенно новое. Сколько еще может вспомнить Юрий, если они продолжат его расспрашивать? Она подняла руки к голове, как бы спрашивая: «И где были эти седые пряди?»
— Нет… вот тут, на висках, откуда начинают седеть люди. И эта седина встревожила Сэмюэля, как только он ее увидел. Лицо? Лицо человека лет тридцати. Роуан, продолжительность жизни этих существ неизвестна! Сэмюэль говорил о Лэшере как о новорожденном.
— Ну, он таким и был, — кивнула Роуан.
Она вдруг осознала, что Майкл наблюдает за ней. Он уже подошел к двери и стоял там, скрестив руки на груди.
Роуан повернулась к нему лицом. Все мысли о Лэшере она выбросила из головы.
— В этом нам никто не сумеет помочь, да? — Майкл обращался только к Роуан.
— Никто, — согласилась она. — А ты разве не знал этого с самого начала?
Майкл не ответил, но Роуан знала, что он думает. Он как будто сам хотел, чтобы она знала. Он думал, что Юрий почти сломался. Юрия теперь необходимо было защищать. А они ведь на него рассчитывали, на его суждения, помощь.
Звякнул дверной колокольчик. Майкл пошарил в кармане и достал несколько банкнот, прежде чем открыть дверь.
Как это необычно, думала Роуан, что он помнит о таких вещах, что он всегда все делает как надо. Но ей пришлось взять себя в руки, потому что она как будто почувствовала, как пальцы Лэшера впиваются в ее кожу. Все ее тело внезапно содрогнулось, она потянулась рукой туда, где он причинял ей боль снова, снова и снова.
«Следуй собственному совету, доктор. Спокойнее».
— Ну вот, Юрий, теперь садись и рисуй, — сказал Майкл.
Он держал в руках стопку бумаги и карандаши.
— А что, если Стюарт не знает о смерти Эрона? — спросил Юрий. — Я не хочу оказаться тем, кто принесет ему дурную весть. Боже, они должны знать… Они знают, да, Роуан?
— Сосредоточься, — мягко произнесла Роуан. — Я ведь уже тебе объясняла. Из конторы Райена в Таламаску не звонили. Мне нужно было время. А теперь мы можем использовать их неведение к собственной выгоде. Мы должны тщательно подготовиться к этому телефонному разговору.
— В соседней комнате есть большой письменный стол, — сказал Майкл. — А этот малыш в стиле Людовика Пятнадцатого просто рассыплется, если мы попытаемся воспользоваться им для дела.
Роуан улыбнулась. Майкл говорил, что ему нравится французская мебель, но в этой комнате все выглядело очень уж напыщенным. Детали золоченой резьбы на стенных панелях переливались светом, как будто были сделаны из неоновых лампочек. Гостиничные номера… Сколько их повидала Роуан! И каждый раз, входя в них, она думала об одном и том же: где тут двери, где телефоны, есть ли в ванной комнате окно, через которое можно сбежать в случае необходимости… И снова в памяти вспыхнуло: пальцы Лэшера, сжимающие ее руку. Роуан поморщилась. Майкл наблюдал за ней.
Юрий смотрел в сторону. Он не видел, как Роуан зажмурилась, а потом судорожно вздохнула.
— Они знают, — сказал Юрий. — Они делают вырезки из газет, для этого есть специальные люди, и они знают это из газет Нового Орлеана. Мэйфейр. Они наверняка заметили фамилию и отправили в Обитель вырезки. Факсом. Они все знают, — добавил он. — Абсолютно все. И вся моя жизнь лежит в их папках.
— Тем больше причин взяться теперь за работу, — откликнулся Майкл.
Роуан продолжала стоять на месте. «Его нет, он мертв, он не может причинить тебе боль, — уговаривала она себя. — Ты видела его останки, ты видела, как они скрылись под землей, когда ты опустила Эмалет в могилу вместе с ним. Ты видела». Роуан обхватила себя руками, потерла локти. Майкл что-то сказал ей, но она не уловила смысла.
Она посмотрела на Майкла.
— Я должна увидеть этого Талтоса, — сказала она. — Если он вообще существует, я должна увидеть его.
— Это слишком опасно, — возразил Юрий.
— Нет, ничего подобного. У меня есть кое-какой план. Он не займет много времени, но это все же план. Ты говоришь, Стюарт Гордон был другом Эрона?
— Да, они много лет работали вместе. Хочешь, чтобы мы все-таки доверились Стюарту? Хочешь поверить Эшу, услышать от него всю правду?
— А ты говорил, что Эрон никогда не слышал слова «Талтос», пока его не произнес Лэшер.
— Да, верно, — подтвердил Майкл.
— Вы не можете встретиться с теми двумя, вы не можете! — в отчаянии воскликнул Юрий.
— Майкл, рисование может подождать. Я должна съездить в «Кларидж».
— Нет! — вскрикнул Юрий.
— Я не глупа, — с улыбкой сказала Роуан. — Под какими именами там остановились эти странные личности?
— Я не знаю.
— Опишем их, — предложил Майкл. — Назовем имя: Сэмюэль. Юрий говорил, там все его знают, там с ним обращаются так, словно он какой-нибудь веселый маленький Санта-Клаус. И чем скорее мы там окажемся, тем лучше. Они ведь могли уже и съехать.
— Эрон никогда не знал, что такое Талтос, он никогда о них не читал и не слышал…
— Да, верно, — согласился Юрий. — Роуан, о чем ты думаешь?
— Отлично. Я отправляюсь с первым визитом, — заявила Роуан. — А потом твоя очередь. Надо идти.
— Ты разве не хочешь мне объяснить, что задумала? — спросил Майкл.
— Давай сначала посмотрим, сможем ли мы добраться до этой парочки. Все развалится, если мы их не найдем, и мы тогда вернемся к тому, с чего начали. Пошли!
— Я не должен рисовать план? — спросил Юрий. — Ты что-то говорила об этом.
— Не сейчас. Бери пиджак, идем! — сказал Майкл.
Но Юрий выглядел таким же беспомощным и растерянным, каким был все утро. Майкл снял пиджак со спинки стула и набросил Юрию на плечи.
И посмотрел на Роуан.
У нее сильно билось сердце. Талтос . Надо спешить.

Глава 12

Марклин никогда не видел такой суматохи в этом доме. Это было настоящим испытанием его таланта маскироваться. В комнату заседаний совета набились его члены, но собрание никак не могли начать. И никто не заметил Марклина, проскочившего по коридору. Шум под сводчатыми деревянными потолками стоял оглушительный. Но это было лишь на пользу. Никого, похоже, не интересовал какой-то послушник и его реакция, что он делал или куда пошел.
Его даже никто не потрудился разбудить, чтобы сообщить о случившемся. И Марклин натолкнулся на все это, когда наконец открыл свою дверь и обнаружил, что несколько членов ордена «патрулируют» в коридоре. Они с Томми едва смогли обменяться парой слов.
Но к этому времени Томми уже добрался до Риджентс-парка и отключил перехват факсов. Все материальные свидетельства фальшивой переписки были уничтожены.
А где же был Стюарт? Ни в библиотеке, ни в гостиной, ни в часовне, где он мог бы молиться за горячо любимого Эрона, его не оказалось, как и в комнате совета.
Стюарт не мог сломаться под таким давлением! А что, если он сбежал, если он сбежал к Тессе?.. Но нет, он не должен был сбежать. Стюарт снова был с ними. Стюарт был их руководителем, и они втроем противостояли всему миру.
Большие напольные часы в холле показывали одиннадцать утра, лик бронзовой луны улыбался над затейливыми цифрами. В таком шуме бой часов был почти не слышен. Когда же начнется официальное обсуждение?
Мог ли он набраться смелости и подняться в комнату Стюарта? Пожалуй, это было бы неестественно для послушника. Стюарт был наставником ордена. Правильно ли было бы соваться к нему? А что, если Стюарт снова впал в панику, мучается сомнениями? Что, если Стюарт снова обозлится на него, как это было на холме Вериолл, а Томми не будет рядом, чтобы вернуть расположение Стюарта?
Только что случилось нечто. Марклин понял это по шуму в комнате совета. Он сделал несколько шагов и очутился у северной двери. Члены совета рассаживались вокруг огромного дубового стола. И там был Стюарт — Стюарт, посмотревший прямо на него, как остроклювая птица с маленькими, круглыми голубыми глазами, и он был в своей обычной унылой, почти монашеской одежде.
Боже милостивый, Стюарт стоял рядом с пустым креслом Верховного главы! Его ладонь лежала на спинке кресла. И все смотрели на Стюарта. Они хотели, чтобы Стюарт занял это место! Ну конечно.
Марклин вскинул руку, чтобы скрыть неосторожную, но неудержимую улыбку, и сделал вид, что закашлялся. Это уж слишком хорошо, подумал он, это значит, что все силы будут на их стороне. В конце концов, могли бы выбрать Элверу или Джоан Кросс. Это мог оказаться старый Уайтфилд. Но это оказался Стюарт! Блестяще! Старинный друг Эрона!
— Входите все, усаживайтесь, прошу вас. — Марклин видел, что Стюарт крайне взволнован. — Вы должны меня простить, — продолжил Стюарт, заставляя себя вежливо улыбнуться, чего совершенно не требовалось и что даже было не слишком приемлемо. «Боже, да он же может не справиться!» — Я не совсем еще оправился от потрясения. Но вы знаете, что меня назначили… Мы прямо в этот момент ждем связи со старшинами.
— Они наверняка уже ответили, — сказала Элвера.
Она, окруженная закадычными друзьями, все утро была центром внимания, — ведь она стала свидетельством убийства Антона Маркуса, который разговаривал с загадочным мужчиной, проникшим в этот дом и задававшим странные вопросы всем, с кем сталкивался, а потом холодно и уверенно задушившим Маркуса.
— Нет, ответа еще нет, Элвера, — терпеливо произнес Стюарт. — Сядь вон там. Садитесь все. Пора начинать собрание.
Наконец в комнате стало тихо. Огромный стол окружали любопытные лица. Дора Фэйрчайлд плакала, явно искренне. И Манфилд Коттер тоже. И еще несколько человек, которых Марклин даже не знал. Все друзья Эрона Лайтнера, точнее, его почитатели.
Никто здесь по-настоящему не знал Маркуса. Его смерть, конечно же, всех привела в ужас. Но не горе было главной проблемой.
— Стюарт, а от семьи Мэйфейр пришел ответ? — спросил кто-то. — Есть ли у нас новая информация о том, что случилось с Эроном?
— Терпение, проявите терпение! Я сразу сообщу все новости, как только они появятся. А сейчас нам известно лишь то, что в этом доме произошло нечто неприемлемое. Посторонние проникают сюда совершенно беспрепятственно. Похоже, наша система охраны ненадежна. Но мы не знаем, связаны ли между собой все эти события.
— Стюарт, — заговорила Элвера, поднимая голос почти до визга, — тот человек спросил меня, знаю ли я, что Эрон мертв! Он вошел в мою комнату и заговорил об Эроне!
— Конечно, они связаны, — заявила Джоан Кросс. Джоан сидела в инвалидном кресле уже год; она выглядела невероятно хрупкой, даже ее короткие седые волосы стали реже, но голос оставался таким же властным и решительным, как прежде. — Стюарт, наша первая задача — выяснить личность этого убийцы! Власти нам говорят, что отпечатки его пальцев нигде не зафиксированы, ни в какой базе. Но мы знаем, что этот человек мог прийти от Мэйфейров. А полиция этого не знает.
— Да… все это… вероятно… каким-то образом связано. — Стюарт буквально запинался на каждом слове. — Но у нас нет никаких свидетельств тому. Вот что я имел в виду.
Вдруг его глубоко сидящие глаза остановились на Марклине, который устроился в дальнем конце стола и безмятежно смотрел на него.
— Джентльмены, по правде говоря, — продолжил Стюарт, переводя взгляд с Марклина на окружавших его людей, — я совершенно не готов занять место Антона. Я думаю… Думаю, мне следует передать скипетр Джоан, если собрание с этим согласится. Я не могу продолжать.
«Стюарт, да как вы могли! — Марклин уставился на столешницу, пытаясь скрыть свое разочарование, точно так же как несколько мгновений назад старался скрыть победоносную улыбку. — Вы попали на водительское сиденье, — с горечью думал Марклин, — а управлять не в состоянии… Вы отступаете тогда, когда особенно нужны, чтобы пресечь все то, что ускорит события. Вы просто дурак».
— Я не вижу альтернативы! — громко произнес Стюарт, как будто обращался только к своему ученику и ни к кому больше. — Джентльмены, я слишком… слишком разбит смертью Эрона, чтобы от меня была какая-то польза.
Интересное заявление, мудрое заявление, тут же подумал Марклин. Стюарт всегда учил их, что, если у них есть какая-то тайна, которую нужно скрыть от экстрасенсов, следует говорить почти правду.
Стюарт встал. Он уступал место Джоан Кросс. Со всех сторон послышались одобрительные восклицания. Даже Элвера кивала. Юный Кроуфорд, один из учеников Джоан, уже катил ее кресло к месту во главе стола. Стюарт отступил назад, почти к самой стене. Он явно хотел сбежать!
«Только не без меня, — подумал Марклин. — Но как мне-то уйти прямо сейчас? Стюарт не должен удрать один, не должен получить шанс сбежать в то тайное место, где держит Тессу. Нет, это не должно случиться».
Тут снова поднялся шум. Один из стариков жалобно утверждал, что уж в таком-то особом случае старшины должны непременно обозначить себя. Кто-то требовал, чтобы старик замолчал и даже упоминать о таком не смел…
Стюарт ушел! Марклин соскользнул со стула и поспешно вышел через северную дверь. Он успел заметить Стюарта. Тот, похоже, направлялся к кабинету Верховного главы. Марклин не осмелился окликнуть его. Со Стюартом были двое молодых членов ордена: Анслинг и Перри, помощники в секретариате. Они с самого начала представляли собой угрозу всей операции, хотя ни у одного из них не хватило ума осознать, что происходит нечто неладное. Тут вся троица исчезла за двустворчатой дверью. Марклин остался один в пустом коридоре.
В комнате совета как будто ударил молоток председателя. Во всяком случае, звук был похожим. Марклин уставился на двери. Под каким предлогом он мог бы войти туда? Предложить свою помощь, выразить соболезнование? Все знали, что он предан Стюарту. Боже, боже, что бы он сделал при обычных обстоятельствах, если бы не был… Незачем думать об этом, незачем вообще об этом вспоминать, только не здесь, только не в этих стенах.
Марклин посмотрел на свои часы. Что они там делают? Если Стюарт отказался от должности, зачем он вообще пошел в тот кабинет? Может быть, факс уже выдал некое послание от старшин? Томми должен был уже убрать все признаки стороннего проникновения. Или, может быть, Томми сам написал послание, которое должно прийти?
Марклин больше не мог ждать. Он ринулся вперед, постучал в дверь и распахнул ее, не дожидаясь разрешения.
В кабинете находились только двое молодых людей. Перри сидел за столом Маркуса и разговаривал по телефону, а Анслинг стоял рядом, явно прислушиваясь. Факс не работал. Дверь в спальню Антона была закрыта.
— Где Стюарт? — громко и резко спросил Марклин, хотя оба молодых человека жестом просили его помолчать.
— Где ты сейчас, Юрий? — спросил Перри в трубку.
Юрий!..
— Тебе не следует здесь находиться, — сказал Марклину Анслинг. — Все должны быть сейчас в комнате совета.
— Да-да… — говорил Перри, явно стараясь подладиться под человека на другом конце провода.
— Где Стюарт? — требовательно повторил Марклин.
— Не могу сказать.
— Ты скажешь! — возразил Марклин.
— Звонит Юрий Стефано, — сказал Анслинг, явно озадаченный всей ситуацией. Он тревожно переводил взгляд с Перри на Марклина. — Стюарт пошел встретиться с ним. Он просил Стюарта прийти одного.
— Где? Как он ушел?
— Ну, наверное, по тайной лестнице Верховного главы, — ответил Анслинг. — Мне-то откуда знать?
— Эй, заткнитесь вы оба! — рявкнул Перри. — Ах, боже, он бросил трубку! — И сам тоже положил трубку на место. — Марклин, уходи отсюда!
— Не смей говорить со мной таким тоном, идиот! — яростно прорычал Марклин. — Стюарт мой наставник! Где эта тайная лестница?
Он проскочил мимо молодых людей, не обращая внимания на их негодующие и требовательные оклики, обежал спальню и нашел потайную дверь, врезанную в деревянную панель. Он заметил дверь только потому, что она была чуть приоткрыта. Марклин толкнул ее. За ней скрывалась лестница! Черт побери!
— Где он должен встретиться с Юрием? — крикнул он Анслингу, который только что вбежал в комнату.
— Убирайся отсюда! — потребовал Перри. — Убирайся из спальни сейчас же! Ты тут посторонний!
— Да что с тобой происходит, Марклин? — спросил Анслинг. — Нам сейчас меньше всего нужно нарушение субординации. Вернись немедленно в комнату совета!
— Я задал вам вопрос. Я хочу знать, куда пошел мой наставник!
— Он нам не сказал, а если ты сейчас заткнешься и уйдешь, я, может быть, узнаю это от самого Юрия Стефано.
Марклин уставился на двух разгневанных и испуганных юношей: «Идиоты! Вот уж идиоты!.. Надеюсь, вас накажут за ваше хныканье и раболепство. Надеюсь, вас даже выгонят отсюда». Он повернулся и пошел вниз по тайной лестнице.
Длинный узкий коридор обогнул какой-то угол и привел к маленькой двери. Она должна открываться прямо в парк, догадался Марклин. Но он никогда прежде не замечал эту дверь! Здесь ведь было так много дверей. Дорожка из каменных плит вела куда-то в сторону гаража.
Марклин пустился бегом, хотя и знал, что это бесполезно. Когда он добежал до машин, перед ним возник дежурный.
— Сэр, всех просили оставаться в доме, пока не закончится совещание.
— А Стюарт Гордон? Он взял служебную машину?
— Нет, сэр, свою собственную, сэр. Но он приказал, чтобы никто больше не мог уехать без особого разрешения, сэр. Так он сказал.
— Не сомневаюсь, — в ярости пробормотал Марклин.
Он пошел прямиком к своему «роллс-ройсу» и хлопнул дверцей перед носом поспешившего за ним служителя. И, еще не доехав до ворот, набрал скорость в тридцать миль.
На шоссе он быстро выжал шестьдесят, потом семьдесят, восемьдесят… Но Стюарта и след простыл. А Марклин не знал, действительно ли Стюарт поехал по этому шоссе и ради кого он умчался — ради Тессы или ради Юрия. А поскольку Марклин понятия не имел, где находились Тесса и Юрий, он гнался за ничем и никем!
— Томми, ты мне нужен, — вслух сказал он.
Взяв трубку автомобильного телефона, он большим пальцем набрал секретный номер в Риджентс-парке.
Ответа не было.
Томми мог оборвать уже все связи. Ох, ну почему они не продумали заранее план встречи в Лондоне! Наверняка Томми должен был осознать эту ошибку. Наверняка Томми ждет его там.
Резкий звук сигнала напугал Марклина. Он бросил трубку телефона. Он должен был думать о том, что делает. Нажав на педаль газа, Марклин обогнал какой-то грузовик и на полной скорости помчался дальше.

Глава 13

Это была квартира в Белгрейвии, неподалеку от Букингемского дворца, отлично оборудованная всем, что требовалось Эшу. Его окружала мебель в георгианском стиле, изобилие чудесного нового белого мрамора, и мягкие оттенки персикового, лимонного, серовато-белого цветов. Был также нанят целый штат опытных служащих для исполнения его приказов — сдержанных на вид мужчин и женщин, которые сразу же приступили к работе, готовя факсы, компьютер, телефоны.
Эш присмотрел за тем, как Сэмюэля, находившегося почти в бессознательном состоянии, аккуратно уложили в постель в самой большой спальне, и направился в кабинет. Устроившись за письменным столом, Эш стал быстро просматривать газеты в поисках информации об убийстве в пригороде Лондона, о человеке, который был задушен таинственным незнакомцем с очень большими руками.
Ни в одной статье не упоминалось о росте Эша. Странно. Неужели Таламаска решила сохранить это в тайне? Если да, то почему?
«Наверняка Юрий это видел, — подумал Эш, — если Юрий вообще хоть что-то соображает».
Но ему-то откуда было знать, в каком состоянии мог быть Юрий?
Из Нью-Йорка уже начали поступать сообщения.
Да, ему было чем заняться. Он на самом деле даже на один день не смог бы сделать вид, что его компания в состоянии обойтись без него.
Юная Лесли, которая, похоже, никогда не спала, принесла очередную стопку документов, переданных ей служащими, положила их на край стола и посмотрела на него сияющими глазами.
— Все линии связи подключены, сэр, — сообщила она. — Что-нибудь еще?
— Драгоценная моя! — сказал Эш. — Проконтролируйте, чтобы на кухне приготовили для Сэмюэля огромный ростбиф. Он будет голоден как волк, когда откроет глаза. — Говоря с Лесли, Эш уже набирал прямой номер Реммика в Нью-Йорке. — И позаботьтесь о том, чтобы моя машина и водитель были готовы в любой момент. Купите побольше свежего молока и сыров для меня, мягких, из двойных и тройных сливок. И самого лучшего камамбера и бри, какие только сможете найти. Только вы должны кого-нибудь послать за всем этим. Вы нужны мне здесь. Если будет звонок или сообщение из «Клариджа», сразу доложите, а если ничего не будет, сами звоните туда каждый час. Понятно?
— Да, мистер Эш! — с энтузиазмом откликнулась Лесли, записывая все, что он говорил, и держа при этом блокнот в двух дюймах от глаз.
И исчезла в мгновение ока.
Она всегда действовала с изумительной скоростью и энергией.
Было уже три часа дня, когда Лесли подошла к столу Эша с видом усердной школьницы.
— Отель «Кларидж», сэр, они хотят поговорить с вами лично. Вторая линия.
— Прошу прощения… — пробормотал Эш и с удовольствием увидел, как девушка тут же попятилась назад.
Он взял трубку второй линии.
— Да, Эшлер слушает. Вы звоните из «Клариджа»?
— Нет. Это Роуан Мэйфейр. Но ваш номер мне дали в «Кларидже» минут пять назад. Они сказали, что вы выехали утром. Со мной Юрий. Он боится вас, но я должна с вами поговорить. Я должна вас увидеть. Вам знакомо мое имя?
— Безусловно, Роуан Мэйфейр, — мягко ответил Эш. — Вы мне скажете, где я могу вас увидеть? Юрий в порядке?
— Сначала вы мне скажите, почему вы хотите встретиться со мной. Что именно вам нужно?
— В Таламаске сплошное предательство, — сказал Эш. — Прошлым вечером я убил их Верховного главу.
Роуан никак не отреагировала на его слова.
— Этот человек участвовал в заговоре. И этот заговор относился к семье Мэйфейр. Я хочу восстановить порядок в Таламаске, чтобы орден снова стал прежним. К тому же я некогда поклялся, что всегда буду присматривать за Таламаской. Роуан Мэйфейр, вам известно, что Юрию грозит опасность? Что этот заговор — угроза его жизни?
На другом конце линии было по-прежнему тихо.
— Что, связь прервалась? — спросил Эш.
— Нет. Я просто думала о звуке вашего голоса.
— Тот Талтос, которого выносили вы, не выжил. Его душа не имела покоя еще до того, как он появился на свет. Вы не должны думать обо мне так же, как о нем, Роуан Мэйфейр, пусть даже наши голоса кажутся вам похожими.
— Как именно вы убили Верховного главу?
— Я его задушил. Но я сделал это как можно более милосердно. Я убил его намеренно. Я хотел, чтобы весь орден узнал о заговоре, чтобы все поняли — и невиновные, и виновные. Но как бы то ни было, не думаю, что эта проблема касается всего ордена. Речь лишь о немногих.
Снова ответом ему было молчание.
— Пожалуйста, позвольте мне увидеть вас. Я приду один, если хотите. Мы можем встретиться в людном месте. Вы, наверное, знаете, что звоните в Белгрейвию. Скажите, где вы находитесь?
— Юрий прямо сейчас встречается с кем-то из Таламаски. Я не могу его бросить одного.
— Вы должны мне сказать, где именно назначена встреча!
Эш стремительно встал и пошел к двери. Тут же появился какой-то служащий.
— Мне нужен водитель! — шепнул ему Эш. — Сейчас же! — Он снова заговорил в трубку. — Роуан Мэйфейр, эта встреча может оказаться очень опасной для Юрия! Это может быть очень, очень большой ошибкой!
— Но тот человек тоже должен прийти один, — ответила Роуан. — И мы его увидим до того, как он увидит нас. Его имя Стюарт Гордон. Вам оно о чем-нибудь говорит?
— Я слышал его. Этот человек очень стар — вот все, что я знаю.
Опять последовала долгая пауза.
— Вы знаете о нем еще что-нибудь, что-нибудь такое, что могло бы вызвать подозрение, что он может знать о вас?
— Нет, ничего такого, — ответил Эш. — Стюарт Гордон и другие члены Таламаски время от времени бывают в горной долине Доннелейт. Но они никогда не видели меня там. Или где-то еще. Они ни разу меня не видели.
— В Доннелейте? Вы уверены, что это был Гордон?
— Да. Я совершенно уверен. Гордон часто там появлялся. Мне рассказывали маленькие люди. Они ночами воруют у ученых разные вещи. Хватают рюкзаки или что под руку подвернется. Мне знакомо имя Стюарта Гордона. Маленькие люди осторожны, они не убивают ученых из Таламаски. Это может привести к серьезным неприятностям. И они не убивают тех, кто живет по соседству. Но убивают других, кто бродит там с биноклями и винтовками. И они рассказывают мне о тех, кто приходит в их долину.
Снова тишина.
— Прошу, поверьте мне, — продолжал Эш. — Тот человек, которого я убил, Антон Маркус, был продажен и беспринципен. Я никогда не совершаю ничего подобного под влиянием момента. Прошу, поверьте моему слову: я не представляю опасности для вас, Роуан Мэйфейр. Я должен с вами поговорить. Если вы не позволите мне…
— Можете найти угол Брук-стрит и Спеллинг?
— Я знаю, где это, — ответил Эш. — Вы сейчас там?
— Да, поблизости. Идите к книжному магазину. На этом углу только один книжный магазин. Я увижу, когда вы там появитесь, и подойду к вам. Ох, только поспешите. Стюарт Гордон должен скоро прийти.
Она повесила трубку.
Эш помчался вниз по лестнице, перескакивая через ступеньку, и Лесли бежала за ним, задавая необходимые вопросы. Хочет ли Эш, чтобы с ним поехала охрана? Должна ли она тоже ехать с ним?
— Нет, милая, оставайтесь здесь, — сказал Эш. — Брук и Спеллинг, недалеко от «Клариджа», — объяснил он шоферу. — Останьтесь, Лесли.
Он сел на заднее сиденье машины.
Эш не знал, следует ли ему подъезжать в автомобиле к самому месту встречи. Наверняка Роуан Мэйфейр увидит авто и запомнит номера, если это вообще нужно, когда видишь длиннющий лимузин «роллс-ройс». Но зачем бы ему об этом беспокоиться? Чего ему бояться со стороны Роуан Мэйфейр? Что она выиграет, если причинит ему неприятности?
Ему казалось, что он что-то упускает, нечто чрезвычайно важное, возможность, которая открылась бы ему только после обдумывания. Но от мысли об этом у него заболела голова. Эш слишком жаждал увидеть эту ведьму. Он готов был вести себя безрассудно.
Лимузин бесцеремонно несся по забитым машинами лондонским улицам, достигнув цели, угла двух шумных торговых улиц, меньше чем за двенадцать минут.
— Пожалуйста, стой здесь, чтобы я тебя видел, — сказал Эш шоферу. — Не спускай с меня глаз и сразу подъезжай, если я подам знак. Понятно?
— Да, мистер Эш.
На углу Брук и Спеллинг преобладали модные магазины. Эш вышел из машины, слегка потянулся, расправляя тело, и медленно пошел, внимательно вглядываясь в толпу, не обращая внимания на неизбежных зевак, таращившихся на него, и изредка звучавшие возгласы добродушного восторга по поводу его роста.
Да, здесь был книжный магазин, по диагонали от Эша. Очень красивый, с полированными деревянными рамами витрин и бронзовой фурнитурой. Магазин был открыт, но возле него никто не стоял.
Эш дерзко проскочил через перекресток, прямо поперек движения, взбесив парочку водителей, но, естественно, добрался до противоположного угла целым и невредимым.
В магазине толпились люди. Но никто из них не был ведьмой. Однако Роуан сказала, что увидит его и сама подойдет…
Эш огляделся по сторонам. Его машина стояла все там же, шофер с самоуверенностью водителя чудовищного лимузина не обращал внимания на мчавшиеся мимо автомобили. Это было хорошо.
Эш быстро оглядел магазины на Брук-стрит слева от себя, потом посмотрел вдоль Спеллинг, изучая магазины и прохожих.
Напротив набитого людьми магазина одежды стояли мужчина и женщина. Майкл Карри и Роуан Мэйфейр. Это должны были быть они.
Сердце Эша буквально остановилось на секунду.
Ведьма и маг! Вот они!
Оба смотрели на него, и у обоих были те особые ведьмовские глаза, испускавшие очень слабый свет, какой всегда есть в глазах чародеев.
Эш восхищенно смотрел на них. Что именно заставляет светиться их глаза? Когда он касался чародеев, если он действительно это делал, они всегда были теплее других людей; а если бы он приложил ухо к их головам, то услышал бы низкий органный гул, которого никогда не замечал в других млекопитающих или людях, — только в чародеях. Хотя редко, очень редко, он слышал такое же мягкое, шепчущее гудение в теле какой-нибудь живой собаки.
Боже праведный, что за чародеи! Много времени прошло с тех пор, как он видел ведьму и мага такой силы, и никогда еще он не встречал более сильных. Эш застыл на месте. Он просто смотрел на них и пытался освободиться от притяжения их глаз. Нелегкая задача. Эш гадал, так ли трудно им оторваться от него или нет. И оставался настороже.
Этот мужчина, Майкл Карри, был кельтом до мозга костей. Он, пожалуй, родился в Ирландии, а не в Америке. В нем не было ничего не ирландского — от вьющихся черных волос до сверкающих голубых глаз и шерстяной охотничьей куртки, которую он явно носил в силу моды. И еще мягкие фланелевые брюки… Майкл был крупным мужчиной, сильным мужчиной.
«Отец Талтоса и его убийца!» — потрясенно вспомнил Эш. Отец… убийца.
А женщина?
Она была очень худой и невероятно красивой, хотя и абсолютно на современный лад. Прическа у нее была простой, но волосы, окружавшие узкое лицо, роскошными. И одежда тоже была соблазнительной, рассчитанно откровенной, почти демонстративно сексуальной. А ее глаза пугали куда сильнее, чем глаза мужчины.
На самом-то деле у нее были мужские глаза. Как будто верхняя часть ее лица была позаимствована у какого-то существа мужского пола и водружена над нежным, широким, очень женственным ртом. Но Эш часто видел подобную серьезность и агрессивность в современных женщинах. Вот только эта была… ведьмой.
Оба они обращали на себя внимание.
Они не разговаривали друг с другом и не двигались. Но они были вместе, и одна фигура частично перекрывала другую. Ветер не доносил до Эша их запаха. Он дул в другую сторону, что означало, строго говоря, что это они должны были его почуять.
Женщина внезапно нарушила неподвижность, но лишь слабым шевелением губ. Она что-то прошептала своему спутнику. Но тот продолжал молчать, все так же рассматривая Эша.
Эш расслабился. Он естественно уронил руки вдоль тела, что делал редко, из-за их длины. Но эти двое должны были видеть, что он ничего не скрывает. И пошел обратно через Брук-стрит, очень медленно, давая им возможность уйти, если бы они захотели, хотя сам молился о том, чтобы они остались.
Он еще медленнее зашагал к ним по Спеллинг. Они не тронулись с места. Внезапно какой-то прохожий случайно наткнулся на Эша и с шумом уронил на тротуар бумажный пакет, полный всяких мелочей. Пакет разорвался. Мелочи рассыпались.
«Вот именно теперь!» — подумал Эш, но быстро улыбнулся и, опустившись на одно колено, принялся собирать рассыпавшееся.
— Мне очень жаль, — сказал он.
Оказалось, что налетела на него пожилая женщина, которая тут же засмеялась и сказала, что он слишком высок, чтобы нагибаться и заниматься таким делом.
— Я ничего не имею против. Это же я виноват, — возразил Эш, пожимая плечами.
Наверное, он уже был достаточно близок к магам, чтобы они могли слышать его, но не позволил себе выказать страх.
У пожилой женщины была еще и большая матерчатая сумка, висевшая на плече. Наконец Эш собрал все ее маленькие пакетики и сложил их в эту сумку. Женщина ушла, помахав ему рукой, и он вежливо и уважительно махнул в ответ. Колдуны так и не сдвинулись с места. Эш это знал. Он чувствовал, что они наблюдают за ним. Он ощущал ту самую силу, что заставляла их светиться в его глазах, и, возможно, ту же самую энергию. Он не знал. Теперь между ними было от силы двадцать футов.
Эш повернул голову и посмотрел на них. Он стоял спиной к проезжей части и отчетливо видел отражение их обоих в стекле витрины, битком набитой платьями. Как пугающе оба они выглядели… Свет, исходивший от Роуан, отразился в его глазах слабым блеском, и теперь он уловил ее запах… обескровленный. Ведьма, которая не могла выносить ребенка. Запах мужчины ощущался сильнее, и его лицо было еще страшнее. Мужчина был полон подозрений и, может быть, даже ярости.
Под их взглядами Эша пробрало холодом. «Но не могут же все тебя любить, — подумал он с легкой улыбкой. — Даже не все ведьмы могут тебя любить. Это было бы слишком. Важным было лишь то, что они не сбежали».
Он снова двинулся к ним. Но Роуан Мэйфейр поразила его. Она вдруг подняла руку к груди и пальцем показала, чтобы Эш посмотрел на другую сторону улицы.
Возможно, это был какой-то трюк. «Они задумали меня убить», — подумал Эш. Эта идея позабавила его, но лишь слегка. Он посмотрел в ту сторону, куда она показала. И увидел напротив кофейню. И цыгана, только что подошедшего к ней бок о бок с каким-то пожилым человеком. Юрий выглядел больным, хуже, чем прежде, а его джинсы и рубашка, явно не его размера, были слишком легкими для холодного дня.
Юрий сразу заметил Эша. И отступил от входа. Он уставился на Эша безумным взглядом — по крайней мере, так это выглядело. «Бедняга, да он в самом деле сошел с ума», — подумал Эш. Пожилой человек что-то настойчиво говорил Юрию и, похоже, не заметил, что Юрий смотрит в сторону.
Этот пожилой человек… Это, должно быть, Стюарт Гордон! На нем была унылая старомодная одежда, принятая в Таламаске: плосконосые ботинки, очень узкие лацканы, жилет из той же ткани, что пальто… Да, это наверняка Гордон. Или какой-то другой член Таламаски. Ошибки быть не могло.
Как умоляюще говорил Гордон с Юрием, каким смятенным он выглядел… А Юрий стоял меньше чем в футе от этого человека. И этот человек мог в любое мгновение убить Юрия любым из полудюжины тайных способов.
Эш ринулся через дорогу, увернувшись от одной машины и вынудив другую резко и с шумом затормозить.
Внезапно Стюарт Гордон осознал, что Юрий на что-то отвлекся. Стюарт Гордон был раздражен. Стараясь понять, куда смотрит Юрий, он обернулся как раз в тот момент, когда Эш был уже рядом и тянулся, чтобы схватить его.
Его, безусловно, узнали. «Он знает, кто я такой», — подумал Эш, и его сердце слегка вздрогнуло. Этот человек, друг Эрона Лайтнера, был виновен. Да, без сомнения, этот человек знал, кто такой Эш, и уставился ему в лицо со смесью ужаса и глубокого тайного понимания во взгляде.
— Вы меня знаете, — сказал Эш.
— Ты убил Верховного главу, — сказал мужчина, но он просто в отчаянии констатировал факт. Растерянность и понимание относились вовсе не к тому, что произошло лишь вчера вечером. Гордон впал в панику и вцепился в пальцы Эша. — Юрий, останови его, останови его!
— Лжец, — сказал Эш, — посмотри на меня. Ты отлично знаешь, что я собой представляю. Ты знаешь обо мне. Я знаю, что тебе это известно, так что не лги мне, преступник.
На них начали обращать внимание. Кто-то спешил обойти их стороной. Другие остановились, чтобы поглазеть.
— Убери свои руки! — в бешенстве воскликнул Стюарт Гордон, стиснув зубы и начиная краснеть.
— Точно как и тот, другой, — сказал Эш. — Ты убил своего друга Эрона Лайтнера? А как насчет Юрия? Ты послал человека, который выстрелил в него в горной долине?
— Я знаю только то, что мне рассказали обо всем этом сегодня утром! — заявил Гордон. — Ты должен отпустить меня!
— Должен? Я собираюсь тебя убить.
Ведьма и маг уже были рядом с ним. Эш посмотрел направо и увидел у своего локтя Роуан Мэйфейр. Майкл Карри стоял рядом с ней, и в его глазах горела та же злоба, что и прежде.
Вид ведьмы и мага обдал Гордона новой волной ужаса.
Крепко держа Гордона, Эш посмотрел на угол улицы и быстро махнул левой рукой, подавая знак своему водителю. Тот стоял рядом с машиной, наблюдая за происходящим. Он сразу скользнул в кабину, и машина стала разворачиваться.
— Вы убили Эрона? — спросил Юрий.
Он уже почти совсем обезумел, и Роуан Мэйфейр шагнула к нему, чтобы остановить, когда он надвинулся на Гордона. Гордон начал корчиться с отчаянной яростью, снова царапая пальцы Эша.
Длинный «роллс-ройс» резко остановился рядом с Эшем. Водитель сразу выскочил наружу.
— Могу я вам помочь, мистер Эш?
— Мистер Эш, — в ужасе повторил Гордон, тут же прекративший тщетное сопротивление. — Что это за имя — «мистер Эш»?
— Сэр, сюда идет полицейский, — сообщил водитель. — Скажите, что я должен сделать?
— Давайте уедем отсюда, пожалуйста, — попросила Роуан Мэйфейр.
— Да, все вместе.
Эш повернулся и потащил упиравшегося Гордона к мостовой.
Как только открылась дверца машины, он швырнул беспомощного пленника на заднее сиденье и сел рядом, вынудив того отодвинуться к дальней стороне. Майкл Карри скользнул на переднее место, рядом с водителем, а Роуан уже устроилась напротив Эша, и ее кожа обожгла его, когда ведьма задела его ногу, занимая откидное сиденье; Юрий бессильно упал рядом с ней. Машина чуть дернулась и тронулась с места.
— Куда я должен доставить вас, сэр? — спросил водитель.
Стеклянная перегородка сползла вниз и тут же исчезла в спинке переднего сиденья. Майкл Карри обернулся и пристально посмотрел мимо Юрия в глаза Эшу.
«О эти ведьмы и маги, их глаза», — в отчаянии подумал Эш.
— Просто уезжай отсюда, — сказал он водителю.
Гордон потянулся к ручке дверцы.
— Заблокируй двери, — велел шоферу Эш, но не стал ждать знакомого электронного щелчка и перехватил правую руку Гордона.
— Выпусти меня отсюда, ублюдок! — крикнул Гордон угрожающим тоном.
— Теперь ты хочешь рассказать мне правду? — спросил Эш. — Я собираюсь убить тебя точно так же, как убил твоего прихвостня Маркуса. Что ты можешь мне сказать такого, чтобы меня остановить?
— Да как ты смеешь, как ты можешь… — снова завел свое Стюарт Гордон.
— Хватит лгать, — сказала Роуан Мэйфейр. — Ты виновен, и ты сделал это не один. Посмотри на меня!
— Не стану! — заявил Гордон. — Ведьмы Мэйфейров, — с горечью произнес он, как будто выплюнув эти слова. — А это нечто, это существо, что вы извлекли из болот, этот Лэшер, — он и есть ваш мститель, ваш Голем?
Этот человек отчаянно страдал. Его лицо побелело от потрясения. Но он не собирался сдаваться.
— Хорошо, — тихо произнес Эш. — Я собираюсь тебя убить, и магам меня не остановить. Да я и не думаю, что они это могут.
— Нет, ты этого не сделаешь! — воскликнул Гордон, поворачиваясь так, чтобы видеть лицо Эша, а также и лицо Роуан Мэйфейр.
Его голова откинулась назад, в обитый мягкой тканью угол машины.
— И почему бы это? — вежливо спросил Эш.
— Потому что у меня есть женская особь! — прошептал Гордон.
Наступило молчание.
Лимузин стремительно и воинственно мчался вперед, слышен был лишь шум автомобильного движения вокруг.
Эш взглянул на Роуан Мэйфейр. Потом на Майкла Карри, пристально смотревшего на него с переднего сиденья. И наконец, на Юрия, сидевшего напротив, который, похоже, был не способен думать или говорить. Потом его взгляд вернулся к Гордону.
— У меня всегда была эта женщина, — заговорил Гордон тихо, с чувством, хотя и слегка язвительно. — Я сделал это ради Тессы. Я сделал это, чтобы привести к Тессе мужчину. Вот моя цель. А теперь отпустите меня, или вы никогда не увидите Тессу, никто из вас. В особенности ты, Лэшер, или мистер Эш, кем бы ты ни был. Или чем бы ты себя ни называл! Или я ужасающе ошибаюсь и у тебя уже есть собственный гарем?
Эш раздвинул пальцы, вытянул их, пугая Гордона, а затем положил руку себе на колено.
Глаза Гордона покраснели и слезились. Все еще переполненный ярости, он достал огромный мятый носовой платок и, поднеся его к клювообразному носу, высморкался.
— Нет, — негромко ответил Эш. — Думаю, я убью тебя прямо сейчас.
— Нет! Ты тогда не увидишь Тессу! — огрызнулся Гордон.
Эш навис над ним, очень близко.
— Тогда отвези меня к ней, пожалуйста, и сейчас же. Или я действительно задушу тебя прямо сейчас.
Гордон умолк, но всего на мгновение.
— Вели своему шоферу ехать на юг, — сказал он. — За город, в сторону Брайтона. Мы не поедем в Брайтон, но пока этого достаточно. Всего езды часа полтора.
— Тогда у нас есть время поговорить, не так ли? — спросила ведьма, Роуан.
Голос у нее был низким, почти хриплым. Она ослепляла Эша, неярко светясь в темноте салона. Ее грудь под черными шелковыми отворотами жакета с глубоким вырезом была небольшой, но великолепной формы.
— Расскажи мне, как ты мог это сделать, — сказала она, обращаясь к Гордону. — Убить Эрона. Ты ведь и сам вроде него.
— Я этого не делал, — с горечью ответил Гордон. — И не хотел, чтобы так было. Это был глупый и порочный поступок. И это случилось до того, как я смог вмешаться. То же самое касается Юрия и того выстрела. Я не имею к этому никакого отношения. Юрий, там, в кофейне, когда я говорил тебе, что опасаюсь за твою жизнь, я говорил серьезно. Просто есть вещи, над которыми я не властен.
— Я хочу, чтобы ты прямо сейчас рассказал нам все, — сказал Майкл Карри. Говоря это, он смотрел на Эша. — Мы действительно не можем сдержать нашего друга. Да и не стали бы, даже если бы могли.
— Ничего я вам больше не скажу, — огрызнулся Гордон.
— Это глупо, — заметила Роуан.
— Вот и нет, — возразил Гордон. — У меня только один ход. Расскажи я вам все, что знаю, до того, как вы доберетесь до Тессы, и вы от меня избавитесь, как только ее получите.
— Я, наверное, сделаю это в любом случае, — сказал Эш. — Но ты выигрываешь несколько часов жизни.
— Не так быстро. Я многое могу вам рассказать. Вы и представления не имеете. Вам понадобится намного больше чем несколько часов.
Эш промолчал.
Плечи Гордона обвисли. Он глубоко вздохнул, снова одного за другим рассматривая своих захватчиков, а потом опять посмотрел на Эша. Эш двигался назад, пока тоже не оказался в самом углу. Он не желал находиться рядом с этим человеческим существом, с этим раздражительным и злобным человеком, которого все равно должен будет со временем убить.
Эш посмотрел на ведьму и мага. Роуан Мэйфейр сидела, положив руки на колени, точно так же, как сам Эш, и слегка пошевелила пальцами, возможно прося Эша набраться терпения.
Вспышка света испугала Эша.
— Ничего, если я закурю в вашей сказочной машине, мистер Эш? — спросил с переднего сиденья Майкл Карри.
Он уже наклонил голову к сигарете и крошечному огоньку зажигалки.
— Да, делайте что хотите, — ответил Эш с сердечной улыбкой.
К его изумлению, Майкл Карри улыбнулся ему в ответ.
— Здесь, в машине, есть виски, — сообщил Эш. — И лед, и вода. Кто-нибудь хочет выпить?
— Да, — откликнулся Майкл Карри с легким вздохом, выдыхая дым. — Но ради благопристойности я дождусь шести часов.
«И вот этот колдун мог породить Талтоса, — думал Эш, изучая профиль Майкла Карри и его слегка грубоватые, но удивительно пропорциональные черты. — И в его голосе слышится страсть, которая, несомненно, распространяется на многое. Посмотреть только на то, как он изучающее оглядывает здания, мимо которых мы проезжаем. Ничего не упускает».
Роуан Мэйфейр все так же смотрела на одного Эша.
Они только что выехали за городскую черту.
— Это правильное направление, — сказал Гордон низким голосом. — Езжайте так же, пока я не скажу.
Старик смотрел в сторону, как будто проверял, туда ли они едут, но потом с силой стукнулся лбом об оконное стекло и зарыдал.
Никто не заговорил. Эш просто смотрел на своих магов. Потом он подумал о фотографии той, рыжеволосой, и, когда его взгляд скользнул к Юрию, который сидел прямо напротив него, рядом с Роуан, он увидел, что глаза Юрия закрыты. Юрий съежился, прижавшись к стенке машины, отвернувшись ото всех, и тоже плакал, не издавая при этом ни звука.
Эш наклонился вперед и утешающе коснулся ноги Юрия.

Глава 14

Было, наверное, около часа дня, когда Мона проснулась в передней спальне наверху, и ее взгляд сразу устремился к дубам за окном. Их ветви были покрыты яркими листочками, возродившимися после недавно прошедшего весеннего дождя.
— Вам звонят, — сообщила Эухения.
Мона чуть не сказала: «Боже, как я рада, что здесь кто-то есть!» Но она не собиралась признаваться кому-то, что ее снова преследовали духи этого знаменитого дома и что сны глубоко встревожили ее.
Эухения неодобрительно посмотрела на просторную белую хлопковую рубашку Моны. Что с ней было не так? Это ведь был пеньюар для отдыха. В каталоге это называлось «Рубаха поэта».
— Негоже спать в такой красивой одежде! — заявила Эухения. — Вы только посмотрите на эти прекрасные длинные рукава, они же все смялись, а это кружево, это тонкое кружево!
Если бы только Мона могла сказать ей: «Вали отсюда!»
— Эухения, она для того и существует, чтобы ее мяли!
В руке Эухения держала высокий стакан с молоком, выглядевший соблазнительно. В другой у нее была маленькая белая тарелка, на которой лежало яблоко.
— Кто там звонит? — спросила Мона. — Злая Королева?
Конечно, Эухения понятия не имела, о чем говорит Мона, но это не имело никакого значения. Эухения снова показала на телефон. Мона уже хотела снять трубку, когда ее ум, вернувшись к недавнему сну, обнаружил, что сон забылся. Словно сорванная с лица вуаль, он не оставил ничего, кроме слабого воспоминания о фактуре и цвете. И весьма странной уверенности в том, что Мона должна назвать свою дочь Морриган, хотя она никогда не слышала прежде такого имени.
— А что, если будет мальчик? — спросила она вслух.
И сняла трубку.
Это был Райен. Похороны закончились, и все Мэйфейры толпой направлялись в дом Беа. Лили собиралась остаться там на несколько дней, а вместе с ней Шелби и тетя Вивиан. Сесилия была за городом, присматривала за Старухой Эвелин.
— Можешь ты на время предложить старомодное гостеприимство Первой улицы Мэри-Джейн Мэйфейр? — спросил Райен. — Я до завтрашнего дня не смогу отвезти ее в Фонтевро. И, кроме того, мне кажется, было бы хорошо, если бы ты ее узнала получше. Естественно, она уже почти влюбилась в Первую улицу и Честнат и хочет задать тебе тысячу вопросов.
— Вези ее сюда, — ответила Мона.
Молоко было чудесным на вкус! Это было, наверное, самое холодное молоко, какое только она пробовала в жизни, и холод убил тот его естественный привкус, который Моне всегда не нравился.
— Я буду очень рада ее компании, — продолжила она. — А здесь полно призраков, ты был прав.
И тут же ей захотелось, чтобы она такого не говорила, не признавалась в том, что ее, Мону Мэйфейр, преследуют призраки в этом огромном доме.
Но Райен, слишком погруженный в заботы об организации всего, просто продолжил объяснять, что за бабушкой Мэйфейр там, в Фонтевро, присматривает тот мальчик из Наполеонвилля, а это хорошая возможность убедить Мэри-Джейн оставить наконец руины и перебраться в город.
— Эта девочка нуждается в семье. Но прямо сейчас ей совсем не нужно видеть горе и переживания. Ее первый визит в силу очевидных причин был каким-то несчастьем. Она получила настоящую психологическую травму. Ты знаешь, она ведь все видела. Я хотел увести ее оттуда…
— Да, конечно, но после такого она почувствует себя ближе ко всем, — пожав плечами, сказала Мона. Она откусила большой кусок от сочного, хрустящего яблока. Боже, как же она проголодалась! — Райен, ты когда-нибудь слышал имя Морриган?
— Вряд ли.
— Никогда не было какой-нибудь Морриган Мэйфейр?
— Нет, насколько я помню. Это старое английское имя, да?
— Хм… Как ты думаешь, оно симпатичное?
— Но если у тебя будет мальчик, Мона?
— Не будет, я знаю, — ответила она.
И спохватилась. Да откуда ей было знать? Это ведь был просто сон. И еще, должно быть, фантазия, желание иметь именно девочку и вырастить ее свободной и сильной, такой, какими девочки редко вырастают.
Райен пообещал приехать через десять минут.
Мона уселась среди подушек, снова глядя на ветви дуба и лоскуты голубого неба за ними. В доме было тихо, Эухения куда-то исчезла. Мона скрестила голые ноги, рубашка легко прикрыла ей колени пышным кружевным подолом. Рукава действительно были ужасно измяты. Ну и что? Это были рукава, которые подошли бы какому-нибудь пирату. И кто станет содержать их в порядке? Пираты, что ли? У пиратов и должны быть мятые рукава. А Беатрис накупила множество таких вещей! Мона подозревала, что они задуманы как «молодежные». Ну все равно красиво. Даже есть перламутровые пуговки. В этой рубашке Мона себя чувствовала как… как маленькая мама!
Мона засмеялась. Ох, до чего же вкусное яблоко!
Мэри-Джейн Мэйфейр. В каком-то смысле она была единственной особой в семье, встреча с которой волновала Мону. Но что, если Мэри-Джейн начнет болтать всякую колдовскую ерунду? Что, если начнет вести себя легкомысленно? Моне с ней не справиться.
Она откусила еще кусок яблока. И подумала, что это поможет ей восполнить недостаток витаминов. Но ей нужны были и те добавки, что прописала доктор Аннелле Залтер. Мона допила молоко одним глотком.
— Как насчет Офелии? — произнесла она вслух.
Будет ли это правильно — назвать малышку в честь бедной безумной Офелии, утопившейся после того, как ее отверг Гамлет? Пожалуй, нет. «Офелия — это мое тайное имя, — думала Мона, — а тебя, милая, я собираюсь назвать Морриган».
Ощущение абсолютного благополучия охватило Мону. Морриган. Она закрыла глаза и почувствовала запах воды, услышала шум волн, бившихся о скалы.

Ее разбудил какой-то звук, разбудил внезапно. Она спала, но как долго — не знала. Возле ее кровати стоял Райен, и рядом с ним Мэри-Джейн.
— Ох, извините! — воскликнула Мона, спрыгивая с кровати и обходя ее, чтобы поздороваться с гостями. Райен уже пятился из комнаты.
— Думаю, ты знаешь, — сказал он, — что Майкл и Роуан сейчас в Лондоне. Майкл говорил, что позвонит тебе.
С этими словами он ушел, быстро спустившись по лестнице.
А Мэри-Джейн осталась.
Как она изменилась с того дня, когда явилась, чтобы выложить свой диагноз в отношении Роуан! Но следовало помнить и то, подумала Мона, что ее диагноз оказался верным.
Великолепные желтые волосы Мэри-Джейн были распущены и падали ей на плечи, как льняная кудель, а большая грудь натягивала белое кружевное платье. На ее бежевых туфлях на высоком каблуке осталось немного земли, наверное с кладбища. У нее была легендарная тончайшая талия южанки.
— Привет, Мона, я надеюсь, тебе не слишком помешает мое присутствие здесь, — сказала она, мгновенно хватая правую руку Моны и энергично ее встряхивая. Ее голубые глаза сверкали, когда она смотрела на Мону с высоты своего величественного роста, около пяти футов восьми дюймов на каблуках. — Слушай, я могу исчезнуть отсюда в любую минуту, если я тебе не нужна. Мне не впервой путешествовать автостопом. Я прекрасно доберусь до Фонтевро. Эй, глянь-ка, мы обе в белых кружевах, а у тебя еще и чудесные складочки! Эй, восхитительная вещь, ты прямо как белый кружевной колокольчик с рыжими волосами. Я могу выйти отсюда на передний балкон?
— Да, конечно, я рада, что ты здесь.
Ее рука была липкой от яблока, но Мэри-Джейн этого не замечала.
Мэри-Джейн прошла мимо нее.
— Тебе надо поднять то окно, — сказала Мона, — и пролезть в него. Но это, вообще-то, не платье, это что-то вроде ночной рубашки или непонятно что.
Ей нравилось то, как рубаха свободно болталась вокруг нее. И ей нравилось, как юбка Мэри-Джейн спадала с тоненькой талии.
Ну, сейчас не время было думать о талиях.
Мона вслед за Мэри-Джейн вышла наружу. Свежий воздух. Запах реки.
— Позже я могу показать тебе мой компьютер и мои операции на фондовой бирже. У меня есть паевой инвестиционный фонд, я им управляю уже шесть месяцев, и он приносит миллионы. Плохо только то, что я не могу себе позволить реально снять эти деньги.
— Я слушаю, милая, — откликнулась Мэри-Джейн. Она положила ладони на перила и смотрела вниз, на улицу. — Да, вот это особняк, — заметила она. — Ничего не скажешь.
— Дядя Райен постоянно напоминает, что это не особняк, это, вообще-то, городской дом, — сказала Мона.
— Ничего себе городской дом!
— Да и городок тоже ничего.
Мэри-Джейн рассмеялась, откинувшись назад всем телом, а потом повернулась и посмотрела на Мону, которая едва успела выбраться наружу.
Она вдруг окинула Мону взглядом с головы до ног, как будто что-то ее озадачило, а потом застыла, глядя Моне в глаза.
— В чем дело? — спросила Мона.
— Ты беременна, — заявила Мэри-Джейн.
— Ты так говоришь из-за этой не то рубахи, не то блузы.
— Нет, ты беременна.
— Ну… да, — призналась Мона. Голос этой девушки из деревни волновал. — Действительно. Все уже знают. Тебе разве не сказали? Я собираюсь родить девочку.
— Ты так думаешь?
Что-то вызвало в Мэри-Джейн сильное беспокойство. По всем правилам ей бы следовало наслаждаться тем, что она снизошла до Моны и готова сделать все положенные предсказания насчет ребенка. Разве не так делают все самозваные ведьмы?
— Ты уже получила результаты своих тестов? — спросила Мона. — У тебя есть та гигантская спираль?
На балконе, среди верхушек деревьев, было чудесно. И Моне захотелось спуститься в сад.
Мэри-Джейн продолжала всматриваться в нее, но потом ее лицо немного расслабилось. У нее была прекрасная загорелая кожа без единого дефекта, а желтые волосы свободно лежали на плечах, пышные, но гладкие…
— Да, у меня есть те гены, точно, — ответила Мэри-Джейн. — И у тебя ведь тоже есть, да?
Мона кивнула.
— А еще что-нибудь они тебе сказали?
— Сказали, что это, возможно, не имеет никакого значения. Я смогу рожать здоровых детей. У всех в этой семье так было, кроме того единственного случая, о котором никто не желает говорить.
— Хм… — промычала Мона. — Я все-таки голодна. Идем-ка вниз.
— Ой, я могла бы дерево сгрызть!
Когда они добрались до кухни, Мэри-Джейн уже выглядела вполне нормально, болтала о каждой картине и о каждом предмете обстановки, какие попадались ей на глаза. Похоже, она раньше не бывала внутри этого дома.
— Невыразимо грубо то, что мы тебя не пригласили тогда, — сказала Мона. — Я это серьезно. Мы просто не подумали об этом. Все в тот день беспокоились о Роуан.
— Да я и не ждала какого-то приглашения от кого-нибудь, — откликнулась Мэри-Джейн. — Но здесь прекрасно! Посмотреть только на эти картины на стенах!
Мона поневоле ощутила гордость за дом, за то, как Майкл заново его обставил. И тут ей пришло в голову, как приходило пятьдесят миллионов раз за прошедшую неделю, что этот дом однажды будет принадлежать ей. Похоже, он уже ей принадлежал. Но она не должна позволять себе такие мысли, потому что Роуан снова в порядке.
Но будет ли Роуан когда-нибудь по-настоящему в порядке? В голове Моны вспыхнуло воспоминание: Роуан в черном шелковом костюме, сидящая здесь, в кухне, смотрящая на нее… ее темные прямые брови и большие жесткие блестящие серые глаза…
То, что Майкл был отцом ее ребенка, что она носит под сердцем малыша, что это связывает ее с ними обоими… все это вдруг неприятно встряхнуло Мону.
Мэри-Джейн подняла одну из штор в столовой.
— Кружево, — прошептала она. — И какое тонкое, да? Здесь все самого лучшего качества.
— Думаю, так оно и есть, — согласилась Мона.
— И ты сама тоже, — продолжила Мэри-Джейн. — Ты выглядишь как какая-нибудь принцесса, вся в кружевах. Хотя мы обе в кружевах. Я их обожаю.
— Спасибо. — Мона была слегка польщена. — Но с чего бы такой красавице, как ты, замечать кого-то вроде меня?
— Не сходи с ума! — заявила Мэри-Джейн, проскакивая мимо Моны в кухню. Ее бедра грациозно покачивались, каблуки величественно постукивали. — Ты потрясающая девчонка. А я хорошенькая. Я это знаю. Но мне нравится смотреть на других симпатичных девушек. Всегда нравилось.
Они уселись за стеклянный стол. Мэри-Джейн изучила тарелки, которые поставила перед ними Эухения, и даже подняла свою и посмотрела на свет.
— Да, вот это настоящий костяной фарфор, — сказала она. — У нас такой есть в Фонтевро.
— В самом деле? Там до сих пор сохранились такие вещи?
— Милая, ты бы изумилась, узнав, что там лежит на чердаке. И серебро, и фарфор, и старые занавески, и целые коробки фотографий. Тебе бы посмотреть. На чердаке на самом деле сухо, и тепло. Там все сохранилось. Барбара Энн там постоянно жила. Ты знаешь, кто это?
— Да, мать Старухи Эвелин. И моя прапрапрабабушка.
— И моя тоже! — с торжествующим видом воскликнула Мэри-Джейн. — Разве это не кое-что?
— Да, безусловно. Часть всего жизненного опыта Мэйфейров. А тебе надо бы посмотреть на наше фамильное древо, на все пересечения. Например, если бы я вышла замуж за Пирса, с которым у нас не только общая прапрапрабабушка, но еще и прапрадедушка, который также вышел из… Черт, проследить все это — труднейшее дело. В жизни каждого из Мэйфейров наступает момент, когда приходится потратить чуть не год на прослеживание всех фамильных связей, просто пытаясь выяснить, кто сидит рядом с тобой на каком-нибудь семейном пикнике. Ты понимаешь, о чем я?
Мэри-Джейн кивнула, вскинув брови и изогнув губы в улыбке. У нее была дымчато-фиолетовая помада — умереть можно.
«Боже, я же теперь тоже женщина, — подумала Мона. — И могу тоже пользоваться всяким таким, если захочу».
— О, ты можешь пользоваться моими вещами, если хочешь, — сказала Мэри-Джейн. — Я прихватила с собой все, что нужно. Ну знаешь… Целая сумка косметики, которую мне купила тетя Беа, и все это с «Сакс, Пятая авеню» или от «Бергдорф Гудмана» из Нью-Йорка.
— Ну, это очень мило с твоей стороны.
«Она читает мысли. Надо быть поосторожнее».
Эухения достала из холодильника кусок телятины и небольшие нежные ломтики морского гребешка, которые Майкл отложил для Роуан. Теперь Эухения жарила все это так, как научил ее Майкл: с тонко нарезанными грибами и луком, заранее замаринованным в маленьком пластиковом пакете.
— Боже, как вкусно пахнет, правда?! — воскликнула Мэри-Джейн. — Я не хотела читать твои мысли. Это случайно получилось.
— Да я не против, это неважно. Мы ведь обе знаем, что это случайно и неточно и легко неправильно все понять.
— Ой, верно, — согласилась Мэри-Джейн.
Она снова посмотрела на Мону так же, как смотрела на нее наверху. Они сидели друг напротив друга, как сидели недавно Мона и Роуан, только Мона теперь была на месте Роуан, а Мэри-Джейн на месте Моны. Мэри-Джейн смотрела на серебряную вилку Моны, но вдруг замерла и, прищурившись, уставилась на Мону.
— Что такое? — спросила Мона. — Ты на меня смотришь, как будто что-то случилось.
— Каждый, кто смотрит на тебя, когда ты беременна, смотрит именно так, как только узнает об этом.
— Это я поняла, — кивнула Мона. — Но ты смотришь как-то иначе. Другие люди тут же начинают смотреть нежно, как-то одобряюще, но ты…
— Что значит — «одобряюще»?
— С похвалой, — ответила Мона.
— Я собираюсь получить образование, — заявила Мэри-Джейн, встряхивая головой. И опустила свою вилку. — Что это за символы на серебре?
— Сэра Кристофера.
— Думаешь, мне уже поздно стать по-настоящему образованной особой?
— Нет, — сказала Мона, — ты слишком умна, для того чтобы поздний старт мог оказаться неудачным. Кроме того, ты уже образованна. Просто на другой лад. Я никогда не бывала в тех местах, где побывала ты. Я никогда не брала на себя ответственность.
— Ну, я же не всегда сама этого хотела. Знаешь, я ведь убила человека. Я его столкнула с пожарной лестницы в Сан-Франциско, и он упал с четвертого этажа в переулок и разбил голову.
— А почему ты это сделала?
— Он пытался сделать мне плохо. Он кольнул мне героин и все твердил, что мы с ним должны заняться любовью. Он был чертовым сводником. Я и столкнула его с лестницы.
— И тебя за это преследовали?
— Нет, — покачала головой Мэри-Джейн. — Я никогда никому об этом не рассказывала.
— И я не расскажу, — пообещала Мона. — Но такая сила не так уж необычна в этой семье. Как ты думаешь, скольких девушек погубил тот сводник? Так ведь говорят в таких случаях, да?
Эухения подавала на стол, игнорируя девушек. Телятина выглядела прекрасно — отлично зажаренная и сочная, в легком винном соусе.
Мэри-Джейн кивнула:
— Множество девушек. Идиотки.
Эухения поставила на стол холодный картофельный салат с горошком, приправленный маслом и чесноком, — еще одно особое блюдо Майкла Карри. Эухения шлепнула большую ложку салата на тарелку Мэри-Джейн.
— А у нас есть еще молоко? — спросила Мона. — А ты что пьешь, Мэри-Джейн?
— Мне кока-колу, пожалуйста, Эухения, если ты не против. Хотя я прекрасно могу сама встать и взять ее.
Эухению взбесило такое предположение, в особенности исходившее от никому неведомой кузины, к тому же неотесанной деревенщины. Она принесла банку и стакан со льдом.
— Ешь, Мона Мэйфейр! — сказала Эухения. И налила ей молока из коробки. — Ну, давай же!
Мясо показалось Моне ужасным на вкус. Она не могла понять почему. Она ведь любила такую еду. Но как только перед ней поставили тарелку, она вызвала у нее отвращение. Возможно, дело было в обычной тошноте, а это доказывало, что все идет как положено. Амелия говорила, что так и должно быть в течение шести недель. То есть она так говорила до того, как заявила, что ребенку уже три месяца.
Мона склонила голову. Обрывки последнего сна кружили в памяти, весьма упорные, полные ассоциаций, но уносились прочь с реактивной скоростью, как только Мона пыталась их уловить, удержать, понять весь сон.
Она откинулась назад. И медленно выпила молоко.
— Только коробку не съешь, — сказала Эухения, нависавшая над Моной, морщинистая и торжественная, не сводившая глаз с нетронутой еды на тарелке.
— Она будет теперь есть только то, что ей необходимо, ведь так? — услужливо спросила Мэри-Джейн, стараясь помочь.
Милая девочка. Она уже слопала свою телятину и шумно собирала с тарелки каждый кусочек грибов и лука, какие только могла поймать вилкой.
Эухения наконец-то отошла.
— Эй, хочешь это? — спросила Мона. — Возьми. — Она подвинула свою тарелку к Мэри-Джейн. — Я не трогала.
— Ты уверена, что не хочешь?
— Меня от этого тошнит. — Мона налила себе еще стакан молока. — Ну, я, вообще-то, никогда не была особой любительницей молока. Наверное, потому, что холодильник у нас никогда не мог охладить его как следует. Но все изменилось. Все меняется.
— Ну да. А как именно? — спросила Мэри-Джейн, расширив глаза. Она залпом выпила всю колу. — А можно мне еще одну?
— Да, — ответила Мона.
Она проводила взглядом Мэри-Джейн, ринувшуюся к холодильнику. Платье на ней развевалось, как на маленькой девочке. Ноги Мэри-Джейн выглядели прекрасными и мускулистыми — видимо, благодаря высоким каблукам. Впрочем, они выглядели изумительно мускулистыми и в тот день, когда на ней были туфли на плоской подошве.
Мэри-Джейн хлопнулась на прежнее место и принялась жадно поедать подношение Моны.
Эухения высунулась из кладовой при кухне.
— Мона Мэйфейр, ты ничего не съела! Ты вообще живешь только на картофельных чипсах и всякой дряни!
— Убирайся отсюда! — твердо произнесла Мона.
Эухения исчезла.
— Она всего лишь старается заботиться о тебе по-матерински, — сказала Мэри-Джейн. — Почему ты на нее кричишь?
— Я не хочу, чтобы обо мне кто-то заботился по-матерински. Тем более что это не так. Она настоящий вредитель. Она думает… Она думает, что я плохой человек. Это долго объяснять. Она постоянно меня бранит за что-нибудь.
— Видишь ли, когда отцу ребенка столько лет, сколько Майклу Карри, люди обязательно будут винить либо его, либо тебя.
— Ты-то откуда знаешь?
Мэри-Джейн перестала жевать и посмотрела на Мону.
— Но это ведь он, так? Я просто как бы вычислила. Ты была так с ним нежна, когда я в первый раз сюда приходила. Я вовсе не хотела тебя злить. Я подумала, ты была этому рада. Я и сейчас чувствую, что ты на самом деле счастлива оттого, что отец именно он.
— Я не уверена.
— Это он, — уверенно кивнула Мэри-Джейн.
Она воткнула вилку в последний кусок телятины, сунула его в рот и принялась жадно жевать. Ее гладкие загорелые щеки при этом энергично двигались, но на них не возникало ни морщинки, ни какого-либо видимого искажения. Да, эта девушка была прекрасна.
— Знаю, — сказала она, проглотив мясо, прожеванное лишь настолько, чтобы не застрять в пищеводе и не удушить ее насмерть.
— Послушай, — заговорила Мона, — есть кое-что такое, о чем я пока никому не рассказывала, и…
— Все это знают, — заявила Мэри-Джейн. — Беа знает. Беа мне сказала. Ты знаешь, что спасает Беа? Эта женщина переживет свое горе по Эрону по самой простой причине. Она никогда не перестанет тревожиться о ком-нибудь еще. И теперь она по-настоящему беспокоится о тебе и Майкле Карри, потому что у него есть те гены, как всем известно, и он муж Роуан. Но она говорит, что тот цыган, в которого ты влюбилась, совсем тебе не подходит. Он создан для женщины другого типа, какой-нибудь дикарки, бездомной, без родни, как и он сам.
— Она все это говорила?
Мэри-Джейн кивнула. И вдруг схватила с тарелки, поставленной для них Эухенией, несколько ломтей простого белого хлеба.
Мона вообще не видела в таком хлебе нечто подходящее для потребления. Она ела только французский хлеб, или булочки, или что-нибудь должным образом приготовленное к отдельным блюдам. Но нарезанный ломтями хлеб! Нарезанный ломтями белый хлеб!
Мэри-Джейн взяла верхний ломоть, сложила его пополам и стала обмакивать в соус.
— Да, она все это говорила. Она рассказала тете Вив, а та — Полли и Энн-Мэри. Похоже, они не знали, что я их слышу. Но это как раз то, что ей поможет. Она много думает о родных. Хочет, например, приехать в Фонтевро и заставить меня переехать.
— Но откуда все они знают обо мне и Майкле?
Мэри-Джейн пожала плечами:
— Ты меня спрашиваешь? Милая, это же семейство ведьм, и уж тебе знать об этом лучше, чем мне. Да они могли это узнать множеством способов! Но если подумать, то это Старуха Эвелин распустила язык, говоря с Вив, если не ошибаюсь. Что-то насчет того, что вы с Майклом оставались здесь одни.
— Да, — со вздохом ответила Мона. — Вот уж большое дело! Я не обязана им докладывать. Это уж слишком.
Но если они начнут придираться к Майклу, если они начнут как-то угрожать ему, если они начнут…
— Ох, не думаю, что тебе стоит из-за этого беспокоиться, я же говорю, когда мужчина такого возраста и совсем юная девочка делают подобное, всегда начинают винить того или другого. Они просто начинают говорить что-нибудь вроде: «Ну, Мона всегда получает то, чего хочет», или «Бедный Майкл», или «Ну, если это его подняло с постели и заставило чувствовать себя лучше, то, может быть, у Моны целительский дар».
— Ужасно! — воскликнула Мона. — Но вообще-то я именно так себя и чувствую.
— Знаешь, ты крутая! — признала Мэри-Джейн.
Соус к телятине закончился. Мэри-Джейн съела следующий ломоть хлеба без всего и закрыла глаза с довольной сытой улыбкой. Ресницы у нее были дымчатые и слегка фиолетовые, такие же, как губная помада, но едва заметно подкрашенные. Это было очаровательно и прекрасно. У нее было почти безупречное лицо.
— Теперь я поняла, на кого ты похожа! — воскликнула Мона. — Ты похожа на Старуху Эвелин! Я имею в виду, на ее фотографию в молодости.
— Ну, в этом есть смысл, разве нет? — ответила Мэри-Джейн. — Мы же все ведем род от Барбары Энн.
Мона вылила в свой стакан остатки молока. Оно все еще было замечательно холодным. Может быть, они с малышом смогли бы жить на одном молоке. Мона не знала.
— А почему я крутая? — спросила Мона. — Что ты подразумевала под этим?
— Я имела в виду, что тебя не так-то легко обидеть. Обычно, когда я вот так разговариваю, ну, понимаешь, ничего не скрывая, как будто стараюсь узнать кого-то… Я оскорбляю этого человека.
— Нечему и удивляться, — сказала Мона. — Но меня ты не оскорбила.
Мэри-Джейн жадно уставилась на последний тонкий ломоть хлеба, забытый на тарелке.
— Можешь взять его, — сказала Мона.
— Ты уверена?
— Абсолютно.
Мэри-Джейн схватила хлеб, выдернула из него мякиш и принялась скатывать его в шарик.
— Ох, до чего же мне нравится вот так его есть! — сказала она. — Когда я была маленькой, обычно брала целую буханку и всю превращала в шарики!
— А как насчет крошек?
— Тоже скатывала в шарики, — ответила Мэри-Джейн, грустно покачивая головой. — Все скатывала в шарики.
— Вау… — невыразительно произнесла Мона. — Знаешь, ты действительно чудо. В тебе сочетаются мирское и мистическое, причем самым невероятным образом. Я такого никогда не встречала.
— Вот дела! Ты уже выставляешься, — сказала Мэри-Джейн. — Но я знаю, ты не желаешь ничего дурного, а просто меня немножко дразнишь, так ведь? А ты знаешь, что если бы слово «мирской» начиналось с буквы «б», я бы уже знала, что оно означает?
— Правда? Почему?
— Потому что я дошла в изучении словаря до буквы «б», — пояснила Мэри-Джейн. — Я работаю над своим образованием в разных направлениях, и мне хотелось бы знать, что ты об этом думаешь. Видишь ли, я что делаю? Я взяла словарь с крупным шрифтом. Ну ты понимаешь. Из тех, что для старых леди с плохим зрением. Сейчас я вырезаю слова на букву «б» и сразу с ними знакомлюсь. Понимаешь, вырезаю каждое с объяснением, а потом скатываю их в маленькие шарики… Упс, опять то же самое! — Она засмеялась. — Шарики, сплошные шарики!
— Это я заметила, — сказала Мона. — Мы, маленькие девочки, просто одержимы шариками, да?
Мэри-Джейн буквально захлебнулась смехом.
— Вот это лучше, чем я ожидала, — продолжила Мона. — Девочкам в школе нравятся мои шутки, но в семье почти никто над ними не смеется.
— Но ты действительно смешно шутишь, — сказала Мэри-Джейн. — Это потому, что ты гений. Я прикинула, что вообще есть два типа людей: у одних есть чувство юмора, а у других нет.
— Но что там насчет всех слов на букву «б», скатанных в шарики?
— Я бросаю их в шляпу, понимаешь? Как в лотерее.
— Да.
— А потом достаю их по одному. Если это какое-нибудь слово из тех, которые никто и не скажет, ну, вроде «батибионты», — я его просто выбрасываю. А если это хорошее слово, вроде «блаженство — состояние крайнего счастья», то я его сразу запоминаю.
— Хм… похоже, действительно хороший метод. Полагаю, ты скорее запоминаешь те слова, что тебе нравятся.
— Да, но на самом-то деле я помню почти все, понимаешь? Что, разве я не умница?
Мэри-Джейн бросила в рот хлебный шарик и принялась крошить корку.
— Даже значение слова «батибионты»? — спросила Мона.
— «Глубоководные животные», — тут же ответила Мэри-Джейн.
Она теперь собирала крошки.
— Эй, послушай, Мэри-Джейн! — сказала Мона. — В этом доме уйма хлеба. Ты можешь брать сколько хочешь. Вон там на кухонном столе целая буханка лежит. Я тебе принесу.
— Сиди! Ты беременна. Я сама.
Она вскочила с места, схватила буханку в пластиковой упаковке и принесла на стол.
— Как насчет масла? Хочешь масла? Оно вон там.
— Нет, я приучила себя есть без масла, чтобы экономить деньги, и не хочу к нему возвращаться, потому что, если потом у меня масла не будет, хлеб уже не покажется мне таким вкусным.
Мэри-Джейн надорвала упаковку, вытащила ломоть и тут же выдернула из него мякиш.
— Суть в том, — сказала она, — что я забуду слово «батибионты», если не буду его использовать, но «блаженство» я буду использовать и не забуду.
— Поняла. Но почему ты так на меня смотришь?
Мэри-Джейн ответила не сразу. Она облизнула губы, отломила еще кусочек мягкого хлеба и съела.
— Ты все это время помнишь, о чем мы говорили сначала, да?
— Да.
— И что ты думаешь о своем ребенке? — спросила Мэри-Джейн, и на этот раз вид у нее был слегка встревоженный, или, по крайней мере, казалось, что ее беспокоят чувства Моны.
— С ним что-то может быть не так.
— Да, — кивнула Мэри-Джейн. — Я именно это и предположила.
— Но он не будет каким-то гигантом, — поспешила заявить Мона, хотя с каждым словом ей становилось все труднее продолжать. — Он не какой-то там монстр. Но с ним может быть что-то не так, может быть, гены составили некую комбинацию…
Она глубоко вздохнула. Это, пожалуй, была самая сильная душевная боль, какую только она когда-либо чувствовала. Всю свою жизнь Мона тревожилась о ком-нибудь: о матери, об отце, о Старухе Эвелин, о людях, которых любила. И она познала множество горя, особенно в последнее время. Но тревога за ребенка была чем-то совершенно другим; она пробуждала в ней страх настолько глубокий, что он походил на панику. Мона заметила, что снова прижала ладонь к животу.
— Морриган… — прошептала она.
Что-то шевельнулось внутри ее, и Мона посмотрела вниз, только глазами, не наклоняя голову.
— Что-то не так? — спросила Мэри-Джейн.
— Я очень беспокоюсь. Но разве это не нормально — бояться, что что-то случится с твоим ребенком?
— Да, это нормально, — согласилась Мэри-Джейн. — Но в этой семье множество людей с той гигантской хромосомной спиралью, и у них ведь не рождались чудовищно уродливые дети. Я хочу сказать, ты же знаешь всю историю этих союзов?
Мона не ответила. Она думала. Какая, собственно, разница? Если ее дитя не в порядке, если это дитя… Мона заметила, что смотрит на зелень снаружи. Была еще первая половина дня. Мона подумала об Эроне, лежавшем в похожем на ящик склепе в их мавзолее, на полке над Гиффорд. Восковые чучела, накачанные какой-то жидкостью. Не Эрон, не Гиффорд. И с чего бы Гиффорд в ее сне копать яму в земле?
Тут Моне пришла в голову дикая мысль, опасная и кощунственная, но на самом деле не такая уж удивительная. Майкл уехал. Роуан уехала. Этой ночью Мона могла бы выйти в сад одна, когда никто уже не будет бодрствовать во всем доме, могла бы выкопать останки тех двоих, что лежали под дубом; и своими глазами увидеть, что это такое.
Единственной проблемой было то, что Мона боялась это сделать. Она много лет подряд смотрела множество фильмов ужасов, в которых люди совершали подобные поступки, тащились на кладбище, чтобы выкопать какого-нибудь вампира, или вдруг решали в полночь выяснить, кто лежит в какой-то могиле. Мона никогда не верила в подобные сцены, в особенности если герой проделывал все это самостоятельно, в одиночку. Это было бы уж слишком страшно. Для того чтобы выкопать какое-то тело, надо иметь куда больше храбрости, чем у Моны.
Она посмотрела на Мэри-Джейн. Мэри-Джейн, видимо, закончила хлебный пир и сидела, сложив руки и пристально глядя на Мону, что слегка нервировало. Глаза Мэри-Джейн приобрели тот мечтательный блеск, который появляется в момент, когда мысли просто блуждают, взгляд не пустой, но обманчиво сосредоточенный.
— Мэри-Джейн? — вопросительно произнесла Мона.
Она ожидала, что та вздрогнет, очнется, так сказать, и сразу же выдаст невольно, о чем думала. Но ничего подобного не произошло. Мэри-Джейн, продолжая смотреть на Мону все тем же взглядом, откликнулась:
— Да, Мона? — И ничто в ее лице не изменилось.
Мона встала. Она подошла к Мэри-Джейн и остановилась рядом, глядя на нее сверху вниз, а Мэри-Джейн все так же смотрела на нее большими пугающими глазами.
— Потрогай ребенка, вот тут, потрогай, не смущайся. Скажи, что ты ощущаешь?
Мэри-Джейн обратила взгляд на живот Моны и очень медленно подняла руку, как будто собиралась сделать то, о чем просила Мона, но потом вдруг резко отдернула ладонь. Она встала и отступила назад, от Моны. И вид у нее теперь был встревоженным.
— Не думаю, что нам следует это делать. Давай не будем колдовать над малышом. Мы с тобой молодые ведьмы, — сказала она. — Ты и сама это знаешь. А что, если это может… Ну ты понимаешь. Может как-то на него повлиять?
Мона вздохнула. Ей вдруг расхотелось говорить обо всем этом. Чувство страха было изматывающим и чертовски болезненным, так что с нее было довольно.
Единственным человеком в мире, способным ответить на ее вопросы, была Роуан, и Мона собиралась рано или поздно их задать, потому что она уже ощущала своего ребенка, а это было абсолютно невозможно. В самом деле, невозможно чувствовать, чтобы ребенок уже вот так шевелился, пусть даже это было едва заметное движение, если срок был всего шесть, ну, может быть, десять, ну, пусть даже двенадцать недель…
— Мэри-Джейн, мне нужно побыть одной, прямо сейчас, — сказала она. — Я не хочу быть невежливой… Просто этот ребенок очень меня беспокоит, вот в чем дело.
— Ты даже слишком любезна, что все мне объясняешь. Делай что хочешь. А я поднимусь наверх, если можно. Райен… Он отнес мои вещи в комнату тети Вив. Я там и буду.
— Можешь пользоваться моим компьютером, если хочешь, — сказала Мона. Она повернулась к Мэри-Джейн спиной и снова стала смотреть в сад. — Он в библиотеке, и в нем множество открытых программ. Он загружается сразу в WordStar, но ты можешь войти в Windows или Lotus, версии один-два-три. Там все элементарно.
— Да, я знаю, как это делается, не беспокойся, Мона Мэйфейр. А если я буду тебе нужна, позови.
— Да, обязательно. Я… — Мона обернулась. — Я действительно рада тому, что ты здесь, Мэри-Джейн, — сказала она. — А то ведь неизвестно, когда Роуан или Майкл вернутся.
А что, если они никогда не вернутся? Страх нарастал, даже страх перед разного рода случайностями, что вдруг приходили ей на ум. Ерунда. Все вернутся. Но как ни крути, они отправились искать людей, которые вполне могут захотеть что-то с ними сделать…
— Не стоит сейчас беспокоиться, дорогая, — сказала Мэри-Джейн.
— Да, — согласилась Мона, резко открывая дверь.
Она побрела по мощеной дорожке к заднему саду. Было еще совсем не поздно, и солнце стояло высоко, бросая свет на лужайку под дубом, и так оно и должно было быть почти до вечера. Самое лучшее, самое теплое время в заднем саду.
Мона прошлась по траве. Они должны быть похоронены вот здесь. Майкл подсыпал сюда земли, и тут выросла самая молодая, самая нежная трава.
Мона опустилась на колени и растянулась на земле, ничуть не беспокоясь о своей прекрасной белой рубахе. Рубах было так много… Вот что значило быть богатой, и Мона уже прочувствовала это, потому что имела так много всего и ей не нужно было носить дырявую обувь. Она прижалась щекой к прохладной земле и траве, и ее просторный правый рукав упал рядом с ней, как парашют, спустившийся с небес. Мона закрыла глаза.
Морриган, Морриган, Морриган… Корабли пересекали море, над ними горели факелы. Но скалы выглядели такими опасными. Морриган, Морриган, Морриган… Да, вот каким был тот сон! Бегство с острова на северное побережье. Скалы были опасными, а в глубине шотландских озер жили чудовища…
Мона услышала, как кто-то копает землю. Она не спала, она смотрела через лужайку на тигровые лилии и азалии в отдалении.
Никто ничего не копал. Игра воображения. «Это тебе хочется их выкопать, тебе, маленькая ведьма», — подумала Мона. Она была вынуждена признаться себе, что было весело играть в маленьких ведьм с Мэри-Джейн. Да, хорошо, что она приехала. Пусть себе ест хлеб.
Веки Моны опустились. И случилось нечто прекрасное. Солнце ударило в ее закрытые глаза, как будто ему перестали вдруг мешать какая-то большая ветка или облако, и свет превратил тьму в яркое оранжевое сияние. Мона почувствовала, как ее обливает теплом. Внутри ее, в животе, на котором она пока что могла спать, нечто снова шевельнулось.
«Мое дитя».
Кто-то снова пел детскую песенку. Да, это, должно быть, самая старая детская песенка в мире. Это ведь был староанглийский? Или латынь?
— Будь повнимательнее, — сказала Мона. — Я хочу научить тебя пользоваться компьютером еще до того, как тебе исполнится четыре года, и хочу, чтобы ты понимала: ничто не помешает тебе стать тем, кем ты захочешь стать. Ты меня слушаешь?
Малышка смеялась. Она кувыркнулась и вытянула крошечные ручки, и все смеялась, смеялась… Она была похожа на маленькое «глубоководное животное». Мона не удержалась от смеха.
— Так вот кто ты такая! — сказала она младенцу.
А потом голос Мэри-Джейн произнес — теперь уже во сне, ибо Мона какой-то частью сознания понимала, что это сон, потому что Мэри-Джейн была одета как Старуха Эвелин, в старомодную одежду: габардиновое платье и туфли со шнуровкой, — так что это уж точно был сон, — голос Мэри-Джейн произнес: «Во всем этом есть нечто гораздо большее, дорогая. Тебе действительно лучше поскорее принять решение».

Глава 15

— Послушай, забудь о том, что ты сделал, выбрось из головы, — сказал Томми. Они ехали обратно к Обители, потому что на этом настоял Томми. — Мы должны вести себя так, словно ни в чем не виноваты. Все свидетельства уничтожены, линии отключены. Они не смогут проследить звонки с телефона на телефон. Но мы должны вернуться туда и держать себя так, как будто ничего не случилось, и демонстрировать беспокойство по поводу смерти Маркуса, вот и все!
— Я им скажу, что заволновался из-за Стюарта, — решил Марклин.
— Да, это именно то, что ты должен им сказать. Ты волновался из-за Стюарта. Стюарту ведь нелегко пришлось.
— Может быть, они ничего и не заметили. Может быть, старшины не обратили внимания на то, что я вообще уходил.
— Ты не нашел Стюарта и теперь возвращаешься домой. Уловил? Ты должен вернуться домой.
— А потом что?
— Это зависит от них, — ответил Томми. — Но независимо от того, что происходит, мы должны оставаться там и не возбуждать подозрений. Наша позиция проста: «Что случилось? Может кто-нибудь объяснить?»
Марклин кивнул.
— Но где же Стюарт? — спросил он.
Он мельком посмотрел на Томми. Томми был так же спокоен, как там, в Гластонбери, когда Марклин падал на колени перед Стюартом, умоляя того вернуться.
— Он отправился на встречу с Юрием, только и всего. Стюарт вне подозрений, Марк. А вот тебя могут заподозрить из-за того, что ты сбежал. Соберись, старина; мы должны хорошо играть свою роль.
— И как долго?
— Откуда мне знать? — откликнулся Томми все тем же спокойным тоном. — По меньшей мере до тех пор, пока у нас не появится какая-то естественная причина к тому, чтобы снова уйти. Тогда мы вернемся в мою квартиру в Риджентс-парке и уж там все решим. Закончилась ли игра? Что мы должны будем потерять, если останемся в ордене? Что мы можем выиграть?
— Но кто же убил Антона?
Томми покачал головой. Он теперь внимательно смотрел на дорогу, как будто Марклин нуждался в штурмане. А Марклин не был уверен, что не нуждается. К счастью, он знал эту дорогу наизусть, иначе вряд ли справился бы.
— Сомневаюсь, что мы должны туда возвращаться, — сказал Марклин.
— Это просто глупо. Они же ни малейшего представления не имеют о том, что случилось на самом деле.
— Тебе-то откуда знать? — спросил Марклин. — Бог мой, им ведь мог рассказать Юрий! Томми, включи мозги! Может быть, это не слишком хороший признак: оставаться спокойным перед лицом таких событий. Стюарт поехал на встречу с Юрием, но Юрий к этому времени может уже быть в Обители!
— Ты же не думаешь, что у Стюарта не хватит ума на то, чтобы предупредить Юрия, потребовать, чтобы тот держался в стороне? Сказать ему, что в Обители существует нечто вроде заговора и Стюарт не знает, насколько широко все это расползлось?
— Думаю, у тебя хватило бы рассудка на такое, и у меня, наверное, тоже, но насчет Стюарта я не уверен.
— А что, если Юрий действительно там? Они знают о заговоре, просто они еще не знают о нас! Стюарт не стал бы рассказывать о нас Юрию, что бы ни произошло. Это ты ни о чем не думаешь. Что может сказать Юрий? Он выложит им все то, что случилось в Новом Орлеане, а если дело дойдет до документов… Знаешь, пожалуй, я начинаю жалеть о том, что уничтожил компьютерного шпиона.
— А я не жалею! — возразил Марклин. Томми уже начал раздражать его своими деловыми манерами, своим абсурдным оптимизмом.
— Ты боишься, что не сможешь это выдержать, да? — спросил Томми. — Ты боишься, что сломаешься, как Стюарт? Но, Марклин, ты должен понимать, что Стюарт провел в Таламаске всю свою жизнь. А что такое Таламаска для тебя или для меня? — Томми коротко, невыразительно засмеялся: — Эй, с нами они совершили ошибку, разве не так, братишка?
— Нет, не совершили, — возразил Марклин. — Стюарт знал, что делает, знал, что у нас хватит характера довести до конца планы, которые он сам никогда бы не осуществил. Стюарт ошибки не совершал. Ошибка была в том, что кто-то убил Антона Маркуса.
— И ни один из нас не задержался там достаточно долго, для того чтобы больше узнать о том человеке, о преступлении, о случае в целом. Ты ведь понимаешь, что для нас это удача, да?
— Конечно понимаю. Мы избавились от Маркуса, вот и все. Но что произошло в момент убийства? Элвера разговаривала с убийцей. Убийца что-то говорил об Эроне.
— А не было бы это уж настоящим чудом, если бы убийца оказался кем-то из семьи Мэйфейр? Кто-то из высших ведьм? Говорю тебе, я хочу прочитать все документы о ведьмах Мэйфейр, от корки до корки. Я хочу знать все об этих людях! Я много думал. Должен быть какой-то способ добраться до бумаг Эрона. Ты знаешь Эрона. Он все записывал. Он должен был оставить целые коробки бумаг. И они должны быть в Новом Орлеане.
— Ты слишком забегаешь вперед! Томми, Юрий может быть уже там. Стюарт может сломаться. Они могут знать все.
— В этом я серьезно сомневаюсь, — возразил Томми с видом человека, которому хочется поразмышлять о куда более важных вещах. — Марклин, поворот!
Марклин чуть не пропустил его, а когда вывернул руль, то очутился на пути другой машины, но та успела свернуть, уступая, и Марклин рванулся вперед. Через несколько секунд они были уже далеко от скоростного шоссе и ехали по загородной дороге. Марклин расслабился, только теперь осознавая, что напрягался так сильно, что у него болели челюсти оттого, что он стискивал зубы.
Томми уставился на него.
— Послушай, оставь меня в покое! — внезапно сказал Марклин, чувствуя жар в голове, за глазами, что всегда означало у него приступ ярости, хотя сам он не до конца это понимал. — Не я наша проблема, Томми. Они! Прекрати! Мы все сыграем естественно. Мы оба знаем, что делать.
Томми медленно повернул голову. Они уже въезжали в парадные ворота парка.
— Все члены ордена, должно быть, здесь. Я никогда не видел такого множества машин, — заметил Марклин.
— Нам повезет, — сказал Томми, — если они не реквизировали наши комнаты в пользу каких-нибудь глухих и слепых стариков из Рима или Амстердама.
— Надеюсь, они так и сделали. Это прекрасный повод свалить все на старую гвардию и тактично смыться.
Марклин остановил машину в нескольких ярдах от хлопотливого служителя, который показывал какой-то машине перед ними место для парковки, весьма отдаленное, по другую сторону ограды. За все годы Марклин не видел, чтобы машины ставили вплотную друг к другу за оградой территории гаража.
Он вышел и бросил ключи служителю:
— Ты припаркуешь ее, Гарри?
Он отсчитал несколько фунтовых купюр — этого было более чем достаточно, чтобы забыть обо всех нарушениях правил, и сразу пошел к парадному входу в дом.
— Какого черта ты это сделал? — спросил Томми, догоняя его. — Старайся во всем следовать правилам. Растворись в тени. Ничего не говори. Не делай ничего такого, что привлечет внимание. Разве мы не об этом договорились?
— Ты и сам слишком уж нервничаешь, — ядовито откликнулся Марклин.
Парадная дверь стояла нараспашку. Вестибюль был набит мужчинами и женщинами, наполнен сигарным дымом и буквально гремел голосами. Это было похоже на шумные поминки или антракт в театре.
Марклин остановился. Все инстинкты требовали от него не входить внутрь. А он всю жизнь доверял своим инстинктам, так же как верил в свою сообразительность.
— Идем, приятель! — процедил Томми сквозь зубы. И подтолкнул Марклина вперед.
— О, привет! — тут же воскликнул какой-то бодрый пожилой джентльмен, поворачиваясь, чтобы поздороваться с ними. — Кто вы такие?
— Послушники, — ответил Марклин. — Томми Монохан и Марклин Джордж. Новичкам разрешается присутствовать?
— Конечно, конечно! — воскликнул мужчина, отступая в сторону.
Толпа позади него слегка взволновалась, лица поворачивались к нему, но тут же с безразличным видом отворачивались. Какая-то женщина что-то шепнула какому-то мужчине по другую сторону двери, а когда ее взгляд встретился со взглядом Марклина, негромко вскрикнула от удивления и огорчения.
— Все не так, — пробормотал себе под нос Марклин.
— Вы должны быть здесь, конечно же, — продолжал бодрый мужчина. — Все молодые должны быть здесь. Когда случается нечто подобное, всех призывают домой.
— Зачем, хотел бы я знать, — тихо сказал Томми. — Никому ведь не нравился Антон.
— Заткнись, — буркнул Марклин. — Но вообще весьма примечательно то, как люди, например ты и я, реагируют на стресс, правда?
— Нет, к несчастью, ничего примечательного тут нет.
Они пробирались сквозь толпу. Незнакомые лица и справа, и слева. Люди вокруг пили вино и пиво. Марклин слышал французскую речь, итальянскую, кто-то даже говорил по-датски.
В первой же из приемных он увидел Джоан Кросс в окружении незнакомых Марклину людей, и все они о чем-то серьезно разговаривали.
Но Стюарта здесь не было.
— Видишь? — прошептал ему на ухо Томми. — Они делают то, что естественно следует после чьей-то смерти… Собрались, разговаривают, как на вечеринке. И мы должны делать то же самое. То, что выглядит естественно. Понятно?
Марклин кивнул, но ему все это ничуть не нравилось. Он разок оглянулся назад, пытаясь увидеть ту дверь, но та дверь, похоже, была закрыта, да и в любом случае ее загораживала толпа. Он не мог ничего разглядеть. При этом ему показалось удивительным обилие иностранных лиц, и он хотел что-то сказать Томми, но Томми уже куда-то отошел.
Томми болтал с Элверой, кивая в ответ на ее слова. Элвера выглядела такой же неряшливой, как всегда, и ее темные седеющие волосы были уложены в узел на затылке, а очки без оправы висели на кончике носа. С ней рядом стоял Энцо — хитрого вида итальянец. Но где, черт побери, его близнец?
Как это ужасно — провести всю жизнь в этом месте, думал Марклин. Решится ли он спросить о Стюарте? Безусловно, он не посмеет расспрашивать о Юрии, хотя, конечно, кто-то что-то знает. О звонке Юрия сообщили ему Анслинг и Перри. Боже, что делать? И где Анслинг и Перри?
К Марклину пробился еще один послушник, Галтон Пенн.
— Эй, Марк, привет. И что ты обо всем этом думаешь?
— Ну, я не знаю, что все эти люди тут обсуждают, — ответил Марклин. — Но я их и не слушал, вообще-то.
— Так давай поговорим об этом, приятель, пока они не запретили все разговоры на эту тему. Ты же знаешь орден. Никто понятия не имеет о том, что за человек убил Маркуса. Никакого понятия. Знаешь, что мы все думаем? Что есть нечто такое, что старшие не считают нужным нам сообщать.
— Например?
— Что во всем этом было нечто сверхъестественное. Элвера видела что-то такое, что привело ее в ужас. Случилось нечто очень плохое. Знаешь, Марк, мне очень жаль Маркуса и все такое, но это самое интересное событие, с тех пор как я здесь появился.
— Да, я понимаю, о чем ты… — ответил Марклин. — А ты Стюарта не видел?
— Нет, ни разу, с самого утра, когда он отказался занять должность. Ты ведь тогда здесь был?
— Н-нет. То есть да, — пробормотал Марклин. — Я просто задумался. Может, он ушел куда-то…
Галтон покачал головой.
— А ты голоден? Я очень. Идем, найдем что-нибудь пожевать.
Все могло пойти гораздо хуже. Но если с ним стали бы заговаривать только бодрые имбецилы вроде Галтона, он вполне мог со всем справиться, и даже прекрасно справиться.

Глава 16

Они были в пути уже больше часа. К этому времени почти стемнело, небо густело серебристыми облаками, а огромные просторы холмов и ярко-зеленых ферм, аккуратно вычерченных на манер лоскутного одеяла, приобрели сонный вид.
Остановились они лишь ненадолго, чтобы зайти в туалет, — в маленькой деревушке с одной-единственной улицей, с несколькими черно-белыми домиками, наполовину деревянными, и небольшим заросшим кладбищем. Зато паб здесь был более чем приветливым. В нем даже имелась обязательная для таких заведений доска для игры в дартс, и двое мужчин соревновались перед ней, а запах пива был просто великолепным.
Но вряд ли у них было время на то, чтобы выпить, решил Майкл.
Он вышел на улицу, закурил очередную сигарету и с тихим восторгом наблюдал за тем, как Эш с безупречной официальной вежливостью повел своего пленника в паб, чтобы сразу направить в туалетную комнату.
На другой стороне улицы Юрий в телефонной будке быстро говорил что-то в трубку, — видимо, он связался с Обителью. Роуан стояла рядом с ним, скрестив на груди руки, и смотрела на небо или на что-то в небе — Майкл не мог бы определить. Юрий снова был расстроен, он размахивал правой рукой, держа трубку в левой, и кивал снова и снова. Ясно было, что Роуан слушает его.
Майкл прислонился к оштукатуренной стене и глубоко затянулся. Его всегда удивляло, насколько утомительной может быть простая поездка в машине.
И даже это путешествие, при всей его болезненной тревожности, было таким же, а теперь, когда темнота опускалась на чудесные пейзажи, Майкл все сильнее хотел спать вне зависимости от того, что ждало их впереди.
Когда Эш и его пленник вышли из паба, Гордон выглядел возмущенным и отчаявшимся. Но он явно не в силах был искать помощи или просто не осмеливался на это.
Юрий повесил трубку. Настала его очередь исчезнуть в пабе. Он все еще выглядел встревоженным, едва ли не обезумевшим. Роуан внимательно наблюдала за ним во время поездки, если не была сосредоточена на Эше.
Майкл не сводил глаз с Эша, когда тот снова усаживал Гордона на заднее сиденье. И не пытался скрыть свое внимание. Это было бы слишком утомительно. Впрочем, скрывать не было необходимости. Суть его выводов сводилась к следующему: этот очень высокий человек ни в чем не казался отталкивающим, как и утверждал Юрий. Красив, да, и эффектен, но мог ли он вызвать отвращение? Майкл ничего подобного не замечал. Он видел только грациозное тело и легкие, уверенные движения, говорившие и о настороженности, и о силе. Реакции этого мужчины были потрясающими. И он продемонстрировал это, когда Стюарт Гордон снова потянулся к дверному замку, стоило им остановиться на перекрестке около получаса назад.
Черные мягкие волосы этого мужчины сильно напоминали Майклу Лэшера. Слишком шелковистые, слишком тонкие, слишком густые? Возможно. Майкл не мог бы сказать с уверенностью. Белые пряди добавляли всему облику Эша еще большую эффектность. Черты лица были слишком крупными, чтобы казаться женственными в общепринятом смысле, но при этом лицо выглядело утонченным. Длина носа, пожалуй, компенсировала очень большие и очень широко расставленные глаза. Кожа была кожей зрелого человека, она не выглядела младенчески нежной. Но подлинное обаяние этому человеку придавало сочетание глаз и голоса. Голос Эша мог убедить сделать что угодно, думал Майкл, а глаза окончательно убедили бы любого…
Эш держался с почти детской простотой, но вовсе не был беспредельно прост. А результат? Этот человек казался кем-то вроде ангела, бесконечно мудрого и терпеливого, но в то же время безусловно решительного, способного убить Стюарта Гордона именно так, как обещал.
Конечно, Майкл даже не пытался делать какие-то предположения насчет возраста этого существа. Было весьма трудно не думать о нем как о человеке, просто отличающемся от других, необъяснимо странном. Но Майкл, разумеется, знал, что человеком Эш не был. Он это видел в сотнях мелких деталей: в размере суставов его пальцев, в том, как Эш время от времени расширял глаза, как будто преисполняясь благоговения, и, наверное, в первую очередь в абсолютно безупречных губах и зубах. Такой младенчески мягкий рот не мог принадлежать мужчине с такой кожей, по крайней мере, это было весьма маловероятно, а белизна зубов могла соперничать с каким-нибудь тщательно отретушированным рекламным снимком.
Майкл ни на минуту не поверил, что это существо может быть невероятно старым и тем более, что это и есть великий святой Эшлер из легенд долины Доннелейт, древний король, обратившийся в христианство в последние дни владычества Римской империи в Британии и позволивший сжечь на костре свою супругу-язычницу Жанет.
Но он сразу поверил в мрачную историю, рассказанную ему Джулиеном. Да, вот это существо, без сомнения, было одним из многих Эшлеров — одним из могучих Талтосов из шотландской долины, существом того же самого рода, что и то, которое зарезал Майкл.
В этом у него не было ни малейших сомнений.
Майкл слишком многое испытал, чтобы сомневаться. Он не мог поверить только в то, что вот этот высокий, прекрасный человек и был тем самым старым святым Эшлером. Возможно, он просто не хотел, чтобы это было так, и по многим серьезным причинам, что имело смысл в той сложной системе координат, которую он теперь полностью принял.
«Да, — думал Майкл, — ты теперь живешь в целых сериях абсолютно новых реальностей. Может быть, именно поэтому ты принимаешь все это так спокойно. Ты видел призрака; ты слушал его; ты знаешь, что он там был. Он говорил тебе такое, чего ты никогда бы не придумал и не вообразил. И ты видел Лэшера, ты слышал его долгие мольбы о сочувствии, и это тоже было чем-то абсолютно невообразимым для тебя, чем-то таким, что было наполнено новыми сведениями и странными деталями, и ты с недоумением вспоминаешь о том, как страдал, слушая о несчастьях Лэшера, а теперь Лэшер похоронен под тем деревом… О да, не забывай, — говорил себе Майкл, — не забывай о том, как хоронил то тело, как опускал в яму голову, а потом нашел тот изумруд, поднял его и спрятал в темноте, а обезглавленное тело лежало там, на влажной земле, готовое к захоронению. Возможно, ты способен привыкнуть к чему угодно».
Майкл вдруг подумал, не это ли самое произошло и со Стюартом Гордоном. Не было сомнений в том, что Стюарт Гордон виновен, чудовищно и непростительно виновен во всем. Юрий в этом не сомневался. Но как этот человек умудрился предать собственные ценности?
Майкл был вынужден признаться себе, что всегда отличался особой восприимчивостью именно к такой вот кельтской таинственности и загадочности. Сама его любовь к Рождеству, возможно, уходила корнями в некую иррациональную тягу к ритуалам, рожденным на тех островах. А крошечные рождественские украшения, которые он с такой любовью собирал многие годы подряд, были на свой лад символами старых кельтских богов, и поклонение им налагалось на языческие тайны.
Его любовь к тем домам, что он восстанавливал, иногда подводила его так близко к той атмосфере древних тайн, старых замыслов и дремлющего знания, как только это вообще возможно в Америке.
Майкл осознал, что в каком-то смысле понимает Стюарта Гордона. И что очень скоро вид Тессы сможет полностью объяснить и жертвы Гордона, и его ужасающие ошибки.
Как бы то ни было, Майкл уже испытал столько, что теперь спокойствие для него было просто неизбежным.
«Да, — думал он, — ты прошел через все это, и все это тебя использовало и потрепало, а теперь ты стоишь здесь, возле деревенского паба в маленькой, живописной, как на открытке, деревушке, с плавно уходящей вниз мощеной улицей, и думаешь без каких-либо эмоций о том, что находишься рядом с чем-то, что не есть человек, но что так же умно, как любой человек, и скоро ты увидишь самку того же вида. И это событие столь необъятного значения, что никому на самом деле не захочется столкнуться с ним, разве что из уважения к человеку, которому предстоит умереть…»
Очень трудно больше часа ехать в машине с человеком, которому предстоит умереть.
Майкл докурил сигарету. Юрий как раз вышел из паба. Они были готовы ехать дальше.
— Ты дозвонился до Обители? — быстро спросил Майкл.
— Да, и даже не до одного человека. Я сделал четыре звонка, поговорил с четырьмя разными людьми. И если эти четверо, мои самые давние и близкие друзья, как-то во всем замешаны, то я в отчаянии.
Майкл легонько сжал плечо Юрия. И пошел следом за ним к машине.
Тут его посетила другая мысль: он совсем не обратил внимания на отношение Роуан к Талтосу. Майкл ни разу об этом не подумал за всю дорогу, даже тогда, когда глубокое, инстинктивное чувство собственника чуть не заставило его потребовать, чтобы машина остановилась и Юрий перебрался вперед, дабы он мог сесть рядом со своей женой.
Нет, он не собирался вникать в это. Он ни за что на свете не захотел бы знать, что думала или чувствовала Роуан, глядя на это странное существо. Он мог быть колдуном, исходя из его генетики, и, возможно, в связи с некими особенностями происхождения, о которых Майкл ничего не знал. Он не умел читать мысли. С самого первого момента их встречи Майкл был уверен, что Роуан, скорее всего, не пострадала бы, займись она любовью с этим странным существом, потому что теперь, когда она не могла больше иметь детей, у нее не могло бы случиться то чудовищное кровотечение, от которого погибали одна за другой жертвы Лэшера из семьи Мэйфейр.
Что до Эша… Если он и испытывал вожделение к Роуан, то благородно скрывал это, ведь он направлялся к женщине своего вида, возможно последней женщине-Талтос во всем мире.
«Кроме того, есть и более насущные темы для размышлений, — думал Майкл, садясь на пассажирское место и решительно захлопывая дверцу машины. — Неужели ты собираешься стоять и смотреть, как этот гигант убивает Стюарта Гордона? Ты ведь прекрасно знаешь, что не сможешь так поступить. Ты не можешь наблюдать, как кого-то убивают. Это невозможно. В тот единственный раз, когда такое случилось, все произошло очень быстро: просто выстрел из ружья, ты даже вздохнуть не успел… Конечно, ты и сам убил троих человек. А этот заблуждающийся ублюдок, этот безумец, который утверждает, что держит взаперти некую богиню, убил Эрона…»
Они уже выехали из деревушки, и та исчезла в сгущавшихся тенях. Каким нежным, каким ухоженным, каким домашним выглядел пейзаж… В любое другое время Майкл попросил бы остановиться, чтобы можно было немного пройтись пешком вдоль дороги.
Обернувшись, он с удивлением обнаружил, что Роуан наблюдает за ним. Она села сбоку и положила ноги на сиденье прямо позади Майкла, безусловно для того, чтобы хорошо его видеть. Конечно, ее наполовину обнаженные ноги выглядели потрясающе, но что с того? Роуан расправила юбку так, что можно было заметить лишь краешек бедра, обтянутого нейлоном.
Майкл протянул руку вдоль старой кожаной обшивки и положил левую ладонь на плечо Роуан, и она это позволила, молча посмотрев на него огромными и таинственными серыми глазами и даруя ему нечто куда более интимное, чем просто улыбка.
Майкл избегал ее все то время, пока они были в деревне, а теперь и сам не понимал, почему так делал. Почему? И, повинуясь порыву, решил сделать что-нибудь бесцеремонное и вульгарное.
Он перегнулся назад, обхватил ладонью затылок Роуан и быстро поцеловал ее, а потом откинулся на прежнее место. Роуан могла уклониться, но не сделала этого. А когда ее губы коснулись его губ, Майкл ощутил внутри резкий укол боли, и теперь эта боль начала быстро разгораться и разрастаться.
«Люблю тебя! Боже, дай любви еще один шанс!»
Майкл вдруг сообразил, что говорил совсем не с Роуан. Он говорил о ней сам с собой. Он откинулся на спинку сиденья и стал смотреть вперед, наблюдая за тем, как густеет темнота в небе и оно теряет последние капли фарфорового сияния, а потом, склонив голову набок, закрыл глаза.
Ничто не могло бы помешать Роуан безумно отдаться любви к этому существу, которое уже не могло иметь от нее чудовищных детей, — ничто, кроме ее брачных клятв и ее собственной воли.
И Майкл осознал, что он не уверен ни в той, ни в другом. Может быть, никогда уже не будет уверен.
За какие-нибудь двадцать минут остатки света в небе исчезли. Фары автомобиля прорезали тьму, и это могло бы быть любое шоссе в любой части света.
Наконец Гордон велел повернуть на следующем перекрестке направо, а потом сразу налево…
Машина повернула в лес, на дорогу, шедшую между высокими темными деревьями, — похоже, это были березы и дубы, а среди них цветущие фруктовые деревья, едва различимые в темноте. Цветы в свете фар казались розовыми.
После второго поворота они поехали по проселку. Лес стал гуще. Возможно, это были остатки древних, величественных, населенных друидами лесов, некогда покрывавших всю Англию и Шотландию, а может быть, и всю Европу, — неких лесов, которые с безжалостной уверенностью уничтожил Юрий Цезарь, чтобы богам его врагов пришлось либо убежать, либо умереть.
Луна светила вовсю. Майкл увидел небольшой мост, а потом очередной поворот, и вот они уже ехали вдоль маленького безмятежного озера. Далеко, по другую сторону воды, стояла какая-то башня — может быть, укрепление норманнов. Вид был настолько романтическим, что наверняка поэты прошлого века сошли бы с ума от красоты этого места. Может быть, они даже сами эту башню построили, и это была всего лишь одна из тех изумительных подделок, что выросли везде в период недавнего увлечения готикой, изменившего архитектуру и общий стиль по всему миру.
Но когда они обогнули озеро и подъехали к башне, Майкл рассмотрел ее более подробно. И понял, что это действительно круглая норманнская башня, довольно большая, пожалуй, в три этажа до верхних зубцов. Окна были освещены. Нижнюю часть строения загораживали деревья.
Да, это была именно она, норманнская башня. Майкл много их повидал в студенческие годы, когда бродил по туристическим тропам по всей Англии. Может быть, он даже и эту видел в какую-нибудь из суббот.
Впрочем, едва ли. Озеро, гигантское дерево слева, картина, близкая к совершенству… Теперь Майкл видел уже и основание другого, более крупного сооружения, без сомнения рассыпавшегося на отдельные камни под воздействием дождей и ветров, а потом заросшего диким плющом.
Они проехали сквозь густую рощу молодых дубов, потеряв башню из виду, а потом вынырнули из-под деревьев удивительно близко от нее. Майкл увидел две машины, припаркованные перед входом, и две крохотные электрические лампочки по обе стороны очень большой двери.
Все выглядело вполне цивилизованным, обжитым. Но каким чудом все это сохранилось, оставшись незапятнанным каким-либо заметным современным дополнением? Плющ полз по округлым камням, скрепленным известковым раствором, над простой аркой входа.
Все молчали.
Водитель наконец остановил машину на небольшой, покрытой гравием площадке.
Майкл сразу вышел и огляделся. Он увидел пышный сад в природном английском стиле, тянувшийся к озеру и к лесу. Цветы на клумбах только-только начали расцветать. Он узнал их смутные очертания, но соцветия закрылись на ночь, и кто знает, какое великолепие откроется взору, когда встанет солнце?
Будут ли они еще здесь, когда встанет солнце?
Огромная лиственница стояла между Майклом и башней, и это было безусловно одно из старейших деревьев, когда-либо виденных Майклом.
Он подошел к массивному стволу, понимая, что удаляется от своей жены. Но не смог удержаться.
Из-под огромных ветвей дерева Майкл посмотрел на фасад башни и в третьем окне увидел одинокую фигуру. Маленькая голова, узкие плечи. Женщина. Волосы то ли распущены, то ли прикрыты вуалью, он не мог разобрать.
На мгновение картина захватила его: сонные облака, яркий свет луны, сама башня во всем своем примитивном величии…
Майкл слышал скрип гравия под ногами своих спутников, но не сделал ни шага, даже не шелохнулся. Ему хотелось просто стоять здесь, смотреть на это безмятежное озеро справа, на воду, ничем не потревоженную, обрамленную теперь нежными фруктовыми деревьями с бледными трепещущими цветками. Японская слива, скорее всего, то самое дерево, которое растет по всему Беркли, в Калифорнии, и весной пышно цветет, иногда окрашивая целые небольшие улицы в розовые тона.
Ему хотелось запомнить все это. Ему хотелось никогда это не забывать. Может быть, он все еще испытывал слабость после перелета, может быть, он даже вполне предсказуемо сходил с ума, как Юрий. Майкл этого не знал. Но вот эта картина была чем-то таким, что стоило всего их приключения, всех его ужасов и разоблачений, — высокая башня и, пожалуй, принцесса в ней…
Водитель выключил фары. Все остальные уже шли мимо Майкла. Роуан остановилась рядом. Он еще раз посмотрел на озеро, потом на огромную фигуру Эша, шагавшего впереди. Рука Эша все так же держала Стюарта Гордона, а Стюарт Гордон шел так, словно готов был в любую минуту рухнуть без чувств. Когда этот пожилой седовласый человек очутился на освещенном пространстве перед входом, вены на его шее выглядели прискорбно уязвимыми.
Да, безусловно, это был главный момент, подумал Майкл, и догадка поразила его, будто удар боксерской перчаткой… В этой башне жила женщина-Талтос. Как Рапунцель. А Эш намеревался убить человека, который вел его к двери…
Может быть, воспоминания об этом моменте — эти картины, эту слегка прохладную ночь — только и сохранит в памяти Майкл. Да, такая возможность была вполне реальной.
Эш неторопливым, но решительным жестом забрал у Стюарта Гордона ключ и вставил его в скважину большого железного замка. Дверь открылась с современной легкостью, и они вошли в нижний холл, согретый электрообогревателями и уставленный крупной, удобной мебелью в стиле Нового Ренессанса, с толстыми, но покрытыми великолепной резьбой ножками-лапами и гобеленовой обивкой, откровенно старой, поношенной, но все еще удивительно нарядной.
На стенах висели средневековые картины, и многие из них поблескивали вечной, подлинной темперой на яйце. Тут же стояли покрытые пылью рыцарские доспехи. Многие другие сокровища были расставлены тут и там с роскошной небрежностью. Это была берлога поэта, убежище человека, живущего прошлым Англии и, возможно, трагически чуждого настоящему.
Слева в комнату спускалась лестница, следовавшая изгибу стены. На нее падал свет из комнат наверху.
Эш отпустил Стюарта Гордона. И подошел к лестнице. Он положил ладонь правой руки на грубые перила и начал подниматься по ступеням.
Роуан тут же поспешила за ним.
Стюарт Гордон, похоже, не сразу понял, что свободен.
— Не обижайте ее! — внезапно закричал он яростно, как будто только это и пришло ему на ум. — Не трогайте ее без ее согласия! — умоляюще продолжил он. Вопль истощенного старика казался последним всплеском его мужской силы. — Вы сделаете ей больно…
Эш остановился, задумчиво оглянулся на Гордона и продолжил подъем.
Все поспешили за ним. Даже Гордон наконец будто очнулся и, бесцеремонно проскочив мимо Майкла и оттолкнув Юрия, догнал Эша наверху лестницы и исчез из виду.
И вот все оказались наверху, в другой большой комнате, такой же простой, как и нижняя. Ее стены были стенами самой башни, и только два небольших помещения были отделены от общего пространства искусно построенными перегородками из старого дерева и даже снабжены потолками. Возможно, это были ванная комната и туалет. Майкл не мог угадать. Оставшееся пространство было обставлено мягкими диванами и продавленными старыми стульями. Еще здесь были лампы на ножках, с пергаментными абажурами, создававшие четкие островки света в полутьме. Но центр комнаты был идеально пуст. И одинокая железная люстра, в которой горели стоявшие кружком оплывающие свечи, освещала полированный пол под ней.
Майкл не сразу заметил, что в комнате присутствует отчасти скрытая фигура. А Юрий уже не сводил с нее взгляда.
По другую сторону круга, на дальнем конце диаметра, так сказать, сидела на табурете очень высокая женщина, занятая ткачеством. Маленькая лампа с изогнутой стойкой освещала ее руки, но не лицо. И еще был виден небольшой участок ткани. Майкл отметил, что ткань эта весьма сложна и полна приглушенных тонов.
Эш застыл на месте, глядя на женщину. Она посмотрела на него. Это была та самая женщина с длинными волосами, которую Майкл видел в окне.
Все остальные замерли.
Гордон ринулся к женщине:
— Тесса! Тесса, милая, я здесь… — Его голос звучал так, словно он пребывал в некой собственной реальности, забыв обо всех.
Женщина встала, возвысившись над хрупкой фигурой Гордона, обнявшего ее. Она испустила нежный тихий вздох, ее руки поднялись, чтобы коснуться худых плеч Гордона. Несмотря на рост, она была такой тонкой, что из них двоих казалась более слабой. А Гордон, продолжая обнимать Тессу, вывел ее на освещенное пространство в центре комнаты.
В лице Роуан появилось нечто мрачное. Юрий был откровенно захвачен зрелищем. А выражение лица Эша было непонятным. Он просто наблюдал за тем, как женщина подходит все ближе и ближе, останавливается под люстрой и свет падает на ее макушку и на лоб…
Возможно, именно из-за ее пола рост женщины казался воистину исполинским.
Лицо у нее было идеально круглым, цветущим, в чем-то похожим на лицо Эша, но не так строго очерченным. Губы нежные и маленькие, а глаза, хотя и большие, смотрели с робостью и не удивляли каким-то необычным цветом: голубые, добрые, с густыми ресницами, как и у Эша. Густая грива белых волос окутывала ее почти волшебным образом. Но они казались неподвижными и мягкими, скорее облако, чем грива, пожалуй, и были такими тонкими, что свет пронизывал их насквозь.
Рукава фиолетового платья Тессы, собранного прекрасными мелкими складками прямо под грудью, были невероятно старомодными: присборенные наверху, они свободно падали к манжетам, туго охватывающим запястья.
Майклу снова пришла в голову смутная мысль о Рапунцель — скорее, мысль о тех романтических стихах, что приходилось ему читать, о сказочных королевах и принцессах, обладавших неоспоримой силой. Когда женщина подходила к Эшу, Майкл невольно заметил, что кожа у нее настолько бледная, что кажется почти белой. Принцесса-лебедь, вот кем она казалась. Ее щеки были четко обрисованы, губы слегка блестели, а ресницы живо трепетали вокруг сияющих голубых глаз.
Она слегка нахмурилась, отчего на лбу возникла единственная складочка, и стала похожа на ребенка, готового заплакать.
— Талтос, — прошептала она.
Но это было сказано без малейшей тревоги. На самом деле женщина выглядела почти печальной.
Юрий коротко, судорожно вздохнул.
Гордон преобразился от изумления, как будто ничто не подготовило его к возможности такой встречи. Он даже на мгновение стал выглядеть почти молодым, а глаза его запылали от любви и восторга.
— Это и есть ваша женщина? — мягко спросил Эш. Он смотрел на Тессу, даже слегка улыбался, но не сделал шага вперед и не коснулся ее протянутой руки. — Это и есть та женщина, из-за которой ты убил Эрона Лайтнера, из-за которой ты пытался убить Юрия, женщина, к которой ты хотел привести мужчину любой ценой? — медленно проговорил он.
— Что ты такое говоришь? — со страхом в голосе произнес Гордон. — Если ты посмеешь причинить ей зло хоть словом, хоть делом, я убью тебя!
— Не думаю, — возразил Эш и обратился к женщине: — Милая, ты меня понимаешь?
— Да, — ответила она негромко звенящим, как колокольчик, голосом. Потом пожала плечами и вскинула руки, почти как какая-нибудь впавшая в экстаз святая. — Талтос… — повторила она и коротко, печально кивнула, потом снова нахмурилась с почти сонным огорчением.
Могла ли стать обреченная на смерть Эмалет такой же прекрасной и женственной?
Майкл вдруг потрясенно вспомнил, увидел лицо Эмалет, исказившееся, когда в него ударили пули, увидел тело, опрокинувшееся назад… Может быть, поэтому Роуан теперь плакала. Или она просто устала и гадала, что будет дальше, глядя повлажневшими глазами, как Эш смотрит сверху вниз на женщину, а женщина снизу вверх смотрит на Эша… Что все это значило для нее?
— Прекрасная Тесса, — сказал Эш, слегка вскинув брови.
— В чем дело? — спросил Гордон. — Что-то не так… с вами обоими! Скажите, что не так? — Он шагнул было к ним, но остановился, явно не желая встревать между ними. Его голос стал низким и полным боли. Это был голос оратора или человека, умеющего повлиять на слушателей. — Ох, отец небесный, я совсем не такое себе представлял… не думал, что вы встретитесь здесь, в этом месте, да еще и на глазах тех, кто не может по-настоящему уловить смысл происходящего…
Но он был сейчас слишком переполнен эмоциями, чтобы управлять своими словами или поступками. Его жесты перестали быть нервными. Теперь они стали трагичными.
Эш стоял, как и прежде, спокойно улыбаясь Тессе, а потом кивнул с удовольствием, когда наконец ее маленький рот приоткрылся в ответной улыбке, а щеки при этом стали чуть более пухлыми.
— Ты очень красива, — прошептал Эш, а потом поднес руку к губам, поцеловал собственные пальцы и мягко прижал их к щеке Тессы.
Она вздохнула, вытягивая длинную шею и заставляя длинные волосы качнуться вдоль спины, а потом потянулась к Эшу, и он осторожно обнял ее. Он ее поцеловал, но в этом поцелуе не было страсти. Майкл без труда это понял.
Гордон втиснулся между ними, левой рукой обхватил Тессу за талию и мягко оттащил назад:
— Не здесь, умоляю! Ох, прошу, только не так, как будто здесь обычный бордель! — Он отпустил Тессу и шагнул к Эшу, молитвенно сложив руки и глядя теперь без страха: для него предстоящее явно было важнее собственной жизни. — Где полагается жениться Талтосам? — почтительно спросил он голосом низким и просящим. — Где для вас самое святое место в Англии? Может, там, где через вершину холма проходит тропа Святого Михаила, а разрушенная башня древней церкви Святого Михаила по-прежнему стоит на страже?
Эш почти печально окинул взглядом Гордона, едва слушая продолжение страстной речи.
— Позвольте мне отвезти вас туда, вас обоих, позвольте мне увидеть бракосочетание Талтосов на вершине Гластонбери! — Голос Гордона упал, слова текли ровно, почти медленно. — Если я увижу это, если я увижу чудо рождения там, в священных холмах, в том месте, где сам Христос ступил на землю Англии… где древние боги пали, а новые родились, где была пролита кровь ради защиты святынь, если я увижу рождение отпрыска, взрослого и тянущегося к родителям, чтобы обнять их, то не имеет значения, буду ли я жить или умру.
Его руки поднялись, словно он поддерживал некую священную идею, а голос утратил всю нервозность, и взгляд стал ясным, почти мягким.
Юрий наблюдал за ним с откровенным подозрением.
Эш являл собой воплощенное терпение, но в глубине его глаз и даже в его улыбке Майкл впервые заметил куда более глубокие чувства.
— Тогда, — продолжал Гордон, — я увидел бы то, для чего был рожден. Я стал бы свидетелем чуда, которое воспевают поэты и о котором мечтают старики. Чудо столь же великое, как все те чудеса, о которых я узнал с тех пор, как научился читать, а мои уши стали слышать сказки, что мне рассказывали, и мой язык обрел способность произносить слова, что выражают сильнейшие желания моего сердца. Даруйте мне эти последние драгоценные моменты и время, чтобы добраться туда. Это недалеко. Отсюда не больше четверти часа… всего несколько минут для всех нас. И на вершине Гластонбери я передам ее вам, как отец отдал бы дочь, мою драгоценность, мою возлюбленную Тессу, чтобы вы сделали то, чего оба желаете.
Гордон умолк, глядя на Эша все еще с отчаянием и глубокой печалью, как будто за его словами скрывалось полное примирение с собственной смертью.
Он не обратил внимания на открытое, хотя и молчаливое презрение Юрия.
Майкл был буквально зачарован преображением старика, его абсолютной убежденностью.
— Гластонбери, — качая головой, прошептал Стюарт. — Умоляю вас. Не здесь. Не здесь, — шепотом повторил он и умолк.
В лице Эша ничего не изменилось. Но потом, очень мягко, как будто доверяя ужасную тайну нежному сердцу — сердцу, к которому он испытывал сострадание, он сказал:
— Не может быть союза, не может быть отпрыска. — Он сделал паузу. — Она стара, ваше драгоценное сокровище. Она бесплодна. Ее источник иссяк.
— Стара! — Стюарт отшатнулся, пораженный, не верящий. — Стара! — прошептал он. — Эй, да ты сумасшедший! Как ты можешь такое говорить?
Он беспомощно повернулся к Тессе, которая наблюдала за ним без боли или разочарования.
— Ты сумасшедший, — повторил Стюарт, повышая голос. — Посмотри на нее! Посмотри на ее лицо, на ее тело! Она великолепна! Я привел тебя к супруге такой красоты, что ты должен упасть на колени и благодарить меня!
Внезапно он умолк, все еще не веря, но уже медленно осознавая крушение.
— Лицо у нее будет таким же, пожалуй, и в тот день, когда она умрет, — сказал Эш со своей обычной мягкостью. — Я никогда не видел, чтобы у Талтосов менялись лица. Но у нее белые волосы, и среди них нет ни единой живой пряди. От нее не исходит запаха. Спроси ее сам. Люди пользовались ею снова и снова. Или, возможно, она бродит по свету даже дольше, чем я. Утроба в ней умерла. Источник пересох.
Гордон уже не протестовал. Он прижал ладони к губам, пытаясь ослабить боль.
Женщина смотрела на него с легким, очень легким удивлением. Она шагнула вперед и осторожно обняла длинной рукой дрожащего Стюарта, но заговорила, обращаясь только к Эшу:
— Ты осуждаешь меня за то, что люди сделали со мной, что они пользовались мной в каждой деревне и в каждом городе, куда я приходила, что за многие годы они заставляли мою кровь вытекать снова и снова, пока ее совсем не осталось?
— Нет, я тебя не осуждаю, — горячо откликнулся Эш с нескрываемым беспокойством. — Нет, я не осуждаю тебя, Тесса! Ни в коем случае!
— Ах! — Она снова улыбнулась, легко, почти ослепительно, как будто его ответ был для нее причиной стать невероятно счастливой.
Вдруг Тесса посмотрела на Майкла, а потом перевела взгляд на фигуру Роуан, стоявшую в тени рядом с входом. На ее лице отразились страстное стремление и нежность.
— Здесь я укрыта от всех тех ужасов, — заговорила она. — Стюарт любит меня платонически. Это мое убежище. — Она протянула руки к Эшу и поманила его к центру комнаты. — Не хочешь побыть со мной, поговорить со мной? Не хочешь потанцевать со мной? Я слышу музыку, когда смотрю в твои глаза. — Она притянула Эша ближе к себе и сказала с глубоким, искренним чувством: — Я так рада, что ты пришел…
И только теперь она посмотрела на Гордона, отошедшего в сторону. Он сильно хмурился, все еще прижимая пальцы к губам, и пятился назад, пока не добрался до тяжелого старого деревянного кресла. Гордон опустился на него, оперся головой о жесткие планки, из которых была сделана спинка, и устало склонил ее набок. Воодушевление покинуло его. Похоже было, что его покидает сама жизнь.
— Потанцуй со мной, — попросила Тесса. — И все вы. Разве вам не хочется танцевать?
Она развела в стороны руки и, откинув голову назад, встряхнула седыми волосами, которые и в самом деле казались безжизненными, как у очень старого человека.
Тесса кружилась и кружилась, пока длинная фиолетовая юбка не взлетела вокруг нее, образовав колокол. Тесса продолжала кружиться на цыпочках.
Майкл был не в силах отвести взгляд от ее мягких плавных движений, от того, как она описывала круг, сначала выставляя вперед правую ногу, потом подводя к ней левую, как в неком ритуальном танце.
Что до Гордона, на него и смотреть было больно: это разочарование явно было для него куда важнее самой жизни. И в самом деле, ему как будто уже нанесли смертельный удар.
Эш тоже смотрел на Тессу — восхищенно, возможно, с нежностью, определенно с тревогой, а может быть, даже с жалостью.
— Вы лжете, — сказал наконец Стюарт. Но это было лишь отчаянное, надломленное бормотание. — Вы придумали чудовищную и гнусную ложь.
Эш не потрудился ему ответить. Он улыбнулся и кивнул Тессе.
— Стюарт, моя музыка… Пожалуйста, сыграй мою музыку. Сыграй мою музыку для… для Эша!
Она одарила Эша низким поклоном и еще одной улыбкой. Он тоже поклонился и протянул ей руки.
Гордон в кресле был не способен двинуться с места.
— Это неправда… — еще раз пробормотал он, хотя и сам уже не верил своим словам.
Тесса начала напевать какую-то мелодию, снова повернувшись вокруг себя.
— Сыграй музыку, Стюарт, сыграй ее!
— Я найду, — негромко откликнулся Майкл.
Он огляделся, отчаянно надеясь на то, что речь шла не о каком-то инструменте вроде арфы или скрипки, вообще о чем-то таком, что требовало исполнителя, потому что, если бы это оказалось так, он бы с делом не справился.
Он чувствовал себя разбитым, не в силах испытывать то огромное облегчение, которое ему следовало бы испытать. Ему было невероятно грустно. На какое-то мгновение его взгляд остановился на Роуан. Она тоже, казалось, потерялась в печали, закуталась в нее, и ее глаза следили за танцующей фигурой, теперь уже отчетливо напевавшей мелодию, которую Майкл знал и любил.
Наконец Майкл нашел аппаратуру — современную стереоустановку, выглядевшую почти мистически технологичной, с сотнями крошечных цифровых экранчиков и кнопок. Провода от нее ползли во всех направлениях к динамикам, подвешенным на равных расстояниях вдоль стены.
Майкл наклонился, пытаясь прочитать название диска в проигрывателе.
— Это как раз то, чего она хочет, — сказал Стюарт, продолжая смотреть на женщину. — Просто включите. Она постоянно это слушает. Это и есть ее музыка.
— Потанцуй с нами, — попросила Тесса. — Разве тебе не хочется потанцевать с нами?
Она шагнула к Эшу, и на этот раз тот не смог устоять. Он взял Тессу за руки, потом обнял, как мужчина обнимает женщину в вальсе, в современной интимной позе.
Майкл нажал на кнопку.
Мелодия началась с низких, пульсирующих басовых нот, медленно поплывших из многочисленных динамиков; потом вступили трубы, ровно и жарко, перекрывая слабый голос клавесина, подхватывая ту же мелодическую нить и забирая первенство, за ними следовали струнные.
Эш повел свою партнершу грациозными широкими па по плавному кругу.
Это был Канон Пахельбеля. Майкл сразу его узнал, но исполнялось произведение так, как он никогда не слышал: в искусной аранжировке, с полным звучанием духовых, что, наверное, и задумывал композитор.
Могло ли вообще существовать нечто более грустное, чем это сочинение, что-либо более далекое от романтики? Мелодия нарастала, выходя за пределы стиля барокко, трубы, струнные, клавесин теперь пели собственные партии с душераздирающей яркостью, и от этого музыка казалась одновременно и вечной, и исходящей из глубины души.
Она несла танцующих, их головы мягко склонялись, их широкие движения были изящными и медленными и безупречно следовали инструментам. Эш теперь улыбался так же открыто и просто, как Тесса. А когда ритм ускорился, когда трубы начали выводить трели с идеальной осторожностью, когда волшебным образом в композицию вплелись голоса, их танец становился все быстрее и быстрее, и Эш почти играючи поворачивал Тессу все более и более дерзко. Ее юбка развевалась, маленькие ноги двигались с бесконечной грацией, каблуки негромко постукивали по деревянному полу, на лице сияла улыбка.
Потом к звучанию добавился еще один звук, и постепенно до Майкла дошло, что это голос Эша; Эш пел. Слов не было: он просто гудел с открытым ртом. Тесса тут же поддержала его, и их безупречные голоса взлетели над темной страстью труб, без усилий следуя крещендо, и теперь, когда ритм ускорился, танцоры, выпрямив спины, почти смеялись, испытывая, казалось, чистое блаженство.
Роуан наблюдала за высоким царственным мужчиной и гибкой, грациозной сказочной королевой, и за стариком, так вцепившимся в подлокотники кресла, как будто его силы подходили к концу, и глаза ее наполнялись слезами.
Юрий словно окончательно утратил власть над собой, его как будто что-то разрывало изнутри. Он прислонился к стене, застыл и лишь взглядом следил за танцующими.
Взгляд Эша был теперь игривым, но обожающим, он покачивал головой и склонялся более свободно, а двигался еще быстрее, чем прежде.
Они танцевали и танцевали, кружа по краю освещенного пространства, то ныряя в тень, то выходя из нее, словно исполняя серенаду друг для друга. Выражение лица Тессы было восторженным, как у маленькой девочки, дождавшейся исполнения своего самого великого желания.
Майклу казалось, что им — Роуан, Юрию и ему самому — следовало бы удалиться и оставить наедине трогательную и нежную пару. Может быть, только в объятии они могли по-настоящему познать друг друга. А они как будто совсем забыли о зрителях и о том, что ждало их впереди.
Но он не мог уйти. Никто не двинулся с места, а танец все продолжался и продолжался, пока наконец ритм не замедлился, пока инструменты не зазвучали тише, предупреждая, что вскоре им придется умолкнуть, и ведущая линия канона в последний раз слилась с голосом, звучавшим в полную силу, а потом смягчилась, отодвинулась вдаль, и вперед выступила труба, чтобы издать финальную грустную ноту…
И наступила тишина.
Пара остановилась точно в центре комнаты, и свет лился на их лица и на их мерцающие волосы.
Майкл прислонился к стене, не в силах сдвинуться с места, и просто смотрел на них.
Подобная музыка задевает до глубины души. Она выводит на свет ваши разочарования и вашу пустоту. Она говорит: «Жизнь может быть вот такой. Помни об этом».
Тишина.
Эш поднял руки волшебной королевы и внимательным взглядом обвел остальных. Потом он поцеловал ладони Тессы и отпустил их. А она стояла, пристально глядя на него, как будто влюбленная, но, может быть, не в него, а в музыку, в танец, в свет, во все вокруг…
Эш отвел ее к ткацкому станку, мягко заставил сесть на табурет, а потом повернул ее голову так, чтобы глаза Тессы вернулись к прежнему занятию. Она тут же внимательно всмотрелась в ткань, как будто забыв о присутствии Эша; пальцы потянулись к нитям и сразу же принялись за работу.
Эш отошел, стараясь не издавать ни звука, а потом повернулся и посмотрел на Стюарта Гордона.
Ни мольбы, ни протеста не прозвучало из уст старика, завалившегося набок в кресле; его глаза медленно скользнули от Эша к Тессе, потом снова к Эшу.
Наверное, настал тот самый чудовищный момент. Майкл этого не знал. Но должна же была прозвучать какая-то история, какое-то длинное объяснение, какое-то отчаянное повествование должно было предшествовать… Гордон должен был попытаться. Кто-нибудь должен был попытаться. Что-то должно было случиться, чтобы спасти это отчаявшееся человеческое существо хотя бы потому, что это был именно человек, и что-то должно было предотвратить предстоящую казнь…
— Мне нужны имена остальных, — произнес Эш в своей обычной мягкой манере. — Я хочу знать, кто твои пособники внутри ордена и вне его.
Стюарт ответил не сразу. Он не шевельнулся, не отвел взгляда от Эша.
— Нет, — сказал он наконец. — Их имена я тебе не назову.
И это прозвучало с твердостью, какой Майкл никогда не слышал. Этот человек, охваченный болью, явно не поддался бы никаким убеждениям.
Эш спокойно направился к Гордону.
— Подожди, — сказал Майкл. — Пожалуйста, Эш, подожди.
Эш остановился и вежливо посмотрел на Майкла.
— В чем дело, Майкл? — спросил он так, как будто и не желал этого знать.
— Эш, пусть он расскажет нам все, что знает, — попросил Майкл. — Пусть расскажет всю историю!

Глава 17

Все изменилось. Все стало легче. Она лежала в руках Морриган, а Морриган лежала в ее руках, и…
Был вечер, когда она открыла глаза.
Что за потрясающий сон ей приснился! С ней как будто были Гиффорд, Алисия и Старуха Эвелин, и не было смерти, не было страданий. Все они были вместе, даже танцевали, да, танцевали в хороводе.
Мона так хорошо себя чувствовала! Пусть сон забудется — ощущение все равно останется с ней. Небо было любимого цвета Майкла — фиолетового.
И еще рядом с ней стояла Мэри-Джейн и выглядела чертовски хорошенькой с ее льняными волосами.
— Ты Алиса в Стране чудес, — сообщила Мона. — Вот кто ты такая. Я буду звать тебя Алисой.
«Все будет идеально, обещаю тебе».
— Я приготовила ужин, — сказала Мэри-Джейн. — Я велела Эухении взять выходной, надеялась, ты не станешь возражать, а когда увидела кладовую, просто с ума сошла!
— Конечно, я не возражаю, — ответила Мона. — Помоги мне встать. Ты настоящая кузина!
Она поднялась с постели посвежевшей, чувствуя себя такой же легкой и свободной, как дитя, что барахталось у нее внутри, дитя с длинными рыжими волосами, купавшееся в околоплодных водах, словно крошечная резиновая куколка с малюсенькими коленками…
— Я сварила ямс, рис, запекла устриц в сыре и зажарила цыпленка со сливочным маслом и эстрагоном.
— Где это ты научилась так готовить? — спросила Мона. И тут же остановилась и обняла Мэри-Джейн. — Нет никого, кто был бы похож на нас, да? Ты ведь узнаешь свою кровь, правда?
Мэри-Джейн просияла улыбкой:
— Да, и это прекрасно! Я тебя люблю, Мона Мэйфейр!
— Ох, как приятно это слышать! — ответила Мона.
Они подошли к дверям кухни, и Мона заглянула внутрь:
— Боже, да ты приготовила гигантский ужин!
— Тебе лучше поверить в это, — горделиво произнесла Мэри-Джейн, снова демонстрируя безупречные белые зубы. — Я умела готовить уже в шесть лет. Моя мама тогда жила с одним шеф-поваром. Ты это знаешь? А потом, позже, я работала в одном модном ресторане в Джексоне, штат Миссисипи. Джексон — столица штата, помнишь? Это было такое место, где обедали сенаторы. А я им говорила, мол, если хотите, чтобы я здесь работала, разрешите мне наблюдать, как повар готовит всякие блюда, дайте мне научиться, чему смогу. Что хочешь выпить?
— Молока. Я просто умираю по нему, — призналась Мона. — Подожди, не спеши внутрь. Смотри, сейчас самое волшебное время сумерек. Любимое время Майкла.
Если бы она только могла вспомнить, кто именно был с ней во сне… Лишь ощущение любви не ушло, бесконечно утешающей любви.
На мгновение она ужасно обеспокоилась за Роуан и Майкла. Как они смогут разгадать тайну убийства Эрона? Впрочем, вместе они, пожалуй, смогут защитить друг друга, если будут по-настоящему действовать вместе. А Юрий… Ну, Юрию никогда не было суждено соединиться с ней. Все это поймут, когда придет время.
Цветы начали светиться. Как будто весь сад запел. Мона прислонилась к дверному косяку, подпевая цветам, мурлыча, как будто мелодия возникала из какого-то глубочайшего уголка памяти, где хранятся самые прекрасные и нежные воспоминания, никогда не угасающие, а всего лишь надежно припрятанные. Мона ощутила в воздухе приятный запах… А, это оливковые деревья!
— Милая, давай уже поедим, — сказала Мэри-Джейн.
— Очень хорошо, очень хорошо! — Мона вздохнула, раскинула руки и попрощалась с вечером, а потом вошла в дом.
Она не спеша дошла до кухни, как будто в неком сладостном трансе, и села к обильному столу, накрытому для них Мэри-Джейн. Мэри-Джейн достала фарфоровый сервиз «Королева Антуанетта», самый изящный из всех, с волнистыми позолоченными краями тарелок и блюдец. Умница, до чего же замечательная умница! Сумела чисто интуитивно отыскать лучший фарфор. Перед такой кузиной открывается целое море возможностей. Но при этом она ведь такая авантюристка! И как наивно поступил Райен, когда привез ее сюда и оставил их двоих наедине!
— Никогда не видела такого фарфора, — с восторгом сказала Мэри-Джейн. — Он как будто сделан из накрахмаленной ткани. Как это у них получается?
Мэри-Джейн как раз вернулась к столу с картонкой молока и коробкой шоколадного порошка.
— Только не сыпь мне в молоко эту отраву! — заявила Мона, хватая коробку, открывая ее и наполняя свой стакан.
— Я имела в виду, как умудряются сделать такой фарфор, что он не плоский, не понимаю… Разве что он мягкий, как тесто, пока его не запекут, но даже и так…
— Не имею ни малейшего представления, — ответила Мона. — Но мне всегда безумно нравился этот рисунок. Хотя в столовой он не так хорошо выглядит. Его затмевают стенные росписи. А вот на кухонном столе он выглядит прекрасно. И как ты умно сделала, что нашла эти столовые салфетки из баттенбергских кружев! Я опять умираю от голода, а мы ведь недавно обедали. Это все великолепно! Давай начнем объедаться!
— Мы еще не обедали, ты вообще ничего не ела, — возразила Мэри-Джейн. — Я до смерти боялась, что ты будешь меня ругать за то, что я взяла все это, но потом подумала: «Если Мона Мэйфейр будет возражать, я быстренько верну все на прежнее место».
— Милая, пока что весь дом принадлежит нам! — победоносно воскликнула Мона.
Боже, каким вкусным было молоко! Мона даже пролила его на стол, но оно ведь было таким вкусным, таким вкусным, таким вкусным…
«Выпей еще».
— Я пью, пью, — сказала она вслух.
— Ты это мне говоришь? — спросила Мэри-Джейн, садясь рядом с Моной.
Все большие блюда на столе были наполнены вкуснейшими и прекраснейшими вещами.
Мона нагрузила на свою тарелку горячего риса. Можно забыть о подливках. Рис прекрасен. Мона начала есть, не дожидаясь, пока Мэри-Джейн положит что-нибудь себе, но Мэри-Джейн была слишком занята, ложку за ложкой засыпая в свое молоко шоколадную пыль.
— Надеюсь, ты не против? Я обожаю шоколад. Вообще не могу долго прожить без шоколада. Я когда-то делала даже шоколадные сэндвичи, представляешь?! Знаешь, как это делается? Берешь пару батончиков «Херши» и закладываешь в белый хлеб, а еще добавляешь ломтики бананов и сахар. Говорю тебе, это безумно вкусно!
— Ох, я понимаю, я бы, наверное, тоже так думала, если бы не была беременна. Я один раз слопала целую коробку вишен в шоколаде.
Мона с аппетитом поедала рис. Никакой шоколад не мог с ним сравниться. Вишни в шоколаде сразу умерли как идея. А теперь еще кое-что чудесное. Белый хлеб. Он тоже выглядел отлично.
— Знаешь, я думаю, мне необходимы сложные углеводы, — заявила она. — Так мне подсказывает моя малышка.
«Что это? Смех? Или детка поет?»
Никаких проблем. Все было так просто, так естественно; Мона ощущала себя в гармонии со всем миром, и было бы совсем нетрудно привести в такую же гармонию Майкла и Роуан. Мона откинулась назад. Ее не отпускало некое видение: видение неба, усыпанного всеми звездами. Оно изгибалось куполом над головой, черное, чистое и холодное. И все люди пели, и звезды были волшебными, просто волшебными.
— Что это ты напеваешь? — спросила Мэри-Джейн.
— Тсс… слышишь?
В дом только что вошел Райен. Мона слышала его голос в столовой. Он разговаривал с Эухенией. Как замечательно увидеть Райена! Но он ведь наверняка явился для того, чтобы увезти отсюда Мэри-Джейн…
Как только Райен вошел в кухню и Мона увидела его усталое лицо, она преисполнилась жалостью к нему. Он все еще был в унылом похоронном костюме. Ему бы надеть костюм из легкой льняной индийской ткани, как это делают все мужчины в такое время года. Мона обожала мужчин в легких полосатых костюмах летом и обожала тех пожилых, которые продолжали носить соломенные шляпы.
— Райен, присоединяйся к нам! — пригласила она, прожевывая очередную огромную порцию риса. — Мэри-Джейн приготовила целый пир.
— Вы садитесь вот здесь, — предложила Мэри-Джейн, вскакивая. — А я вам поставлю тарелку, кузен Райен.
— Нет, милая, не могу, — ответил Райен, с безупречной вежливостью обращаясь с Мэри-Джейн, поскольку она была его кузиной из провинции. — Я спешу. Но все равно спасибо.
— Райен всегда спешит, — сказала Мона. — Райен, прежде чем ты уйдешь, прогуляйся по саду. Там прекрасно! Посмотри на небо, послушай птиц. А если ты еще не нюхал цветущие оливы, то самое время это сделать!
— Мона, ты же лопнешь от этого риса! Неужели это все из-за беременности?
Мона постаралась не подавиться от смеха.
— Райен, сядь, выпей вина, — предложила она. — А где Эухения? Эухения! У нас есть вино?
— Нет, мне не до вина, Мона, спасибо.
Райен махнул рукой, прогоняя Эухению, которая на мгновение появилась в дверях — скрюченная, злая, недовольная — и тут же исчезла.
Несмотря на явную раздраженность, Райен выглядел крайне привлекательно: человек, которого как следует отполировали. Мона снова засмеялась. Пора глотнуть еще молока, нет, лучше выпить весь стакан. Рис и молоко. Нечего удивляться, что жители Техаса всегда едят это вместе.
— Кузен Райен, есть же у вас секундочка, — сказала Мэри-Джейн. — Позвольте положить вам что-нибудь на тарелку.
— Нет, Мэри-Джейн, спасибо. Мона, я должен кое-что тебе сказать.
— Прямо сейчас, за ужином? Ох, ладно, валяй. И насколько это плохо? — Мона налила себе еще молока из картонки, пролив немного на стеклянный стол. — После всего, что уже случилось? Знаешь, я думаю, проблема этой семьи в ее нерушимом консерватизме. Интересно, не слишком ли это? Что ты думаешь?
— Мисс Поросенок, — строго произнес Райен, — я с тобой разговариваю!
Мона расхохоталась. Мэри-Джейн тоже.
— Думаю, я неплохо справилась с ролью повара, — заявила Мэри-Джейн. — А в рис я только и положила что сливочное масло и чеснок.
— Так это масло! — провозгласила Мона, тыча пальцем в Мэри-Джейн. — Масло! Вот в чем секрет: везде клади масло!
Она взяла ломоть белого хлеба и зачерпнула им кусок таявшего на блюдце масла.
Райен посмотрел на свои часы, что означало: он не может задержаться здесь больше чем на четыре минуты. И слава богу, он ни слова не сказал о том, что собирается забрать Мэри-Джейн.
— Так в чем дело, парниша? — спросила Мона. — Давай, ошарашь меня! Я выдержу.
— Не уверен, — негромко откликнулся Райен.
Это вызвало новый взрыв смеха. А может быть, дело было в смущенном выражении лица Райена. Мэри-Джейн безудержно хихикала. Она стояла рядом с Райеном, зажимая рот ладонью.
— Мона, я ухожу, — сказал он. — Но там, в хозяйской спальне, несколько коробок с бумагами. Это то, что было нужно Роуан: записи, привезенные из ее последней квартиры в Хьюстоне.
Он бросил многозначительный взгляд на Мэри-Джейн, как бы говоря: «Ей об этом знать не полагается».
— Ах да, записи, — откликнулась Мона. — Я слышала, как вы о них говорили в последний вечер. Знаешь, Райен, я слышала забавную историю о том, что когда Дафна Дюморье… Ты ведь знаешь, кто это?
— Да, Мона.
— Ну вот, когда она писала «Ребекку», все началось с того, что она решила провести эксперимент: как долго она может писать, не называя имени главного героя. Мне Майкл рассказывал. И это так и есть. И ты ведь знаешь, что к концу романа эксперимент утратил смысл. Но ты из этого романа так и не узнаешь имени Макса де Винтера. И из фильма тоже. Ты видел этот фильм?
— К чему все это?
— Ну, это очень на тебя похоже, Райен, ты собираешься пойти к могиле, но не желаешь произносить имя Лэшера.
И она снова расхохоталась.
Мэри-Джейн смеялась и не могла остановиться, как будто что-то знала.
Нет ничего веселее, чем когда кто-то смеется над удачной шуткой, но не для тех, кто даже не улыбнется и просто яростно таращится на вас.
— Не трогай те коробки, — торжественно произнес Райен. — Они принадлежат Роуан! Но я должен тебе кое-что сказать о Майкле, нечто такое, что я нашел в генеалогических исследованиях в тех документах. Мэри-Джейн, пожалуйста, сядь и продолжай ужин!
Мэри-Джейн села.
— Ну да, генеалогия, — кивнула Мона. — Вау, может быть, Лэшер знал что-то такое, чего мы не знали? Мэри-Джейн, генеалогия является не просто предметом особого интереса в этой семье, это настоящая мания! Райен, твои четыре минуты почти истекли.
— Какие четыре минуты?
Мона снова засмеялась. Он должен был уйти. А она может и заболеть, если будет вот так хохотать.
— Я знаю, что вы собираетесь сказать, — заявила Мэри-Джейн, снова вскочившая с места, как будто для по-настоящему серьезного разговора ей было необходимо стоять. — Вы хотите сказать, что Майкл Карри тоже Мэйфейр. А я вам уже говорила!
Все краски исчезли с лица Райена.
Мона допила четвертый стакан молока. Она покончила с рисом и, взяв сервировочное блюдо, сняла крышку и высыпала на свою тарелку еще одну маленькую горку мягких, исходящих паром рисовых зерен.
— Райен, хватит таращиться на меня, — сказала она. — Что там насчет Майкла? Мэри-Джейн права, да? Мэри-Джейн сказала, что он Мэйфейр, как только его увидела в первый раз.
— Так оно и есть, — заявила Мэри-Джейн. — Я сразу увидела сходство, и вы знаете, на кого он похож? Он похож на того оперного певца.
— Какого оперного певца? — спросил Райен.
— На Тирона Макнамару. Его фотографии есть у Беатрис. Те гравюры у нее на стене. Отец Джулиена. Ну, Райен, он должен быть вашим прапрадедом. Я видела множество таких родственников в генеалогической лаборатории, похожих на него, — наверное, ирландцы, вы никогда не замечали? Конечно нет, но ведь тогда у всех вас есть ирландская кровь, французская кровь…
— И датская кровь, — добавил Райен сдавленным голосом. Он посмотрел на Мону, потом снова на Мэри-Джейн. — Мне надо идти.
— Погоди секунду. Так это все? — поинтересовалась Мона. Она проглотила очередную порцию риса и выпила еще молока. — Ты именно это собирался мне сказать? Что Майкл — Мэйфейр?
— Там, в тех бумагах, есть упоминание, которое относится к Майклу, и весьма недвусмысленно.
— Черт побери, ты это не всерьез? — воскликнула Мона.
— Вы все просто боже-е-ественно в родстве между собой! — сказала Мэри-Джейн. — Это как в королевских семьях. А тут вот сидит сама царица!
— Боюсь, ты права, — согласился Райен. — Мона, ты принимаешь какие-то лекарства?
— Определенно нет, зачем бы я стала так поступать со своей дочкой?
— Ну, у меня просто выбора нет, надо идти, — сказал Райен. — Постарайтесь вести себя хорошо. Помните, что вокруг дома охрана. Я не хочу, чтобы вы выходили наружу. И пожалуйста, не злите Эухению!
— Чушь все это, — возразила Мона. — Не уходи. Ты звезда вечеринки. А что значит «не злите Эухению»?
— Когда придешь в чувство, — сказал Райен, — позвони мне, если не трудно. И что, если ребенок окажется мальчиком? Наверняка ты не собираешься рисковать его жизнью и проводить тест на определение пола.
— Это не мальчик, глупый, — возразила Мона. — Это девочка, и я уже назвала ее Морриган. Я позвоню. Ладно?
Райен ушел, спеша на свой особый, тихий лад. Так торопятся монахини или врачи. С минимальным шумом и суетой.
— И не трогайте те бумаги! — крикнул он уже из-за двери.
Мона расслабилась, глубоко вздохнула. Насколько она знала, Райен был последним взрослым, которому было предписано присматривать за ними.
Но что там насчет Майкла?
— Боже, ты думаешь, все это правда? Эй, Мэри-Джейн, когда мы поужинаем, давай поднимемся наверх и заглянем в те записи!
— Ох, Мона, не знаю… Он же только что сказал, что эти документы принадлежат Роуан. И не велел их трогать. Мона, съешь немножко сливочного соуса. А цыпленка не хочешь? Это лучший цыпленок из всех, что я готовила!
— Сливочный соус! Ты не говорила, что есть сливочный соус. Морриган не хочет мяса. Не нравится ей мясо. Послушай, у меня есть все права заглянуть в те бумаги. Если это он написал, если это он оставил что-то в своих записях.
— Кто «он»?
— Лэшер. Ты знаешь, кто это. Только не говори, что бабушка тебе не рассказывала.
— Она рассказывала, конечно. А ты в него веришь?
— Верю ли я, куколка? Да он чуть не напал на меня! Я чуть не вписалась в общий ряд, как моя мать, и тетя Гиффорд, и другие несчастные умершие женщины Мэйфейр. Конечно, я в него верю, почему бы… — Мона вдруг поймала себя на том, что показывает пальцем в сад, в сторону того самого дерева.
Нет, нельзя говорить ей об этом, она же поклялась Майклу, что никогда никому не расскажет о том, кто похоронен там, и о другой закопанной, невинной Эмалет, той, что должна была умереть, хотя никогда никого не обидела.
«Только не ты, Морриган, не беспокойся, малышка моя!»
— Длинная история, сейчас для нее не время, — сказала она Мэри-Джейн.
— Я знаю, кто такой Лэшер, — кивнула Мэри-Джейн. — Знаю, что произошло. Бабушка мне рассказала. Другие не высказывались прямо и просто говорили, что он убивал женщин. И что мы с бабушкой должны перебраться в Новый Орлеан и держаться поближе ко всем. Ну ты понимаешь. А мы ничего такого не сделали. И ничего с нами не случилось!
Она пожала плечами и покачала головой.
— Это могло стать ужасной ошибкой, — сказала Мона.
Сливочный соус с рисом был чудо как хорош. Почему Морриган так нравится белая пища?
«Деревья были усыпаны яблоками, и мякоть их была белой, и клубни, и корни, что они выдергивали из земли, были белыми, и это был рай…»
Стоит только посмотреть на звезды! Был ли тот неиспорченный мир действительно неиспорченным, или повседневные природные опасности были так ужасны, что все рушилось, как рушится теперь? Если живешь в страхе, какое значение может иметь?..
— В чем дело, Мона? — окликнула ее Мэри-Джейн. — Эй, очнись!
— Да, вообще-то, ни в чем, — ответила Мона. — Я вдруг вспомнила сон, что видела там, в саду. Я как будто вела весьма неприятный разговор с кем-то… Знаешь, Мэри-Джейн, людей следует специально обучать взаимопониманию. Вот прямо сейчас, ты и я, мы учим друг друга понимать друг друга. Ты понимаешь, о чем я?
— Да, абсолютно понимаю. Ты можешь в любой день схватить телефон, позвонить мне в Фонтевро и сказать: «Мэри-Джейн, ты мне нужна!» — и я тут же вскочу с места, поймаю попутку и моментально буду рядом с тобой!
— Да, вот именно, точно так, ты понимаешь, что я подразумевала, ты будешь знать все обо мне, а я буду знать все о тебе. Ничего радостнее и не придумать. Да, был и такой сон… Мы все танцевали. Такой большой костер должен был меня напугать. Но во сне я была свободна, абсолютно свободна. Я ни о чем не беспокоилась. Нам нужно новое яблоко. Те захватчики не изобрели смерть. Это нелепое предположение, но можно понять, почему все думают, что это так… Вроде как все зависит от точки зрения, и если у тебя нет четкого представления о времени, если ты не видишь базовую сущность времени, что, конечно, понимали кочевые народы и те, кто живет плодами земли, хотя, возможно, в тропическом раю и не возникает такой взаимосвязи с сезонами, потому что их там, по сути, нет… Игла, воткнутая в небеса. Ты понимаешь, что я имею в виду?
— О чем ты говоришь?
— Будь внимательнее, Мэри-Джейн! И ты поймешь! В том сне именно так было: захватчики изобрели смерть. Но теперь я понимаю: то, что они изобрели, было убийством. А это совсем другое дело.
— Вон там полная ваза яблок, не хочешь одно?
— Да, но позже. Я хочу подняться в комнату Роуан.
— Нет, позволь мне доесть, — попросила Мэри-Джейн. — Не ходи туда без меня. На самом деле я вообще не знаю, вправе ли мы туда входить.
— Роуан возражать не станет, Майкл может возразить. Но знаешь… — произнесла Мона, подражая голосу Мэри-Джейн. — Это неважно, да?
Мэри-Джейн от смеха едва не свалилась со стула.
— Ты ужасный ребенок, — заявила она. — Ладно, пошли. Цыпленок в любом случае вкуснее, когда холодный.
«А мясо из моря было белым, мясо креветок, и рыб, и устриц, и мидий. Чисто-белое. Яйца чаек были прекрасны, потому что они совершенно белые снаружи, а когда ты их разбиваешь, открывается один-единственный золотой глаз, смотрящий на тебя, плывущий в чистейшей жидкости…»
— Мона?
Мона неподвижно стояла на пороге кладовой. Она закрыла глаза. И почувствовала, как Мэри-Джейн сжала ее руку.
— Нет, — со вздохом сказала Мона. — Опять исчезло.
Ее рука легла на живот. Мона растопырила пальцы над вздувшейся округлостью, чувствуя едва заметные движения внутри. Прекрасная Морриган. Волосы такие же рыжие, как у меня.
«А у тебя очень рыжие волосы, мама?»
— А ты меня не видишь?
«Я вижу тебя глазами Мэри-Джейн».
— Эй, Мона, принесу-ка я тебе стул!
— Нет-нет, все в порядке.
Мона открыла глаза. Чудесная волна энергии пронеслась по ее телу. Она раскинула руки и побежала, минуя проходную кладовку, столовую, и дальше по длинному коридору, а потом вверх по лестнице.
— Идем же! — крикнула она.
Бежать было так приятно! Это было то самое, чего ей не хватало с детства, и она даже не понимала этого, а просто бежала, бежала до самой Сент-Чарльз-авеню, так быстро, как только могла, раскинув руки… Бежать по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Бежать вокруг квартала лишь затем, чтобы проверить, сможешь ли ты это сделать без остановки, не ослабев, не упав…
Мэри-Джейн неслась следом за ней.
Дверь спальни была закрыта. Добрая старушка Роуан. Наверное, даже заперла…
Но нет. Когда Мона распахнула дверь, в спальне было темно. Она нащупала выключатель, и люстра над головой загорелась, проливая яркий свет на гладко застеленную кровать, туалетный стол, коробки…
— Чем это пахнет? — спросила Мэри-Джейн.
— Ты чувствуешь, да?
— Конечно.
— Это запах Лэшера.
— Ты серьезно?
— Да, — кивнула Мона. В спальне была целая гора коричневых картонных коробок. — На что он похож, этот запах, как по-твоему?
— Хм… Он приятный. Сразу думаешь об ирисках, или о шоколаде, или о корице… Ух! Откуда он идет? А знаешь что?
— Что? — спросила Мона, обходя гору коробок вокруг.
— В этой комнате умирали люди.
— Вот уж удивила! Да тебе кто угодно мог об этом рассказать.
— О чем именно? О Мэри-Бет Мэйфейр, о Дейрдре и о многом другом? Да, я все это слышала, когда Роуан лежала здесь больная, а Беатрис добивалась, чтобы мы с бабулей переехали в Новый Орлеан. Бабушка мне рассказывала. Но здесь умер кто-то еще, кто-то, от кого пахло вот так же… Но это другой запах, от другого человека. А третий запах — это запах самой смерти.
Мона стояла, застыв на месте, пытаясь уловить что-то, но для нее все запахи, видимо, смешались. С острой, почти невыносимой болью она подумала о той, кого описывал ей Майкл: о тоненькой девочке, которая не была девочкой, не была человеком. Эмалет. В ушах стреляло так, что казалось, будто там рвутся снаряды. Мона зажала уши ладонями.
— В чем дело, Мона Мэйфейр?
— Боже мой, где же это случилось? — спросила Мона, все еще прижимая ладони к ушам и крепко зажмурившись.
Она открыла глаза и посмотрела на Мэри-Джейн, стоявшую против света: ее фигура терялась в тени, сияли лишь огромные ярко-голубые глаза…
Мэри-Джейн огляделась по сторонам, поводя глазами, но ни на сантиметр не повернув голову, и тут же направилась к кровати. Под покровом мягких, приглаженных волос ее голова выглядела безупречно круглой и маленькой. Она подошла к изножью кровати и остановилась. А когда заговорила, ее голос зазвучал очень низко:
— Вот здесь. Кто-то умер прямо здесь. Кто-то, от кого пахло, как от него, но это был не он.
В ушах Моны раздался пронзительный крик, такой громкий, такой яростный, что он был в десять раз страшнее, чем воображаемые взрывы. Мона схватилась за живот.
«Прекрати, Морриган, прекрати… Я обещаю тебе…»
— Боже мой, Мона, да тебе совсем плохо!
— Нет, ничего подобного!
Мона содрогалась с головы до ног. Она начала напевать коротенькую песенку, даже не думая о том, что это такое, — просто нечто милое, нечто такое, что, может быть, она сама придумала…
Она повернулась и посмотрела на гору неодолимо притягательных коробок:
— И на коробках тоже. Очень сильный запах. Это его запах. Знаешь, я ни разу не заставила признаться хоть кого-то из нашей семьи, что они тоже ощущают этот запах.
— Ну, он же тут везде, — сказала Мэри-Джейн. Она стояла рядом с Моной, раздражающе возвышаясь над ней, да еще и грудь ее была намного более заметной… — Но на коробках он сильнее, ты права. Эй, посмотри-ка, все коробки заклеены лентой.
— Да, и надписаны так аккуратно, черными чернилами. Это рука Райена. А вот на этой весьма кстати написано: «Записки анонима». Бедняга Райен… «Записки анонима». Как в группе психологической поддержки для книг, не знающих своих авторов.
Мэри-Джейн рассмеялась.
Мона тоже восторженно захихикала. Обойдя коробки, она опустилась на колени, стараясь не побеспокоить ребенка. Малышка все еще плакала. Эта детка теперь вертелась как сумасшедшая. Наверное, дело было в запахе. А заодно и в глупых разговорах и фантазиях. Мона тихо мурлыкала мелодию без слов, потом негромко пропела:
— «Принеси цветы самые прекрасные, принеси цветы самые редкие, из сада и леса, с холмов и долин…» — Это был самый радостный, самый нежный из псалмов, что она знала, тот, которому ее научила Гиффорд, — майский псалом. — «Наши сердца переполняются, наши радостные голоса поют историю о прелестнейшей розе долины!»
— Эй, Мона Мэйфейр, а у тебя есть голос!
— У всех Мэйфейров есть голос, Мэри-Джейн. А у меня как раз и нет. Не такой, какой был у мамы или у Гиффорд. Тебе бы их послушать. У них было настоящее сопрано. А у меня низкий голос.
Она снова напевала мелодию без слов, представляя себе леса, зеленые долины и цветы.
— «Ох, Мэри, мы сегодня увенчаем тебя цветами, королева ангелов, королева Мая… Ох, Мэри, мы увенчаем тебя сегодня…»
Мона раскачивалась, стоя на коленях, прижав к животу ладонь, и дитя мягко качалось под песенку, и рыжие волосы расплывались вокруг нее, они были прекрасны в околоплодных водах, как будто туда капнули оранжевых чернил, они были невесомыми, прозрачными и прекрасными. И такие крошечные ножки, и крохотные пальчики…
«Какого цвета у тебя глаза, Морриган?»
«Я не вижу собственных глаз, мама, я могу видеть только то, что видишь ты, мама».
— Эй, очнись, я уже боюсь, что ты вот-вот в обморок упадешь!
— Ох да… Хорошо, что ты меня окликнула, Мэри-Джейн, ты правильно сделала, что заставила меня вернуться, но я молю Небеса и благословенную Деву Марию, чтобы у моей малышки были зеленые глаза, как у меня. Что скажешь?
— Лучше цвета и не придумаешь! — провозгласила Мэри-Джейн.
Мона положила ладони на коробку перед собой. Коробка была той, что надо. Она буквально истекала его запахом. Он что, писал на бумаге собственной кровью? Подумать только, его тело лежит там, внизу…
«Я должна выкопать это тело, — думала Мона. — Теперь ведь все изменилось. Роуан и Майклу придется это принять, или же я просто не стану им ничего говорить. Это же совершенно новый поворот событий, и теперь уже это касается меня…»
— Что за тела мы собираемся выкапывать? — спросила Мэри-Джейн, сильно нахмурившись.
— Ох, перестань читать мои мысли! Не будь ты сучкой Мэйфейр, будь лучше ведьмой Мэйфейр. Помоги-ка мне с этой коробкой.
Мона ногтями отодрала клейкую ленту и подняла крышку.
— Мона, я не знаю… Тут еще чьи-то вещи!
— Да-а, — протянула Мона. — Но этот кто-то тоже часть моего наследия, этот кто-то тоже имеет собственную ветвь на фамильном дереве, и сквозь все дерево, от самых корней, течет эта сила, наш жизненный сок. Он тоже был его частью, он жил во всем этом, да, ты можешь сказать, это все древность, но это живет долго и вечно, вроде как деревья. Мэри-Джейн, ты знаешь, что деревья живут дольше всех на земле?
— Да, я это знаю, — ответила Мэри-Джейн. — Те деревья, что в Фонтевро, они такие огромные. Я хочу сказать, там есть кипарисы, которые стоят прямо в воде…
— Тсс, — прошептала Мона.
Она сняла все коричневые листы обертки — вещи были упакованы так, словно это был фарфор «Мария Антуанетта», который предстояло отвезти в Исландию, — и увидела первую страницу пачки листов в тонком пластике, связанных толстой резиновой лентой. Каракули, настоящие каракули, паучьи следы, с длинными «д» и «у» и крошечными гласными, которые кое-где выглядели просто точками. Но Мона могла это прочитать.
Она согнула пальцы и ногтями разорвала пластик.
— Мона Мэйфейр!
— Тихо, девочка! — отозвалась Мона. — Я это и собиралась сделать. Будешь моей союзницей и доверенным лицом или хочешь прямо сейчас уйти? Кабельное телевидение в этом доме принимает все существующие каналы, так что можешь отправиться в свою комнату и посмотреть телевизор, если тебе не хочется быть рядом со мной, или можешь поплавать в бассейне, или набрать цветов, или выкопать те тела, что под деревом…
— Я хочу быть твоей союзницей и доверенным лицом.
— Тогда положи руку вот сюда, моя деревенская родственница. Чувствуешь что-то?
— О-о-ох! Ничего себе!
— Это он написал. Ты видишь перед собой рукопись, созданную нечеловеком! Смотри!
Мэри-Джейн опустилась на колени рядом с Моной. И прижала кончики пальцев к листу. Ее плечи ссутулились, льняные волосы упали по обе стороны лица, роскошные, как парик. Светлые брови выделялись на темном загорелом лбу, и можно было рассмотреть практически каждый их волосок. Что она думала, ощущала, видела? Что означало выражение ее глаз? «Эта девочка вовсе не глупа, — подумала Мона, — да, без сомнения, не глупа. Проблема в том…»
— Мне так хочется спать, — внезапно сказала Мона, осознав это лишь тогда, когда сказала вслух. И прижала ладонь ко лбу. — Интересно, Офелии хотелось спать перед тем, как она утонула?
— Офелия? Ты говоришь об Офелии из «Гамлета»?
— О, ты знаешь, о чем я говорю? Это прекрасно! Знаешь, Мэри-Джейн, я люблю тебя!
Она посмотрела на Мэри-Джейн. Да, это была ее Совершенная Кузина, Кузина, которая могла стать Главной Подругой, которая могла знать все то, что знала Мона. А ведь никто, вообще никто не знал всего того, что знала Мона.
— Но я такая сонная… — Глядя на яркую нарядную люстру, Мона мягко опустилась на пол, вытянула ноги и руки. — Мэри-Джейн, ты не могла бы сама покопаться в этой коробке? Если я знаю кузена Райена, а я его знаю, пачка с генеалогией помечена.
— Да, — откликнулась Мэри-Джейн.
Как приятно было, что она перестала спорить.
— Нет, я не спорю, я просто прикинула, что, оказавшись здесь, мы уже и так зашли слишком далеко, а эти записи сделаны существом нечеловеческим… Ну, я, собственно, к тому, что, когда посмотрим, можно все уложить обратно.
— Точно, — согласилась Мона, прижимаясь щекой к прохладному полу. От досок исходил такой сильный запах! — А оказавшись здесь, — сказала она, передразнивая Мэри-Джейн, но совершенно беззлобно, — и понимая, что знание драгоценно, мы должны искать его, где только сможем.
И тут случилось самое невероятное. Мона закрыла глаза — и псалом зазвучал сам собой. А ей оставалось только слушать. Мона не произносила эти слова, не напевала ноты, все возникало само собой, как будто Мона участвовала в одном из тех экспериментов с сознанием, когда к какой-то части мозга присоединяют электроды, и — раз! — ты уже видишь какие-то картины или ощущаешь запах ручья на холме за домом, где жила в раннем детстве!
— Вот мы обе и должны осознать, что ведьмовство — это необъятная наука, — сонно пробормотала Мона, и прелестный псалом не мешал ей говорить, потому что он теперь сам себя исполнял. — Что это алхимия, и химия, и наука о мозге и что все это, собранное вместе, рождает магию, чистую, милую магию. Мы не растеряли свою магию в век науки. Мы открыли целый букет новых тайн. Мы победим.
— Победим?
«Ох, Мэри, мы сегодня увенчаем тебя цветами, королева ангелов, королева Мая… Ох, Мэри, мы увенчаем тебя сегодня…»
— Эй, ну-ка, глянь, у него тут целая папка ксерокопий: «Последовательная опись: имеющие отношение к делу страницы, незавершенная генеалогия…»
Мона снова перевернулась на спину. Мгновение-другое она не понимала, где они находятся. Комната Роуан. Маленькие призмы хрустальных подвесок над головой. Люстра, которую повесила здесь Мэри-Бет, та, из Франции… Или ее привез Джулиен? Джулиен, где ты? Джулиен, как ты допустил, чтобы со мной случилось такое?
Но призраки не отвечают, если сами того не хотят или если у них не появляется какая-то причина к тому.
— Ну, я уже читаю эту незавершенную генеалогию.
— Нашла?
— Да, и оригинал, и ксерокопию. В маленьких папках. И он тут обвел кружком Майкла Карри, точно, а потом тут насчет того, что Джулиен переспал с какой-то ирландской девушкой и эта девушка отдала своего ребенка в сиротский приют Святой Маргариты, а потом стала сестрой милосердия, сестрой Бриджет-Мэри. А ребенок, девочка, та, что попала в приют, потом вышла за пожарного по фамилии Карри и родила ему сына. И так дошло до Майкла! Вот, тут написано.
Мона хохотала и хохотала.
— Джулиен когда-то был львом! — заявила она. — Ты знаешь, что делает лев-самец, когда приходит в новый прайд? Он убивает всех молодых львов, и все самки после этого принадлежат ему, а потом они производят столько потомства, сколько смогут. Это сохранение наследственности. И Джулиен это знал. Он всего лишь улучшал популяцию.
— Да, судя по тому, что я слышала, он был весьма разборчив в этом вопросе, ну, насчет того, кто должен выжить. Бабуля мне рассказывала, что он пристрелил нашего прапрапрапрадеда.
— Не уверена, что это правильное количество «пра». А что еще там есть, в этих бумагах?
— Ну, сахарная моя, по правде говоря, я не могу это разобрать, если тут нет чьих-то пометок. А вообще тут много всего. Но знаешь, на что это похоже? Это похоже на каракули человека под сильным кайфом, когда он думает, что жутко умен, а на следующий день смотрит и видит только какие-то кривые линии — просто линии, понимаешь? Вроде как на кардиограмме.
— Вот только не говори мне, что ты была еще и сиделкой!
— Была какое-то время, это было в той сумасшедшей коммуне, где нас заставляли каждый день делать клизмы, чтобы избавиться от загрязнений организма.
Мона снова засмеялась. Это был чудесный сонный смех.
— Не думаю, чтобы в коммуне Двенадцати Апостолов смогли бы заставить меня делать такое, — пробормотала она.
Люстра была чертовски эффектна. И то, что Мона так долго жила, не улегшись на полу и не посмотрев на одну из таких вещей, было непростительно. Псалом продолжал звучать, только теперь, о чудо из чудес, он исполнялся на каком-то инструменте, может быть вроде арфы, и каждая нота сливалась со следующей. Мона почти не ощущала под собой пола, когда сосредоточивалась на музыке и люстре наверху.
— Ты ведь не задержалась в той коммуне? — сонно спросила она. — Звучит просто ужасно.
— Конечно не задержалась. Я заставила маму убраться оттуда. Я сказала: «Слушай, или ты уезжаешь со мной, или я сваливаю отсюда одна». А поскольку мне тогда было около двенадцати лет, она не могла такое допустить. Слышь, тут опять имя Майкла Карри. И вокруг него кружок нарисован.
— Лэшер нарисовал? Или Райен?
— Ты меня спрашиваешь? Это же ксерокс, не знаю. Нет, погоди, кружок нарисован уже на ксерокопии. Должно быть, Райен, и тут что-то говорится о «колдах». А, наверное, это «колдуны».
— Именно так, — подтвердила Мона. — Это староанглийский. Я время от времени выясняю происхождение каждого слова, что относится к ведьмам и колдовству.
— Да, я тоже. Колдун, точно. Или это может означать, и не спорь, может означать кого-то, кто всегда знает истину, так?
— И подумать только, что именно дядя Джулиен хотел, чтобы я этим занялась, этой головоломкой, но ведь призрак знает свое дело, а дядя Джулиен мог и не знать. Мертвые не все знают. Злые люди знают, хоть живые, хоть мертвые, или, по крайней мере, знают достаточно, чтобы запутать нас в такой паутине, из которой нам никогда не выбраться. Но Джулиен не знал, что Майкл его потомок. Уверена, что не знал. Он бы тогда не велел мне прийти.
— Прийти куда, Мона?
— В этот дом в ночь Марди-Гра, чтобы переспать с Майклом, чтобы соорудить ребеночка, которого могли сделать только Майкл и я. Может быть, ты тоже могла бы такое сделать с Майклом, потому что ты можешь чуять этот запах из коробок, его запах.
— Да, может, я и могла бы, Мона. Откуда нам знать?
— Верно, милая, узнать невозможно. Но я первая его поймала. Я поймала Майкла, пока дверь была открыта, до возвращения Роуан домой. Просто проскользнула в щелку и — бах! Вот оно, дитя, это прекрасное маленькое дитя!
Мона перевернулась и подняла голову, опершись локтями о ковер и положив подбородок на ладони.
— Мэри-Джейн, ты должна знать все.
— Да, должна, — согласилась Мэри-Джейн. — И хочу. Я вроде как беспокоюсь о тебе.
— Обо мне? Не беспокойся. Со мной все как нельзя лучше. Я только ужасно хочу молока, а в остальном в порядке. Смотри-ка, я пока что могу лежать на животе. Хотя вроде нет… — Мона села. — Это уже не так удобно. Пожалуй, на какое-то время мне придется распрощаться со сном на животе.
Брови Мэри-Джейн очень серьезно сдвинулись. Она выглядела такой умной! Нечего и удивляться тому, что мужчинам постоянно хочется оказывать покровительство женщинам. А Мона может выглядеть такой же умной?
— Маленькие ведьмы! — произнесла Мона свистящим шепотом и помахала пальцами.
Мэри-Джейн засмеялась.
— Ну да, маленькие ведьмы, — сказала она. — Так, значит, это призрак дяди Джулиена велел тебе прийти сюда и забраться в постель к Майклу, пока Роуан не было поблизости?
— Именно так. Пока ее не было поблизости. И должна сказать, дядя Джулиен был в этом очень настойчив. Суть в том, что теперь он отправился на небеса, а нам предоставил разбираться в его замыслах. Но это как раз и хорошо. Мне бы не хотелось объясняться с ним.
— А почему бы и нет?
— Это новый этап, Мэри-Джейн. Ты можешь сказать, что это ведьмовство в нашем поколении. И это никакого отношения не имеет к Джулиену, или Майклу, или Роуан и к тому, как бы они решали проблемы. Это нечто совершенно другое.
— Да, понимаю.
— Правда понимаешь, да?
— Ага. Ты совсем спишь. Я принесу тебе молока.
— О, это было бы божественно…
— А ты просто ложись и спи, дорогая. Глаза у тебя паршиво выглядят. Ты хотя бы видишь меня?
— Конечно вижу. Но ты права. Я посплю прямо здесь. Мэри-Джейн, воспользуйся ситуацией.
— Ох, ты для этого слишком молода, Мона.
— Нет, глупая, я же не об этом, — со смехом возразила Мона. — И, кроме того, если я не слишком молода для мужчин, то и для девушек тоже не слишком молода. Кстати, мне всегда было интересно, что делают друг с другом девушки или женщины, прекрасные женщины вроде Роуан. Но вообще-то, я имела в виду, что коробки открыты. Воспользуйся этим и прочти что сможешь.
— Да, может, я так и сделаю. Я не могу разобрать его каракули, но ее почерк могу прочесть. А она тут понаписала…
— Да, прочитай это. Если хочешь мне помочь, ты должна это прочитать. И еще там, в библиотеке, есть все о ведьмах Мэйфейр. Я знаю, ты говоришь, что читала это, но действительно ли ты это прочитала?
— Знаешь, Мона… Я не уверена, что действительно прочитала.
Мона повернулась на бок и закрыла глаза.
«А что касается тебя, Морриган, давай вернемся назад, и хватит этих глупостей насчет вторжения римских солдат. Вернемся на ту равнину, и расскажи мне, как все началось. Кто был тот темноволосый, которого все так любили?»
— Спокойной ночи, Мэри-Джейн…
— Послушай, пока ты не уплыла, милая, кого бы ты назвала самым надежным из родни, достойным доверия?
Мона засмеялась. Она почти забыла вопрос, потом проснулась и вспомнила.
— А-а… Это ты, Мэри-Джейн.
— Не Роуан или Майкл?
— Ничего подобного. Их сейчас вообще следует воспринимать как врагов. Но есть кое-что, о чем я должна спросить Роуан, должна узнать от нее, но она не должна знать, что происходит со мной. Я должна обдумать цель своих вопросов. Что касается Гиффорд и Алисии, они мертвы, а Старуха Эвелин слишком больна. Райен слишком бессловесный. Джинн и Шелби чересчур наивны. Пирс и Клэнси просто беспомощны, и не стоит нарушать их нормальную жизнь. Ты когда-нибудь ценила высоко нормальную жизнь?
— Никогда.
— Думаю, я в таком случае рассчитываю на тебя, Мэри-Джейн. Вот так, Мэри-Джейн.
— Значит, ты на самом деле не хочешь, чтобы я звонила в Лондон Роуан или Майклу и спрашивала их совета.
— О боже, конечно нет! — Образовалось шесть кругов, начинался танец… Мона не хотела это пропустить. — Ты не должна этого делать, Мэри-Джейн. Абсолютно не должна. Обещай, что не сделаешь этого. Кроме того, в Лондоне сейчас глубокая ночь, и мы ведь не знаем, чем они там занимаются. Помоги им бог. Помоги бог Юрию.
Мона действительно уже уплывала. Офелия с цветами в волосах медленно плыла по течению. Ветви деревьев тянулись вниз, чтобы погладить ее лицо, коснуться воды. Нет, она танцевала в хороводе, и в самом его центре стоял кто-то темноволосый и пытался что-то им говорить, но все просто смеялись и смеялись. Они любили его, но знали, что у него была привычка все говорить и говорить о глупых тревогах…
— Я беспокоюсь о тебе, Мона, и должна сказать тебе…
Голос Мэри-Джейн звучал где-то очень далеко.
«Цветы, букеты цветов. Это объясняет, почему мне всю жизнь снятся сады, и я рисовала сады цветными мелками… „Почему ты постоянно рисуешь сады, Мона?“ — спрашивала меня сестра Луиза. А я люблю сады, а сад на Первой улице был таким запущенным, пока его не расчистили, и он изменился, и теперь, подстриженный и ухоженный, хранит наихудшие тайны…»
«Нет, мама, не надо…»
«Нет, цветы, хороводы, а ты все говоришь! Этот сон обещал быть таким же замечательным, как предыдущий».
— Мона?
— Оставь меня, Мэри-Джейн.
Мона едва ее слышала, да и совершенно не важно, что именно она говорила.
И это тоже было хорошо, потому что вот какие слова говорила Мэри-Джейн где-то далеко-далеко… перед тем как Мона и Морриган запели.
— …Знаешь, Мона Мэйфейр, мне неприятно это говорить тебе, но твое дитя выросло с того момента, как ты спала под деревом!

Глава 18

— Думаю, нам теперь лучше уйти, — сказал Марклин.
Он лежал на кровати Томми, опустив голову на сложенные ладони, и снова и снова изучал сучки на деревянных столбиках балдахина.
Томми сидел за письменным столом, скрестив ноги на черной кожаной оттоманке. Эта комната была больше, чем комната Марклина, с окном на южную сторону, но Марклин никогда не выражал недовольства по этому поводу. Он любил собственную комнату. А теперь был готов ее покинуть. Он уже сложил все наиболее важное в небольшой чемодан и спрятал его под кроватью.
— Можешь называть это предчувствием, но я не хочу здесь оставаться, — сказал он. — Да и причин нет задерживаться.
— Ты рассуждаешь как фаталист и, честно говоря, глупо, — ответил Томми.
— Послушай, мы вычистили компьютеры. Комнаты Стюарта абсолютно недоступны, разве что мы рискнем взломать дверь, и мне совсем не нравится комендантский час.
— Позволь тебе напомнить, что режим для всех, и если бы нам вздумалось уйти сейчас, мы бы не смогли открыть дверь, не ответив на дюжину вопросов. Кроме того, исчезнуть до поминальной службы было бы откровенно неуважительно.
— Томми, мне не выдержать эту мрачную церемонию, да еще так рано утром, и придется слушать кучу нелепых речей об Антоне и Эроне. Я хочу сбежать прямо сейчас. Все эти обычаи, ритуалы… Эти люди просто дураки, Томми! Хватит уже, пора быть честным! Здесь есть черная лестница, есть лестницы к боковым выходам. Я за то, чтобы немедленно покинуть это место. У меня есть кое-что на уме. Мне нужно кое-что сделать.
— А я хочу делать то, что нас просят делать, — ответил Томми. — И это я намерен делать. Соблюдать распорядок дня, который нас просят соблюдать. И спуститься вниз тогда, когда зазвонит колокол. А теперь, Марклин, если ты не можешь сказать ничего значительного или полезного, помолчи, ладно?
— С чего это я должен молчать? И почему ты хочешь остаться здесь?
— Ладно, если тебе так уж нужно знать… у нас во время поминальной службы, или что уж там будет, может появиться шанс узнать, где именно Стюарт держит Тессу.
— Да как мы можем это узнать?
— Стюарт ведь небогатый человек, Марклин. Он должен иметь где-то собственный дом, место, которое мы никогда не видели, некое владение предков или что-то в этом роде. И теперь, если мы правильно разыграем свою карту, мы сможем задать несколько вопросов о Стюарте, разумеется, исключительно из заботы о нем. У тебя есть идея получше?
— Томми, я не думаю, что Стюарт стал бы держать Тессу в месте, о котором все знают, что это его дом. Он же трус, может быть, даже слишком манерный, напыщенный, даже чокнутый, но он не дурак. Мы не найдем Стюарта. И мы не найдем Тессу.
— И что тогда делать? — спросил Томми. — Бросить все? При том, что нам известно?
— Нет. Мы уйдем отсюда. Мы вернемся в Риджентс-парк. И будем думать. Мы будем думать о том, что для нас сейчас куда более важно, чем все то, что может предложить нам Таламаска.
— Ты о чем?
— Мы подумаем, Томми, о ведьмах Мэйфейр. Мы еще раз подумаем над последним факсом, отправленным Эроном старшинам. И мы изучим все данные, мы внимательно изучим все, чтобы понять, кто в этом клане наиболее полезен для наших целей.
— Ты слишком уж спешишь, — заметил Томми. — Что ты намереваешься делать? Похитить парочку американок?
— Не стоит обсуждать это здесь. Мы не можем сейчас что-то планировать. Послушай, я подожду, пока не начнется эта чертова церемония, а потом уйду, выберусь отсюда при первой же возможности. Ты можешь прийти туда потом, если хочешь.
— Не глупи, — возразил Томми. — У меня нет машины. Мне придется ехать с тобой. А что, если Стюарт будет присутствовать на службе? Об этом ты подумал?
— Стюарт сюда не вернется. На это у него ума хватит. А теперь слушай, Томми. Это мое окончательное решение. Я задержусь до начала службы, выражу свое уважение, поболтаю с кем-нибудь из членов ордена и так далее. А потом исчезну. И вперед, на свидание с Мэйфейрами. А Стюарт и Тесса пусть пропадут пропадом!
— Ладно, я с тобой.
— Вот так-то лучше. Это умно. Узнаю своего практичного Томми.
— Тогда давай поспим. Нам ведь не говорили, когда нас позовут. А тебе сидеть за рулем, так что отдыхай.

Глава 19

Комната на самом верху башни. Юрий сел к круглому столу, глядя на чашку горячего китайского чая, стоявшую перед ним. Этот проклятый человек сам приготовил чай. Юрий не желал к нему прикасаться.
Всю свою жизнь в Таламаске Юрий знал Стюарта Гордона. Он бесчисленное количество раз ужинал вместе с Гордоном и Эроном. Они вместе гуляли по садам, вместе ездили паломниками в Рим. Эрон всегда так доверительно разговаривал с Гордоном. Ведьмы Мэйфейр, ведьмы Мэйфейр и снова ведьмы Мэйфейр… А теперь оказалось, что это Гордон…
Предал его!
Почему Эш не убил его прямо сейчас? Что мог этот человек дать такого, что не было бы изгажено, извращено его безумием? Почти наверняка его помощниками должны были быть Марклин Джордж и Томми Монохан. Но орден должен узнать правду. Юрий дозвонился до Обители из телефонной будки в деревне, и даже сам звук голоса Элверы вызвал у него слезы. Элвера была верна. Элвера была хороша. Юрий знал, что та огромная пропасть, которая открылась между ним и Таламаской, уже начала затягиваться. Если Эш был прав в том, что заговор включал лишь немногих — а это и в самом деле выглядело так — и что старшины вовлечены в него не были, то Юрию нужно просто набраться терпения. Он должен выслушать Стюарта Гордона. Потому что Юрий должен сообщить в Таламаску все то, что узнал этой ночью.
Терпение. Эрон хотел бы этого. Эрон захотел бы узнать всю историю и записать ее, чтобы и другие знали. А Майкл и Роуан… Разве они не вправе знать факты? И еще был Эш, таинственный Эш, раскрывший предательство Гордона. Если бы Эш не появился на Спеллинг-стрит, Юрий попался бы на фальшивую невинность Гордона и на нелепую ложь, которую Гордон преподнес ему, когда они сидели в том кафе.
Что происходило в уме Эша? Он буквально подавлял, как и говорил Юрий. Теперь и они знали. Они сами увидели его удивительное лицо, его спокойные, любящие глаза. Но они не должны забывать о том, что Эш представляет собой угрозу для Моны, для любой женщины из семьи Мэйфейр…
Юрий заставил себя выбросить эти мысли из головы. Прямо сейчас они слишком нуждались в Эше. Эш каким-то образом превратился в руководителя их операции. Что могло случиться, если бы Эш самоустранился и оставил их с Гордоном? Они не смогли бы убить Гордона. Они не смогли бы даже напугать его, по крайней мере, Юрию так казалось. Невозможно даже представить степень ненависти Роуан и Майкла к Гордону. Не понять. Ведьмы. Теперь Юрий мог это видеть.
Эш сел по другую сторону круга, его чудовищные ладони прижались к краю старой, неполированной столешницы, Эш наблюдал за Гордоном, сидевшим справа от него. Он ненавидел Гордона, и Юрий видел это по отсутствию чего-то в лице Эша… Может быть, по отсутствию сострадания? Отсутствовала мягкость, которую Эш проявлял ко всем, абсолютно ко всем остальным.
Слава богу, по обе стороны от Юрия сидели Роуан Мэйфейр и Майкл Карри. Он бы не вынес близости к Гордону. Майкл кипел гневом и был исполнен подозрительности. Роуан была увлечена Эшем. Юрий знал, что так должно быть. Но Майкла никто не интересовал.
Юрий не мог прикоснуться к своей чашке. Она могла быть наполнена чем угодно, вплоть до человеческой мочи.
— Она пришла из индийских джунглей, — сообщил Стюарт, отпивая из своей чашки, в которую он плеснул немалую долю виски. — Не знаю, откуда именно. Я не знаком с Индией. Я только знаю, что местные говорили, что она появилась там еще до войны и была там всегда, бродила от деревни к деревне, что она говорила по-английски и не становилась старше, а деревенские женщины боялись ее.
Бутылка виски стояла в центре стола. Майклу Карри хотелось выпить, но он, наверное, тоже не мог прикоснуться к тому, что предлагал Гордон. Роуан Мэйфейр сидела, скрестив руки. Майкл Карри поставил локти на стол. Он был ближе к Стюарту и явно пытался разгадать его.
— Думаю, причиной ее бед стала фотография. Кто-то сфотографировал всех жителей деревни вместе. Некая отважная душа с треногой и широкоугольной фотокамерой. И она оказалась на том снимке. И какой-то молодой человек обнаружил снимок в вещах своей бабушки, когда та умерла. Образованный человек. Человек, которому я преподавал в Оксфорде.
— И он знал о Таламаске.
— Ну да… Я не слишком много рассказывал своим студентам об ордене, разве что тем, кто, казалось, действительно мог захотеть…
— Вроде тех парней, — сказал Юрий.
Он увидел, как свет подпрыгнул в глазах Стюарта, как будто дернулась ближайшая лампа, а не сам Стюарт.
— Ну да… вроде них.
— Что за парни? — спросила Роуан.
— Марклин Джордж и Томми Монохан, — ответил Юрий.
Лицо Стюарта окаменело. Он поднял чашку с чаем обеими руками и жадно глотнул.
От виски исходил тошнотворный медицинский запах.
— Это ведь они помогали тебе во всем? — спросил Юрий. — Компьютерный гений и ученый-латинист?
— Это только мои дела, — возразил Стюарт, не глядя на Юрия. Он вообще ни на кого из них не смотрел. — Вы хотите услышать то, что я должен рассказать, или нет?
— Они тебе помогали, — повторил Юрий.
— Мне нечего сказать о моих помощниках, — ответил Гордон, бросив на Юрия холодный взгляд, а потом снова уставившись в пустоту или, может, на тени вдоль стены.
— Это были они, двое молодых, — сказал Юрий, хотя Майкл жестом попросил его умолкнуть. — А как насчет Джоан Кросс, Элверы Флеминг или Тимоти Холлингшеда?
Стюарт сделал нетерпеливый и неприязненный жест при упоминании этих имен, едва ли даже осознавая, как это может быть истолковано в отношении юношей.
— В Джоан Кросс нет ни капли романтики, — внезапно заявил Стюарт. — А Тимоти Холлингшеда всегда переоценивали просто из-за его аристократического происхождения. Элвера Флеминг — старая дура! И хватит задавать мне такие вопросы. Вы не заставите меня говорить о моих учениках. Вы не заставите меня предать их. Я умру вместе с этой тайной, будьте уверены!
— Значит, тот друг, — заговорил Эш с видом терпеливым, но удивительно холодным, — тот молодой человек из Индии, написал вам, мистер Гордон?
— Позвонил, если точнее, и рассказал об этой загадке. Он сказал, что мог бы привезти ее в Англию, если я ее заберу сразу после прибытия. Он сказал, что она на самом деле неспособна позаботиться о себе. Временами она кажется безумной. Никто не в состоянии до конца ее понять. Она говорила о временах, неведомых окружавшим ее людям. А когда он стал расследовать историю, намереваясь вернуть ее домой, то обнаружил, что в той части Индии она уже превратилась в настоящую легенду. У меня есть его полный отчет. И я сохранил наши письма. Они все здесь. И еще есть их копии в Обители. Но оригиналы здесь. Все, что есть у меня ценного, хранится в этой башне.
— И ты понял, что она собой представляет, когда ее увидел?
— Нет. Она была необычной. Я понял, что очарован ею. Моими действиями руководил некий эгоистический инстинкт. Я привез ее сюда. Я не хотел везти ее в Обитель. Это было чем-то совершенно личным для меня. Я не мог бы объяснить, что делал или почему, кроме разве что самого очевидного: я подпал под ее обаяние. Я лишь недавно унаследовал эту башню от брата моей матери, антиквара, который был главой нашей семьи. И место показалось мне идеальным. В первую неделю я почти не выходил отсюда. Мне никогда не доводилось бывать в обществе таких существ, как Тесса. В ней были веселье и простота, и мне это приносило невыразимое счастье.
— Да, не сомневаюсь, — негромко произнес Эш с едва заметным намеком на улыбку. — Что ж, пожалуйста, продолжай рассказ.
— Я буквально влюбился в нее. — Гордон помолчал, вскинув брови, как будто изумляясь собственным словам. Он словно сам взволновался от такого открытия. — Я совершенно в нее влюбился.
— И держал ее здесь? — спросил Юрий.
— Да, с тех пор она здесь. Она никогда не выходит. Она боится людей. И только если я здесь задерживаюсь надолго, она начинает говорить. И рассказывает изумительные вещи. Она редко бывает последовательной, или, я бы сказал, хронологичной. Но эти короткие истории всегда полны смысла. Я записал сотни ее рассказов, составил список староанглийских и латинских слов, которые она использовала. Видите ли, что мне стало явно почти сразу, так это то, что она говорит о двух разных жизнях: об очень долгой, которая продолжается сейчас, и о той, которую она прожила прежде.
— Две жизни? То есть ты говоришь о реинкарнации?
— Но много позже она объяснила, — продолжил Гордон, так страстно увлекшийся собственным рассказом, что как будто даже забыл о грозящей ему опасности. — Она сказала, что все представители ее вида проживают две жизни, а иногда и больше. Что вы рождаетесь, сразу зная все, что необходимо знать, чтобы выжить, а потом постепенно прежняя жизнь возвращается в память и обрывки других тоже. И именно память о прежней жизни помогает вам не сойти с ума среди человеческих существ.
— Значит, ты к тому времени уже понял, — сказала Роуан, — что она не человек. Меня бы она одурачила.
— Нет. Ничего подобного. Я считал ее человеком. Конечно, были некоторые странные признаки: полупрозрачная кожа, невероятный рост, необычные руки. Но я вовсе не думал, что это существо не человек. Она сама это сказала. И повторяла не раз. Ее вид жил на земле еще до появления людей. Они тысячи лет мирно обитали на островах в северных морях. Те острова согревали вулканические источники, бившие из глубин, гейзеры и теплые озера. И все это она знала, но не потому, что сама жила в те времена, а потому, что другие, с кем она была в своей первой жизни, помнили тот прежний рай. Именно так ее народ познавал свою историю, посредством неизбежных и всегда единичных воспоминаний о прежних жизнях. Разве вы не понимаете? Сама мысль о том, что некто мог прийти в этот мир сразу с отчетливыми и ценными воспоминаниями, казалась абсурдной! Это значило, что их раса знает о себе куда больше, чем сможет когда-либо узнать о себе человек. Прежние века знакомы им, так сказать, по собственному опыту!
— И если бы ты соединил Тессу с другим представителем ее расы, — заговорила Роуан, — то мог получить ребенка, который вспомнил бы прежнюю жизнь… А потом, возможно, и еще одного и воспоминания еще об одной жизни?
— Именно так! Была бы установлена цепочка памяти, и кто знает, как далеко она могла бы уйти в прошлое для каждого из них, если бы они стали вспоминать некие прежние существования, вспомнили бы истории тех, кого знали когда-то и любили в то время!
Эш слушал молча, не проявляя никаких эмоций. Его ничто как будто не удивляло и не оскорбляло. Юрий едва заметно улыбался. Он видел ту же самую простоту, какую видел в Эше в тот день, когда они впервые встретились в «Кларидже».
— Кто-нибудь другой мог бы отмахнуться от слов Тессы, — продолжал Гордон. — Но я узнал гэльские слова, которые она использовала, и кое-какие староанглийские, латинские. А когда она стала писать руническим шрифтом, я сумел это прочесть! И понял, что она говорит правду.
— И все это ты придержал для себя, — нейтральным тоном произнесла Роуан, как будто просто пыталась унять раздражающее волнение Гордона и вернуть его к теме.
— Да! Так и есть. Я чуть не рассказал обо всем Эрону. Чем больше Тесса говорила, тем больше она рассказывала о горной Шотландии, о ранних кельтских ритуалах и обычаях, даже о кельтских святых и о кельтской церкви. Вы знаете, что наша английская церковь была тогда кельтской, или церковью бриттов — называйте как хотите, и основали ее те самые апостолы, которые пришли в Гластонбери из Иерусалима? Мы никак не связаны с Римом. Это уже папа Григорий и его приспешник святой Августин насадили в Британии Римскую церковь…
— Да, но почему ты не рассказал Эрону Лайтнеру? — спросил Эш, слегка повышая голос. — Ты говорил…
— Эрон уже уехал в Америку. Он туда отправился, чтобы наладить контакты с ведьмами семьи Мэйфейр и продолжить изучение телепатии. Не было времени расспросить его о прежних исследованиях. А потом, конечно, я поступил неправильно. Я спрятал женщину, доверившуюся мне как члену ордена, и держал ее здесь для себя почти как пленницу. Конечно, ничто бы не остановило Тессу, вздумай она уйти, ничто, кроме ее собственного страха. Но все равно я держал ее взаперти. И не сообщил о ней ордену.
— Но как ты сумел установить связь? — спросил Эш. — Связь между Тессой и ведьмами Мэйфейр?
— О, это было совсем не трудно! Одно следовало из другого. Как я говорил, рассказы Тессы были полны упоминаний о древних обычаях Северной Шотландии. Она снова и снова говорила о каменных кругах, построенных ее народом, а позже используемых христианами для странных ритуалов, которые никто не мог пресечь. Наверняка все вы или кто-то из вас знает наши мифы. В древних мифах Британии постоянно говорится о таинственных гигантах. И эти гиганты жили долго, в темных далеких местах, в пещерах у моря, в пещерах горной Шотландии. Что ж, гиганты народа Тессы, изгнанные с земли, почти полностью уничтоженные, все-таки выжили в каких-то тайных убежищах. А когда они осмеливались появиться среди человеческих существ, то пробуждали в людях почитание и страх. То же самое, говорила Тесса, было с Маленьким народом, чье происхождение давно забыто. С одной стороны, их почитали, с другой — боялись. И нередко ранние христиане Шотландии могли танцевать и петь в каменных кругах, зная, что построили их некогда гиганты, причем именно для такой цели, и что с помощью музыки можно выманить гигантов из укрытий, чтобы те пришли и присоединились к танцу. Тогда христиане, к удовлетворению своих священников, могли бы их убить, но только сначала использовать, чтобы умилостивить старых богов…
— Что значит — «использовать»? — спросила Роуан.
Глаза Гордона слегка остекленели, а голос зазвучал мягко, почти приятно, как будто само упоминание о подобных вещах не могло не вызвать ощущения чуда.
— Колдовство — вот о чем мы говорим… Раннее, кровавое колдовство, и в этих суевериях люди под давлением христианства потянулись назад, к язычеству, а потом и к магии, чтобы творить зло, обретать силу или просто чтобы наблюдать за темными тайными ритуалами, которые возбуждали их, как преступления всегда возбуждают человека. Я страстно желал найти подтверждение рассказам Тессы. Не доверяясь никому, я забрался в самые тайные подвалы Обители, в те места, где хранились древнейшие, никем не исследованные материалы по британскому фольклору. Там были манускрипты, отвергнутые учеными вроде Эрона как «фантазийные» и «ненужные», хотя на перевод старых текстов были потрачены многие годы. Этих материалов не было в современных описях или компьютерных базах данных. Нужно было собственными руками перелистать рассыпающиеся страницы. Ох, что я там обнаружил! Книги в одну четвертую листа, почти совсем испорченные, и прекрасно иллюстрированные пергаменты, труды ирландских монахов, бенедиктинцев и цистерцианцев, жалобы на безумные суеверия простонародья, сказки о тех самых гигантах и о том самом Маленьком народе и о том, как простые люди упорствуют в своей вере в них, верят в то, что их можно приманить, так или иначе использовать… И там же вперемежку с бесконечными проклятиями по поводу суеверий были истории о гигантских святых. О гигантских рыцарях и королях. Именно здесь, в Гластонбери, совсем недалеко от места, где мы находимся, в давние времена был выкопан гигант семи футов ростом. И было объявлено, что это король Артур! Но что это могло быть, если не один из гигантов Тессы? Такие существа были найдены по всей Британии. Я тысячу раз испытывал искушение позвонить Эрону. Как ему понравились бы эти истории, особенно те, что происходили прямо из горной Шотландии, из ее озер и долин! Но я мог довериться только одному существу во всем мире. И это была Тесса. Я осторожно перенес домой обнаруженные мной истории, и Тесса узнала ритуалы, рисунки и даже имена святых и королей. Конечно, Тесса не изъяснялась сложными словами. Я от нее слышал просто обрывки, о том, как ее народ превратился в священную жертву и мог спастись от мучений и гибели, только обретя силу и власть над христианами либо убежав в самую глубину огромных лесов, которые в те времена еще покрывали горы, в пещеры и в тайные долины, — и там уже бороться за то, чтобы его оставили в покое.
— И ты так и не сказал ничего Эрону, — пробормотал Юрий.
Не обращая внимания на его слова, Гордон продолжал:
— А потом с болью в голосе Тесса призналась мне, что однажды ужасно пострадала от рук сельских христиан, которые поймали ее и заставили принимать мужчину за мужчиной из всех окрестных деревень. Они надеялись, что она сможет родить им другого гиганта вроде нее самой, гиганта, который выйдет из утробы, уже умея говорить, все зная, и достигнет зрелости за несколько часов, — существо, которое деревенские могли бы потом убить прямо у нее на глазах. Неужели не понимаете, для них это стало чем-то вроде религии. Поймать Талтоса, соединиться с ним, принести в жертву отпрыска. И Рождество, время древних языческих ритуалов, стало их любимым временем для этой «священной» игры. Тесса наконец сбежала из этого чудовищного плена, так и не родив жертвенное существо и лишь страдая чудовищными кровотечениями от семени каждого мужчины.
Гордон умолк, сдвинув брови. Он посмотрел на Эша, и на его лице отразилась печаль.
— Значит, именно это причинило вред моей Тессе? Именно это иссушило ее источник?
Это был не столько вопрос, сколько утверждение того, что уже стало ясно ранее, и Эш, не видя нужды в дополнительном подтверждении, промолчал.
Гордон передернул плечами.
— Она рассказывала об ужасных вещах! — снова заговорил он. — Она говорила о мужчинах ее народа, которых заманивали в каменные круги, а потом предлагали им деревенских девственниц. Только гиганты не рождались, зато смерть становилась обязательным результатом. И когда умирало множество девственниц, люди начинали сомневаться в силе гиганта и сжигали его самого в качестве жертвы. Вообще-то, их всегда сжигали, независимо от результата, независимо от того, порождал ли он отпрыска-жертву, потому что их слишком боялись.
— Значит, женщин они не боялись, — заметила Роуан. — Потому что женщины не приводили к смерти человеческих мужчин, ложившихся с ними.
— Именно так, — подтвердил Гордон. — Однако… — С легкой восторженной улыбкой он поднял вверх палец. — Однако такое время от времени случалось! Мужчина-гигант или гигантская женщина становились родителями волшебного ребенка собственного вида. И что это именно новорожденный гигант, мог понять каждый. И нет более благоприятного времени для такого союза, чем Рождество, двадцать пятое декабря, праздник древнего солнечного бога! И говорится, что когда рождается гигант, небеса снова совокупляются с землей, и от этого союза рождается некая великая магия, как это было в день Первого Творения. Лишь после великого пира и пения христианских песен приносят жертву во имя Христа. Да, время от времени гиганты производили на свет отпрысков, и Талтос соединялся с Талтосом. Жертвенные костры загорались в горных долинах, дым вздымался к небесам, принося раннюю весну, теплые ветры и добрые дожди и заставляя все расти и цвести…
Гордон резко умолк, потом повернулся к Эшу и продолжил:
— Вы должны все это знать! Вы сами можете дать нам целый ряд воспоминаний. Наверняка вы жили и прежде. Вы могли бы рассказать нам такое, что людям не открыть самим никаким другим способом. Вы можете рассказать все это ясно и достоверно, потому что вы сильны и не путаетесь от старости, как моя бедняжка Тесса! Вы можете поднести нам этот дар!
Эш промолчал. Но его лицо потемнело, однако Гордон как будто ничего не заметил.
«Да он просто дурак», — подумал Юрий. Может быть, именно того и требовали всегда эти грандиозные планы насилия — романтического дурака.
Гордон обратился к остальным, даже к Юрию, к которому готов был теперь взывать:
— Неужели вы не понимаете? Наверняка вы уже поняли, что значили для меня эти возможности?
— Что я знаю, — ответил Юрий, — так это то, что вы ничего не сказали Эрону. И старшинам вы тоже ничего не сказали, да? Старшины ничего не знали. Ваши браться и сестры не знали ничего!
— Я же объяснил. Я никому не мог доверить свои открытия и, честно говоря, не хотел. Это все мое. Кроме того, что бы сказали наши драгоценные старшины, если здесь вообще приемлемо слово «сказали», учитывая их вечные бессловесные взаимосвязи! Пришел бы факс с приказанием немедленно доставить Тессу в Обитель и… Нет, это открытие принадлежало мне по праву. Это я нашел Тессу.
— Нет, вы лжете себе и всем, — возразил Юрий. — Все, что вы имеете, вы имеете благодаря Таламаске.
— Это низкая мысль! Разве я сам ничего не дал Таламаске? И, кроме того, это вообще была не моя идея — причинить зло членам ордена! Докторов привлек, да, с этим я согласен, хотя теперь и это не стал бы делать.
— Вы убили доктора Сэмюэля Ларкина? — спросила Роуан низким, невыразительным тоном, испытывая Гордона, но не желая напугать его.
— Ларкин… Ларкин… Не знаю. Что-то я запутался. Видите ли, у моих помощников были кое-какие собственные намерения, отличные от моих, ну, насчет того, что необходимо для сохранения всего в тайне. Вы могли бы сказать, что это я разработал наиболее дерзкие аспекты всего плана. Но, по правде говоря, я даже представить себе не могу, как это — убить человека.
Он обвиняюще уставился на Эша.
— А твои помощники? Их имена? — спросил Майкл. Он говорил примерно так же, как Роуан, негромко, абсолютно деловым тоном. — Те люди в Новом Орлеане, Норган и Столов, — ты ведь их пригласил и поделился с ними тайной?
— Нет, конечно же нет! — возразил Гордон. — Они вообще не были членами ордена. Это были просто нанятые наблюдатели, курьеры… Но к тому времени это… Возможно, все вышло из-под контроля. Не могу сказать. Я знаю лишь своих друзей, доверенных лиц. Они полагают, что могут удержать власть над теми людьми с помощью тайн и денег. Но давайте наконец забудем обо всем этом. Значение имеет только открытие само по себе. Оно искупает все.
— Оно ничего не искупает! — заявил Юрий. — Вы держите свои знания при себе просто ради выгоды. Обычный предатель, грабящий архивы во имя личных интересов.
— Ничто не может быть дальше от истины! — возмутился Гордон.
— Юрий, оставь, пусть продолжает, — тихо сказал Майкл.
Гордон с большим усилием взял себя в руки и снова обратился к Юрию в той манере, которая того бесила:
— Как вы можете думать, что мои цели могут быть какими-либо, кроме духовных? Я вырос в тени холма Гластонбери и всю свою жизнь посвятил эзотерическим знаниям только ради того света, какой они проливают в наши души!
— Ну, может быть, это была спиритическая цель, — согласился Юрий. — Но это была ваша выгода, ваша личная выгода! И в этом и есть ваше преступление.
— Вы испытываете мое терпение, — возмутился Гордон. — Возможно, вам лучше уйти из этой комнаты. Иначе я ничего больше не скажу…
— Продолжайте рассказ, — спокойно произнес Эш. — Мне это уже надоедает.
Гордон умолк, уставился на стол, приподняв одну бровь, как бы говоря, что ему не стоит предъявлять ультиматум. А потом одарил Эша ледяным взглядом.
— Как вы установили связь? — спросила Роуан. — Между всем этим и ведьмами семьи Мэйфейр?
— Связь я увидел сразу. Все это имело отношение к каменным кругам. Я всегда знал исходную легенду о Сюзанне, первой Мэйфейр, ведьме из горной Шотландии, которая именно в каменном круге призывала дьявола. И читал описание ее призрака, сделанное Петиром ван Абелем, и то, как призрак преследовал его и мучил, демонстрируя куда более сильную волю, чем любой другой дух. Отчет Петира ван Абеля был первым документальным упоминанием о ведьмах Мэйфейр, переведенным Эроном, и он, естественно, обращался ко мне, потому что у него возникало много вопросов по поводу старой латыни. Эрон в те дни всегда обращался за помощью ко мне.
— Ему это дорого обошлось, — пробормотал Юрий.
— А мне, само собой, пришло в голову вот что: а если этот Лэшер был духом какого-то другого биологического вида, искавшим реинкарнации? Это отлично укладывалось в схему всей тайны! И Эрон лишь незадолго до того написал мне из Америки, что семья Мэйфейр переживает самые тяжкие времена, потому что им угрожает призрак, который может захватить чье-нибудь тело. А что, если это душа гиганта, желающая прожить вторую жизнь? Наконец-то мои открытия стали исключительно важны. Я должен был поделиться ими. Я должен был привлечь к делу кого-то, кому я доверял.
— Но не Столова и Норгана.
— Нет! Мои друзья… Мои друзья совершенно другого рода. Но вы меня сбиваете. Столов и Норган никогда не участвовали в этом. Нет. Позвольте мне продолжить.
— Но они были в Таламаске, те ваши друзья, — сказала Роуан.
— Я вам ничего о них не скажу, кроме того, что это… Это молодые люди, которым я верил.
— И вы привели этих друзей сюда, в башню?
— Конечно нет! — ответил Стюарт. — Я не настолько глуп. Тессу я им показал, но в специально выбранном для этого месте: на развалинах аббатства Гластонбери, на том самом месте, где был найден, а потом снова закопан скелет семифутового гиганта. Было, конечно, нечто сентиментальное в том, чтобы привести ее туда, дать ей возможность постоять над могилой представителя ее вида. И там я позволил преклониться перед ней тем, кого привлек для помощи мне в работе. Они и понятия не имели, что Тесса постоянно живет меньше чем в миле от того места. Им незачем это знать. Но они были преданы делу и предприимчивы. Они предложили провести самые первые научные исследования. Они помогли мне добыть первую пробу крови Тессы, и этот образец был анонимно отправлен на анализ в разные лаборатории. Тогда мы получили первое уверенное подтверждение того, что Тесса не человек! Ферменты, хромосомы… Я ничего в этом не понимаю. Но молодые люди поняли.
— Они врачи? — спросила Роуан.
— Просто очень умные молодые люди.
Тень пробежала по лицу Гордона, и он злобно глянул на Юрия.
«Да, таковы твои прислужники», — подумал Юрий, но промолчал. Он готов был снова вмешаться лишь для того, чтобы убить Гордона.
— Все было совершенно по-другому в тот момент. И не было вообще никакого намерения кого-то убивать. Но потом случилось многое…
— Продолжай, — велел Майкл.
— Мой следующий шаг был очевиден! Вернуться в подвалы, туда, к заброшенным архивам, и заняться поисками упоминаний только о тех святых, что отличались огромными размерами. Мне нужны были лишь их жизнеописания — рукописи, спасенные от гибели во времена Генриха Восьмого, когда разрушались монастыри, и спрятанные в наш архив вместе с тысячами подобных текстов. И среди тех сокровищ обнаружилась коробка, помеченная каким-то давно умершим секретарем ордена или служащим: «Жизнь шотландских святых». А ниже было нацарапано: «Гиганты»! И тут же мне повезло наткнуться на позднюю копию некого труда монаха из Линдисфарна, составленного в семисотых годах. Он рассказал легенду о святом Эшлере, святом такой огромной магической силы, что он появлялся в горной Шотландии в течение двух различных эпох, потому что Господь возвращал его на землю, как это было с пророком Исайей. Согласно легенде, ему было суждено возвращаться снова и снова.
Юрий посмотрел на Эша, но тот хранил молчание. Юрий не помнил толком, называли ли Гордону полное имя Эша.
Но Гордон уже пылающим взглядом уставился на Эша и быстро произнес:
— Не в честь ли того самого святого вас назвали? Может быть так, что вы и сами знали его, может, у вас есть личные воспоминания о нем или вы слыхали о нем от других, то есть если вы знали кого-то такого же, как вы?
Эш не ответил. На этот раз его молчание было ледяным. И снова что-то изменилось в его лице. Была ли это великая ненависть, испытываемая им к Гордону?
Гордон вернулся к своему отчету, и теперь его плечи ссутулились, а руки нервно дергались от возбуждения.
— Я переполнился энтузиазмом, когда прочитал, что святой Эшлер был гигантским существом, видимо около семи футов ростом, и происходил из племени язычников, которых сам же и помог искоренить…
— Пропустите это, — негромко сказал Эш. — Как вы связали все это с Мэйфейрскими ведьмами? Как случилось, что в результате умерли люди?
— Ладно, — терпеливо откликнулся Гордон, — но вы, возможно, выполните одну просьбу обреченного.
— Возможно, и нет, — ответил Эш. — В чем дело?
— Вы мне скажете, знакомы ли вам в действительности эти истории, храните ли вы воспоминания о тех давних временах?
Эш жестом приказал Гордону продолжать.
— А вы жестоки, друг мой, — сказал Гордон.
Эш начинал уже сердиться не на шутку. Это было очевидно. Его почти детские губы угрожающе сжались. Он выглядел как некий ангел, сдерживающий ярость. На слова Гордона он никак не ответил.
— И ты принес все эти рукописи Тессе? — спросила Роуан.
— Да, — кивнул Гордон, с трудом оторвав взгляд от Эша и посмотрев на нее. С легкой фальшивой улыбкой, как бы говорившей: «Что ж, первым делом ответим на вопрос прелестной леди», он продолжил рассказ: — Я принес все эти бумаги домой, к Тессе. За ужином я, как обычно, рассказал ей о том, что уже прочитал. Она знала историю того святого! Историю Эшлера, принадлежавшего к ее народу, великого предводителя, короля среди людей, который обратился в христианство, предав своих. Я чувствовал себя победителем. Теперь у меня было имя, и я мог продолжать поиски. На следующее утро я вернулся в архив и принялся за работу. А потом… Потом случилось мое главное открытие, то, за которое другие ученые Таламаски отдали бы все, что угодно, если бы только узнали…
Гордон замолчал ненадолго, переводя взгляд с лица на лицо, и даже наконец посмотрел на Юрия. В его улыбке светилась гордость.
— Это была книга, сборник древних текстов на пергаменте. За всю свою жизнь я не видел ничего подобного. И даже мечтать не мог о том, что когда-то увижу слова «Святой Эшлер», вырезанные на деревянном футляре, в котором лежала книга. Это было имя святого, выскочившее из пыли и теней, когда я рылся на полках с электрическим фонариком.
Снова последовала долгая пауза.
— А под этим именем… — Гордон опять обвел всех взглядом, стараясь усилить драматичность момента. — Под ним руническими письменами было вырезано: «История Талтосов в Британии»! И далее на латыни: «Гиганты на земле». Как подтвердила мне Тесса в тот же вечер одним легким кивком, я наткнулся на ключевое слово. Талтос. «Вот что мы такое», — сказала она. Я сразу же покинул башню. И поехал обратно в Обитель. Я спустился прямиком в подвал. Другие документы я всегда изучал в доме Обители, в библиотеке или где мне хотелось. Разве подобные занятия ученого могли привлечь чье-то внимание? Но этими документами я должен был обладать.
Гордон встал, опираясь руками о стол. Он посмотрел на Эша так, как будто Эш мог попытаться остановить его. Лицо Эша было мрачным, в нем что-то неуловимо изменилось, и теперь оно выглядело бесконечно холодным.
Гордон отступил назад, повернулся, а потом направился к большому резному шкафу, стоявшему у стены, и достал из него большую прямоугольную коробку.
Эш просто наблюдал за ним, то ли не думая, что Гордон предпримет попытку сбежать, то ли уверенный в том, что сумеет поймать Гордона, вздумай тот рвануться к лестнице.
Гордон поставил перед ним коробку. Эш уставился на нее, и казалось, внутри у него нарастает или закипает нечто такое, что в любой момент может взорваться.
«Боже, это же подлинные документы», — подумал Юрий.
— Смотрите! — сказал Гордон, и его пальцы замерли на потемневшем дереве, как на чем-то священном. — Святой Эшлер!
И он снова перевел надпись на коробке.
— Как вы думаете, что лежит в этой коробке? Что бы вы предположили?
— Продолжай, пожалуйста, Гордон, — велел Майкл, бросая многозначительный взгляд на Эша.
— Продолжу! — шепотом возвестил Гордон, а потом, открыв коробку, достал огромную книгу в жестком кожаном переплете и положил ее перед собой, а коробку отодвинул в сторону.
Сразу же открыв книгу, он показал всем титульный лист на пергаменте с великолепными рисунками, сделанными алой, золотой и ярко-синей красками. Крошечные миниатюры сопровождались латинским текстом. Гордон осторожно перевернул страницу. Юрий увидел какие-то витиеватые буквы и другие чудесные крошечные иллюстрации, чью красоту можно было по-настоящему оценить лишь сквозь увеличительное стекло.
— Созерцайте, потому что вы никогда в жизни не видели подобный документ! Потому что это было написано самим святым! Это история Талтосов с самого ее начала, история исчезнувшей расы. И здесь же его собственное признание в том, что он священник, чудесный труженик, святой, если угодно, — вовсе не человек, а один из забытых гигантов. В своей мольбе, обращенной к самому Колумбе, великому миссионеру пиктов, настоятелю и основателю кельтского монастыря на острове Айона, он просит поверить, что Талтосы вовсе не чудовища, а существа с бессмертными душами, сотворенные Господом и хранящие веру в милость Христа… Это слишком великолепно!
Эш внезапно встал и выхватил книгу из рук Гордона.
Гордон застыл рядом со своим стулом, а Эш навис над ним.
Остальные тоже медленно поднялись с мест. Когда кто-то впадает в такой гнев, остальным следует отнестись к этому с уважением или, по крайней мере, с пониманием, подумал Юрий. Они стояли молча, глядя на Эша, а тот продолжал бешено смотреть на Гордона, как будто желал убить того прямо сейчас.
Видеть, как мягкое лицо Эша исказилось от гнева, было ужасно. Так могли бы выглядеть ангелы, думал Юрий, когда спустились на землю с пылающими мечами.
Возбуждение Гордона медленно сменилось откровенным ужасом.
Когда Эш наконец заговорил, это был тихий шепот, и голос звучал с прежней вежливостью, хотя и достаточно громко, чтобы его услышали все.
— Как ты посмел забрать это себе? — Он повысил тон. — Ты вор, а не только убийца! Как ты посмел?!
— И ты заберешь это у меня? — резко спросил Гордон, и его глаза вспыхнули. Его гнев выплеснулся навстречу гневу Эша. — Ты это у меня заберешь, как и мою жизнь? Да кто ты такой, чтобы забирать это? Знаешь ли ты то, что знаю я о твоем народе?
— Я написал это! — воскликнул Эш, и теперь его лицо уже пылало от гнева. — Это мое! Эта книга моя! — прошептал он, как будто не решался произнести эти слова громко. — Я написал каждое из этих слов. Я нарисовал каждую из этих картинок. Да, я сделал это для Колумбы! И это мое! — Он отступил на шаг назад, прижимая книгу к груди. Мгновение-другое он дрожал, моргая, а потом снова заговорил обычным мягким голосом: — И все то, что ты болтал об исследованиях, о воспоминаниях, о других жизнях… о связи памяти…
Он замолчал, содрогнувшись от ярости.
Гордон покачал головой:
— Ты просто самозванец.
Все молчали.
Гордон снова обрел решительность. Высокомерное выражение на его лице сделало его почти комичным.
— Ты Талтос, да, — сказал он, — но уж никак не святой Эшлер, чушь! Твой возраст тогда бы не поддавался исчислению!
Все снова промолчали. Никто не шелохнулся. Взгляд Роуан исследовал лицо Эша. Майкл наблюдал за всеми, как, похоже, и Юрий.
Эш глубоко вздохнул. Он слегка наклонил голову, продолжая прижимать к себе книгу. Но его пальцы уже не так сильно стискивали ее.
— А что ты думаешь, — печально спросил он, — о возрасте вот этого несчастного существа, что сидит у ткацкого станка?
— Ну, она ведь говорила о той жизни, что помнила, и о других жизнях…
— Ох, прекрати, несчастный старый дурак! — мягко попросил Эш. Его дыхание все еще было неровным, но краска начала покидать его лицо. — И это ты скрывал от Эрона Лайтнера, — сказал он. — Это ты скрывал от величайших ученых вашего ордена, держал для себя самого и своих молодых дружков, чтобы построить грязный заговор и похитить Талтоса! Да ты не умнее шотландских крестьян, невежественных, грубых дикарей, которые заманивали Талтоса в круг, чтобы убить его. Это для них было Священной Охотой!
— Нет, не убить! — закричал Гордон. — Только не убить! Увидеть соитие! Привести Лэшера и Тессу на вершину Гластонбери! — Гордон заскулил, задыхаясь, всхлипывая, и дальше он говорил с трудом: — Увидеть, как возрождается эта раса, на той священной горе, где стоял сам Христос, говоря о вере, которая изменила весь мир! Только не для того, чтобы убить, ни в коем случае не убить, наоборот, возродить к жизни! Это тех ведьм надо бы убить, тех, которые уничтожили Талтоса, как будто он был простой ошибкой природы! Они уничтожили его холодно и безжалостно, совершенно не беспокоясь о том, кем он был или мог стать! Это они сделали, не я!
— Нет, это сделал ты. — Эш покачал головой и еще крепче сжал книгу. — Если бы ты рассказал обо всем Эрону Лайтнеру, если бы ты поделился с ним этим драгоценным знанием…
— Эрон ни за что не стал бы мне помогать! — закричал Гордон. — Я бы ни за что не смог осуществить с ним свой план! Мы оба уже были слишком стары! А вот те, у кого есть молодость, храбрость, способность заглядывать вперед… они могли бы свести вместе Талтосов!
Эш снова вздохнул. Он выжидал, следя за своим дыханием. Потом опять посмотрел на Гордона.
— Откуда ты узнал о Талтосе Мэйфейров? — требовательно спросил он. — Что дало тебе возможность связать все вместе? Я хочу знать. И отвечай немедленно! Или я просто оторву тебе голову и положу ее на колени твоей возлюбленной Тессы. И ее удивленное лицо будет последним, что ты увидишь, перед тем как твой мозг умрет.
— Эрон, — ответил Гордон. — Это сам Эрон. — Он дрожал и, казалось, готов был упасть в обморок. Гордон попятился, его взгляд метался из стороны в сторону. Потом он уставился на шкаф, из которого достал книгу. — Его сообщения из Америки… Тогда был собран совет ордена. Это была информация чрезвычайной важности. Мэйфейрская ведьма Роуан родила чудовищного ребенка. Это случилось в канун Рождества. Ребенка, который вырос за несколько часов почти до размеров взрослого человека. Члены ордена по всему миру получили описание этого существа. Это был Талтос, я знаю! И только я это знал!
— Ты злобный человек, — прошептал Майкл. — Ты злобный человечишка.
— Называй меня как хочешь! Ты, ты уничтожил Лэшера! Кто убил тайну, как будто это был какой-то случайный хулиган, которого прикончили во время драки в баре?
— Ты и остальные, — быстро ответила Роуан. — Это ваших рук дело.
— Я уже говорил, вы ничего не узнаете! — Гордон сделал еще шаг к шкафу. — Послушайте, я ведь уже говорил, что не назову вам имен!
— Я имею в виду, что старшины в этом не участвовали, — сказала Роуан.
— Отлучение было фальшивым, — продолжил Гордон. — Мы организовали компьютерный перехват. Ну, не я, конечно. Я ничего в этом не понимаю. Но это было сделано, и мы пропускали только те письма к старшинам и от них, которые не относились к этому делу. И сами сочинили переписку между Эроном и Юрием и старшинами. Это было нетрудно: старшины, с их страстью к секретности и простоте, сами подставились.
— Спасибо, что рассказал нам об этом, — мрачно произнесла Роуан. — Наверное, Эрон что-то заподозрил.
Доброта, с которой Роуан обращалась к злодею, утешая его, тогда как его следовало просто придушить, не сходя с места, показалась Юрию почти невыносимой.
— Что еще мы можем от него узнать? — Роуан посмотрела на Эша. — Думаю, с ним покончено.
Гордон понял, что происходит. Роуан давала Эшу разрешение убить его. Юрий наблюдал за тем, как Эш медленно положил на стол драгоценную книгу и повернулся лицом к Гордону. Его руки теперь были свободны, чтобы осуществить приговор, который он же сам и вынес.
— Ты ничего не знаешь! — внезапно заявил Гордон. — Все слова Тессы, ее историю я записал на пленки! И только я знаю, где эти пленки!
Эш просто смотрел на него. Его глаза сузились, брови сошлись к переносице.
Гордон оглянулся по сторонам.
— А! — воскликнул он. — У меня есть еще кое-что важное, что я сам вам покажу!
Он снова бросился к шкафу, а когда обернулся, то уже держал обеими руками пистолет, направляя его то Эша, то на Юрия, то на Роуан и Майкла.
— Вы можете все умереть, — сказал Гордон. — Ведьмы, Талтос, все вы! Одна пуля прямо в сердце — и ты мертв, как любой обычный человек!
— Ты не можешь застрелить всех нас, — сказал Юрий, двигаясь вокруг стола.
— Не смей! Или я выстрелю! — завизжал Гордон.
Эш одним стремительным движением сократил расстояние между собой и человеком. Но Гордон снова развернулся лицом к нему и вскинул пистолет. Эш не остановился, но пистолет не выстрелил.
С отчаянной гримасой Гордон поднес пистолет к собственной груди, его плечи вдруг ссутулились, вторая рука то сжималась, то разжималась.
— Боже мой… — выдохнул он.
Пистолет упал на пол, громко стукнувшись о голые доски.
— Ты! — выкрикнул Гордон, бешено глядя на Роуан. — Ты, ведьма, Мэйфейрская ведьма! — кричал он. — Я знал, что это можешь быть ты. Я им говорил! Я знал…
Согнувшись почти вдвое, он закрыл глаза и упал на шкаф. Он как будто должен был рухнуть вперед, но сполз на пол. Правой рукой Гордон тщетно пытался оттолкнуться от досок. Но потом его тело полностью расслабилось, глаза закатились…
Гордон лежал на полу, словно человек, совершенно случайно покончивший с собственной жизнью.
Роуан стояла на месте, и ничто не говорило о том, что она имела ко всему какое-то отношение. Но это было так, Юрий знал, и он видел, что Майкл тоже это понял. Он видел это по тому, как Майкл смотрел на нее: не осуждая, но с тихим благоговением. А потом он вздохнул, достал из кармана носовой платок и промокнул лицо.
Повернувшись спиной к мертвому, Майкл покачал головой и шагнул в сторону, в тень у окна.
А Роуан все так же стояла на месте, теперь скрестив руки на груди, и упорно смотрела на Гордона.
«Наверное, — думал Юрий, — она видит что-то такое, чего не видим мы. Она ощущает то, чего не ощущаем мы».
Но на самом деле это не имело значения. Ублюдок был мертв. И Юрий наконец-то мог нормально дышать. Он смог протяжно вздохнуть с облегчением, и этот вздох совсем не походил на тихий мрачный звук, только что донесшийся со стороны Майкла.
«Он мертв, Эрон. Он мертв. А старшины никак с этим не связаны. И они узнают, они обязательно узнают, кто помогал Гордону, если это действительно были те наглые послушники».
Юрию казалось, что это несколько поспешный вывод: что те двое — Марклин Джордж и Томми Монохан — виновны. Но и в самом деле вся схема выглядела как работа молодых, торопливых и безжалостных, полных всякого умственного мусора. Возможно, старик действительно не представлял, на что они способны.
Никто не двигался. Никто не говорил. Все просто стояли, отдавая нечто вроде мрачной дани уважения мертвому телу. Юрию хотелось чувствовать облегчение, но он ничего не чувствовал.
Наконец Эш подошел к Роуан, весьма подчеркнуто и официально, слегка коснулся ее рук длинными пальцами, а потом наклонился и поцеловал ее в обе щеки. Роуан подняла голову и посмотрела ему в глаза, как будто во сне. Лицо у нее было таким несчастным, какого Юрий никогда не видел.
Эш отступил от нее и повернулся к Юрию. Он ждал, не говоря ни слова. Они все ждали. Но что тут было сказать? Что должно было произойти дальше?
Юрий попытался представить, но ничего не вышло.
— Ты вернешься теперь домой, в орден? — спросил наконец Эш.
— Да, — ответил Юрий, коротко кивнув. — Я вернусь домой, в орден, — прошептал он. — Я уже их предупредил обо всем. Я им звонил из той деревни.
— Я видел, — кивнул Эш.
— Я говорил с Элверой и Джоан Кросс. Не сомневаюсь, Гордону помогали Джордж и Монохан, но там разберутся.
— А Тесса? — с легким вздохом произнес Эш. — Ты можешь взять Тессу под свою крышу?
— Ты мне это позволишь? — спросил Юрий. — Конечно, мы бы ее взяли. Мы бы дали ей кров и всегда заботились бы о ней. Но ты допустишь ли такое?
— А где еще она будет в безопасности? — Эш больше не скрывал печаль и усталость. — Она уже недолго проживет. Кожа у нее такая тонкая, как пергамент в моей книге. Она, возможно, умрет очень скоро. Но насколько скоро, я не имею представления. Я не знаю, как долго должен жить каждый из нас. Мы слишком часто умирали от насилия. Мы не знаем, что такое естественная смерть…
Он вдруг умолк, хмурясь, темные брови красиво изогнулись под морщиной на лбу, над большими глазами.
— Но ты ее заберешь, — решил он. — И будешь с ней добр.
— Эш, — негромко заговорила Роуан, — ты же даешь им неопровержимое доказательство существования Талтосов! Зачем тебе это делать?
— Это наилучшее, что только могло бы случиться, — сказал Майкл. Страстность его тона застала Юрия врасплох. — Да, сделай это, сделай ради Эша. Отвези ее к старшинам. Это будет лучшим, что только может быть, и весь заговор сразу рассыплется. Дай им эти драгоценные сведения!
— А если мы ошибаемся? Если заговорщиков не два-три человека?.. — Роуан немного помолчала, глядя на жалкое тело Гордона. — Тогда что они получат?
— Ничего, — мягко откликнулся Эш. — Это существо вскоре умрет и снова станет легендой независимо от того, сколько научных тестов они успеют провести, и от того, сколько фотографий и записей было и будет сделано. Уничтожьте все те тайны, что так нагло использовали Гордон и его дружки.
— А Сэмюэль? — спросил Юрий. — Сэмюэль спас мне жизнь. Что сделает Сэмюэль, когда узнает, что она теперь в их власти?
Эш немного подумал, изящно вскинув брови, его лицо смягчилось в задумчивости, и он выглядел теперь именно так, как в тот первый раз, когда Юрий увидел его: крупный любящий человек, возможно, более человек, чем те человеческие существа, которых Юрий когда-либо знал.
И вдруг Юрия посетила чудесная мысль: тот, кто живет вечно, становится более сострадательным. Но это не было правдой. Это существо забирало жизни, и оно могло бы убить Гордона, если бы Роуан каким-то образом не заставила сердце предателя остановиться. Это существо могло перевернуть небо и землю, чтобы добраться до Моны, Моны-ведьмы, способной произвести на свет другого Талтоса.
И как же ему защитить Мону?
Все это вдруг разом нахлынуло на Юрия и привело его в смятение. Конечно, он заберет с собой Тессу; он должен позвонить в Обитель прямо сейчас и умолять их приехать за ней. Они приедут, и он снова вернется домой и снова поговорит со старшинами. Они станут его защитниками и друзьями. Они подскажут ему, что нужно делать. Они снимут груз решения с его плеч.
— А Мону я смогу защитить, — тихо сказала Роуан.
Юрий вздрогнул от неожиданности. Эта одаренная ведьма читала его мысли. Как много она может увидеть в их сердцах и умах? Насколько может Талтос обмануть ее, одурачить?
— Я не враг Моне Мэйфейр, — сказал Эш, явно без труда уловив суть происходившего. — Вы с самого начала ошибаетесь на этот счет. Я бы никогда не подверг опасности жизнь ребенка. Я никогда не стану навязываться женщине. И довольно тревожиться. Пусть Мона живет с теми двумя волшебниками, что любят ее и будут всегда заботиться о ней. Пусть они останутся семьей. Это, без сомнения, вам скажут и старшины ордена, когда вы с ними встретитесь. Пусть семья исцеляет семью. Пусть орден очистится сам.
Юрию хотелось ответить. Но он не знал, что сказать.
«Мне ведь очень хочется, чтобы это так и было».
А Эш вдруг подошел к нему и нежно поцеловал его лицо. Юрий посмотрел вверх, охваченный любовью, а потом, обхватив рукой шею Эша, прижался губами к губам гиганта.
Поцелуй был теплым и целомудренным.
Где-то в глубине разума Юрия промелькнули небрежные слова Сэмюэля о том, что он влюбился в Эша. Но Юрию было плевать. Тут дело было в доверии. Доверие приносит такое облегчение, такое чудесное чувство взаимосвязи, и именно поэтому тебя можно застать врасплох, и тебя можно уничтожить…
— Я заберу тело, — сказал Эш. — Я его оставлю где-нибудь в таком месте, где его вряд ли смогут найти.
— Нет, — возразил Юрий. Он смотрел прямо в большие безмятежные глаза Эша. — Я ведь говорил, что уже позвонил в Обитель. Когда немного отъедешь отсюда, позвони им еще раз. Я дам тебе номер. Скажи, чтобы приехали сюда. Мы позаботимся и о теле Стюарта Гордона, и обо всем остальном.
Он отошел от Эша и остановился у ног съежившегося тела. Каким маленьким выглядел в смерти Гордон — ученый, которым все так восхищались, друг Эрона, наставник молодых… Юрий наклонился и, не задевая тела, осторожно сунул пальцы во внутренний карман куртки Гордона и нашел там пачку маленьких белых карточек.
— Вот, это номер Обители, — сказал Юрий Эшу, выпрямляясь и вкладывая в ладонь Эша одну карточку. Он оглянулся на труп. — Здесь нет ничего, что связало бы кого-то из вас с умершим.
Внезапно осознав, что это и в самом деле так, он чуть не засмеялся.
— Как это удивительно! — воскликнул Юрий. — Он просто умер, и нет никаких признаков того, что над ним совершили насилие. Да, позвони по этому номеру, и они приедут. И заберут нас домой. — Он обернулся и посмотрел на Роуан и Майкла. — Я вам скоро позвоню.
Лицо Роуан было слегка грустным, но и только, ничего другого на нем нельзя было прочесть.
Майкл откровенно беспокоился.
— А если ты не позвонишь, — сказал он, — мы поймем, что ошибались.
Юрий улыбнулся и покачал головой:
— Я теперь понимаю, как это могло произойти. Я вижу слабость, привлекательность идеи…
Он окинул взглядом комнату в башне. Отчасти он ненавидел это место, отчасти видел в нем некое святилище опасного романтизма; отчасти ему невыносима была мысль о том, что необходимо ждать спасения… Но он на самом деле слишком устал, чтобы думать о чем-то еще, или что-то делать, предпринимать…
— Пойду поговорю с Тессой, — сказала Роуан. — Скажу ей, что Стюарт очень тяжело заболел и ты останешься с ней, пока не подоспеет помощь.
— Это было бы очень любезно с твоей стороны, — кивнул Юрий.
И тут, впервые за все это время, он ощутил полное изнеможение. И сел на стул возле стола. Его взгляд упал на книгу истории, как называл это Стюарт, то ли потому, что так следовало, то ли просто не зная другого варианта…
Юрий увидел, как длинные пальцы Эша обхватили книгу с двух сторон, поднимая ее. А потом Эш снова прижал ее к груди.
— Как мне с тобой связаться? — спросил Юрий.
— Никак, — ответил Эш. — Но в ближайшие дни, обещаю, я сам с тобой свяжусь.
— Ты уж не забудь, что обещал, — устало попросил Юрий.
— Я должен кое о чем тебя предостеречь, — заговорил Эш негромко, задумчиво, держа книгу так, словно это был некий священный щит. — В ближайшие месяцы и годы ты можешь увидеть мои изображения тут и там, в обычном течении твоей жизни, просто взяв в руки газету или журнал. Но никогда не пытайся прийти ко мне. Не пытайся даже позвонить мне. Меня отлично охраняют, так, что тебе и не снилось. Ты все равно не сможешь до меня добраться. И то же самое скажи своим в ордене. Я никогда не признаюсь ни одному из них в том, что говорил тебе. И ради всего святого, прошу, предупреди их: не надо ездить в ту горную долину. Маленький народ вымирает, но пока они живы, они могут быть чрезвычайно опасны. Предупреди всех своих: держитесь подальше от шотландского глена.
— Значит, я могу рассказать им обо всем, что видел?
— Да, ты должен это сделать, и при этом быть предельно откровенным с ними. Иначе ты не сможешь вернуться домой.
Юрий посмотрел на Роуан, потом на Майкла. Они подошли ближе, по обе стороны от него. Юрий почувствовал, как Роуан поцеловала его, коснулась ладонью его лица. Почувствовал пальцы Майкла на своей руке.
Он ничего не сказал. Не мог. У него больше не было слов. Возможно, у него не было больше и слез.
Но радость, охватившая его, была так ему незнакома и была так прекрасна, что Юрию захотелось дать им понять это. Орден приедет за ним. С чудовищным предательством покончено. Они придут, его братья и сестры, и он сможет выложить им всю правду об ужасах и тайнах, которые видел.
Юрий не поднял головы, когда они ушли. Он слышал, как они спускались по лестнице. Слышал далекий стук закрывшейся входной двери. И услышал тихие голоса внизу.
Он медленно поднялся на ноги. Подошел к лестнице.
В стороне от освещенного круга, в тени, Тесса стояла, как некое огромное молодое дерево, сжав ладони, кивая в ответ на то, что говорила ей Роуан — так тихо, что слов было не разобрать. Роуан поцеловала Тессу на прощание и быстро направилась к лестнице.
— До свидания, Юрий, — мягко произнесла она, проходя мимо него, и положила ладонь на перила лестницы. — Юрий, расскажи им все. Убедись, что с делом Мэйфейров покончено, как тому и следует быть.
— Все рассказать? — спросил Юрий.
— А почему нет? — со странной улыбкой откликнулась Роуан.
И исчезла.
Юрий посмотрел на Тессу. На несколько мгновений он просто забыл о ней. А Тесса, наверное, была бы несчастна, увидев Стюарта. Боже, как ему не дать ей подняться наверх?
Но Тесса уже села к ткацкому станку, к раме, на которой был натянут гобелен, — возможно, это был гобелен. Она снова работала, чуть слышно напевая.
Юрий подошел поближе, боясь потревожить ее.
— Я знаю, — заговорила она, поднимая голову и глядя на него с легкой и ясной улыбкой на круглом сияющем лице. — Стюарт умер и, наверное, отправился на небо.
— Она тебе сказала?
— Да, сказала.
Юрий посмотрел в окно. Он не знал, что на самом деле увидел в темноте. Был ли это блеск воды озера? Он не мог бы сказать.
Но потом он совершенно отчетливо увидел свет удалявшихся автомобильных фар. Свет мелькнул перед темной массой леса, и машина исчезла.
На мгновение Юрий ощутил себя брошенным и чудовищно беззащитным. Но они должны были позвонить в Обитель и, конечно же, позвонят. Может быть, уже взялись за телефон. В таком случае нельзя будет проследить звонок, ведь он шел не из башни, и невозможно будет связать тех, кто был здесь, с теми, с кем должны будут уйти Юрий и эта женщина.
Юрий вдруг почувствовал огромную усталость. Где-нибудь здесь есть кровать? Он хотел спросить, но передумал и просто стоял, глядя на Тессу и ее работу, прислушиваясь к ее голосу. А она снова улыбнулась ему.
— Я знала, что так будет, — сказала она. — Я это знала каждый раз, когда смотрела на него. Так всегда бывает с вашим видом. Рано или поздно вы все становитесь слабыми, маленькими и умираете. Мне понадобилось много лет, чтобы понять: никто этого не избежит. А Стюарт, бедняга, он был так слаб. Я знала, что смерть может прийти за ним в любой момент.
Юрий промолчал. Он чувствовал огромное отвращение к этому существу, такое сильное, что ему приходилось прилагать все силы, чтобы не показать это, чтобы она не ощутила холода, чтобы ей не стало больно. Он мельком подумал о своей Моне, увидел ее, пылающую жизнью, душистую, теплую и постоянно удивляющую… И попытался угадать, видят ли Талтосы людей вот так? Или для них люди более примитивные существа? Более дикие? Может, люди для них просто грубые животные, может быть обладающие неким переменчивым и опасным обаянием? Как, например, львы или тигры для людей…
Мона. Мысленно Юрий сжал в ладони прядь ее волос. Он увидел, как она поворачивается, чтобы посмотреть на него, увидел ее зеленые глаза, смеющиеся губы, услышал стремительную речь, звучавшую с милой американской вульгарностью и очарованием…
И вдруг отчетливо понял, что никогда больше не увидит Мону.
Он знал, что означало для нее окружение семьи, собственный клан. Это неизбежно должно было захватить ее и ее любовь.
— Давай не пойдем наверх, — заговорила Тесса доверительным шепотом. — Давай позволим Стюарту быть мертвым. Это ведь правильно, как ты думаешь? После того как они умирают, вряд ли для них важно, что мы делаем.
Юрий медленно кивнул и снова посмотрел в окно, в царящую за ним таинственную ночь.

Глава 20

Она стояла в темной кухне, чувствуя себя восхитительно наполненной. Все молоко было выпито, до последней капли, съеден и сливочный сыр, и деревенский сыр, и масло тоже. В таких случаях говорят «подчистую». Упс, кое-что забыто… тонкие ломтики желтого плавленого сыра, а ну-ка, подайте мне то, что в вас прячется. Ух, ух… Мона сжевала их разом. Спасибо.
— Знаешь, милая, если ты вдруг окажешься идиоткой… — сказала она.
«Такое просто невозможно, мама, ведь я — ты, и я — Майкл. А если уж по-настоящему, то я — все, кто говорил с тобой с самого начала, и я — Мэри-Джейн».
Мона расхохоталась, в одиночестве, в темной кухне, прислонившись к холодильнику. А как насчет мороженого? Черт, она чуть не забыла о нем!
— Ну, милая, берем сколько сможем, — заявила она. — Больше не бывает. И я совершенно уверена, что ты не пропустишь ни крошки…
Голландское ванильное! Пинты! Целые пинты!
— Мона Мэйфейр!
Кто это ее позвал? Эухения? Не хочется с ней разговаривать. Не хочется, чтобы она беспокоила меня или Мэри-Джейн.
Мэри-Джейн все еще сидела в библиотеке над бумагами, которые она стащила из письменного стола Майкла. Или это был стол Роуан? Не важно. Это были разнообразные медицинские документы, деловые бумаги и те, что относились к случившемуся всего три недели назад. Мэри-Джейн, едва получив доступ к разным файлам и папкам, оказалась ненасытной. История семьи стала ее, так сказать, мороженым.
— Ну а теперь вопрос в том, поделимся ли мы с Мэри-Джейн вот этим мороженым, как положено сестрам, или мы его сами сожрем?
«Сожрем».
Пора было рассказать Мэри-Джейн! Время пришло. Когда Мона проходила мимо двери библиотеки всего несколько минут назад, совершая последний набег на кухню, Мэри-Джейн что-то бормотала насчет тех мертвых докторов, помоги им бог, доктора Ларкина и второго, из Калифорнии, и о химическом исследовании умерших женщин. Главным тут было то, чтобы вернуть все бумаги на прежние места, чтобы ни Роуан, ни Майкл не встревожились без необходимости. В конце концов, все ведь было сложено не как попало, а в определенном порядке. Но на Мэри-Джейн Мона могла полностью положиться!
— Мона Мэйфейр!
Да, ее звала Эухения, вот досада!
— Мона Мэйфейр, звонит Роуан Мэйфейр, из Лондона!
Чтоб тебе, чтоб тебе… Все, что сейчас было нужно Моне, так это большая ложка для мороженого, пусть даже она одним махом прикончила бы всю пинту. В холодильнике было еще.
Эй, а чьи это маленькие ножки протопали в темноте, кто это пробежал через столовую? Морриган цокала язычком в такт топанью.
— Эй, да это же моя любимая кузина, Мэри-Джейн Мэйфейр!
— Тсс! — Мэри-Джейн прижала палец к губам. — Она ищет тебя. Роуан звонит. Роуан хочет поговорить с тобой. Она велела тебя разбудить.
— Сними трубку в библиотеке и поговори сама. Я не могу рисковать и говорить с ней. Ты ее одурачишь. Скажи, что у нас все в порядке, что я в ванной или еще где-нибудь, расспроси обо всех. Ну, как там Юрий и Майкл и все ли у нее самой хорошо.
— Понятно.
Мэри-Джейн умчалась на крошечных ножках, топая по полу.
Мона выскребла остатки мороженого из первой банки и бросила ее в раковину. «Что за беспорядок в кухне! Я ведь всю жизнь была такой аккуратной, а теперь гляньте-ка, как меня развратили деньги!» Мона сорвала крышку со следующей банки мороженого.
Снова затопали волшебные ножки. Мэри-Джейн, ворвавшись в кладовую, крутанулась у входа, — кукурузно-желтые волосы, длинные стройные загорелые ноги, тончайшая талия и белая кружевная юбка, раздувшаяся, как колокол…
— Мона! — шепотом позвала она.
— Да! — шепнула в ответ Мона.
Какого черта… Она сунула в рот очередную огромную ложку мороженого.
— Да, только Роуан сказала, что у нее для нас срочные новости, — сообщила Мэри-Джейн, явно благоговея перед важностью послания. — Что она нам все расскажет, когда увидимся, но что прямо сейчас она должна еще кое-что сделать. То же касается Майкла. С Юрием все в порядке.
— Ты прекрасно справилась. А что насчет охранников снаружи?
— Она сказала, пусть пока стоят, ничего не надо менять. Сказала, что уже позвонила Райену и все объяснила. Сказала, что тебе лучше сидеть дома, отдыхать и делать то, что велит доктор.
— Практичная женщина, умная женщина. Хм…
Вот и вторая упаковка опустела. Хватит — значит хватит. Мона содрогнулась с головы до ног. Как хо-о-олодно! Но почему нельзя прогнать охранников?
Мэри-Джейн потянулась к Моне, потерла ее руки.
— Ты в порядке, дорогая?
Взгляд Мэри-Джейн упал на живот Моны, и ее лицо тут же побледнело от испуга. Она опустила правую руку, желая коснуться этого живота, но не решилась.
— Послушай, пора уже все тебе рассказать, — заговорила Мона. — И предоставить тебе выбор прямо сейчас. Я собиралась подвести тебя шаг за шагом, но это нечестно, да и необходимости нет. Я могу делать то, что должна делать, даже если ты не хочешь мне помочь, а может быть, тебе лучше и не помогать. Или мы пойдем сейчас, и ты мне поможешь, или я пойду одна.
— Пойдешь куда?
— Дело вот в чем. Мы выйдем из дома, прямо сейчас. Плевать на охранников. Ты же водишь машину?
Она проскочила мимо Мэри-Джейн в сквозную кладовку. И открыла ящик с ключами. Нашла ключи с биркой «линкольн». Лимузин ведь «линкольн», так? Когда Райен купил ей эту машину, он сказал, что Мона никогда не сядет в лимузин, который не будет черным и не будет «линкольном». Так что наверняка это те самые ключи! Майкл забрал ключи от своей машины и от «мерседеса» Роуан, но эти-то здесь, где их и должен был оставить Клем.
— Ну конечно, я вожу машину, — сказала Мэри-Джейн, — но о чьей машине мы говорим?
— О моей. О лимузине. Только мы не возьмем с собой шофера. Готова? Понадеемся на то, что водитель крепко спит у себя. Так, что нам нужно?
— Ты вроде собиралась сказать мне все и предоставить выбор.
Мона остановилась. Они обе оказались в тени. И дом был темен вокруг них. Свет лился в него из сада, с большой освещенной площадки с бассейном в центре. Глаза Мэри-Джейн были большими и круглыми, и от этого ее нос казался крошечным, а щеки очень ровными. Пряди волос едва заметно шевелились за ее плечами. Свет падал прямо в расщелинку между грудями.
— А почему бы тебе не сказать все мне? — спросила Мона.
— Ладно, — кивнула Мэри-Джейн. — Ты собираешься его сохранить, чем бы оно ни было.
— Именно так.
— И ты не позволишь Роуан и Майклу его убить, чем бы оно ни было.
— Именно так!
— А лучшее для нас место — такое, где нас никто не сможет найти.
— Именно так!
— Единственное такое место, которое я знаю, — это Фонтевро. И если мы отвяжем все суденышки у пристани, то они смогут до нас добраться только на собственной лодке, если вообще додумаются отправиться туда.
— Ох, Мэри-Джейн, ты просто гений! Все так!
«Мама, я люблю тебя, мама!»
«И я тебя люблю, моя малышка Морриган. Доверься мне. Доверься Мэри-Джейн».
— Эй, только не падай в обморок! Слушай, я сейчас принесу подушки, одеяла, всякое такое. У тебя есть наличные?
— Куча, бумажки по двадцать долларов в ящике возле кровати.
— Ты сядь, иди сюда и сядь. — Мэри-Джейн вывела Мону в кухню, к столу. — Опусти голову.
— Мэри-Джейн, хватит кудахтать, не надо. Не важно, как это выглядит.
— Просто отдохни, пока я вернусь.
Она снова умчалась, цокая высокими каблуками, промчалась через дом.
Песня зазвучала снова, такая нежная, такая прелестная — песня цветов и горной шотландской долины.
«Прекрати, Морриган!»
«Поговори со мной, мама, ведь дядя Джулиен привел тебя сюда, чтобы ты легла в постель с моим отцом, но он не знал, что именно должно произойти. Но ты понимаешь, мама, ты сказала, будто поняла, что гигантская спираль на этот раз не соединилась с древним злом, а просто выразила некий генетический потенциал — твой и отца, он всегда был там…»
Мона пыталась ответить, но в том не было необходимости, голос все звучал и звучал — певучий, мягкий и очень торопливый.
«Эй, не суетись! Ты гудишь, как шмель!»
«…Огромная ответственность, ведь нужно выжить, подарить жизнь, и любить меня. Мама, не забывай любить меня, ты нужна мне, нужна твоя любовь, больше всего, без нее я слишком слаба и могу потерять волю к жизни…»
Они собрались все вместе в каменном круге, дрожа, плача, и некто высокий и темноволосый подошел, стараясь утихомирить их. Их подвели ближе к огню.
«Но почему? Почему они хотят нас убить?»
И Эшлер сказал: «Такова их жизнь. Они воинственный народ. Они убивают тех, кто не принадлежит к их клану. Для них это так же важно, как для нас есть, пить, заниматься любовью. Для них смерть — праздник».
— Послушай, — сказала она громко.
Кухонная дверь только что хлопнула. «Тихо, Мэри-Джейн! Не замани сюда Эухению! Но нам не следует забывать и о науке. Я должна все заносить в свой компьютер, все записывать так, как вижу, но ведь почти невозможно точно записать то, что происходит в трансе. Когда мы доберемся до Фонтевро, у нас будет компьютер Мэри-Джейн. Мэри-Джейн, ты просто дар Божий!»
Мэри-Джейн вернулась, на этот раз, слава небесам, тихо прикрыв за собой кухонную дверь.
— Вот что должны понять все остальные, — сказала Мона, — что это не из ада, а от Бога. Лэшер был из ада, это любой мог понять, сама знаешь, ну, выражаясь метафизически или метафорически, в смысле религиозном или поэтическом. Но когда такое существо рождается вот так, от двух человеческих существ, и оба они обладают загадочным набором генов, то это от Бога. А от кого же еще? Эмалет была плодом насилия, а это дитя — нет. По крайней мере, ее мать не насиловали.
— Тсс! Идем отсюда. Я сказала охранникам, что видела перед домом кого-то незнакомого и что отвезу тебя в твой дом, чтобы взять кое-что из одежды и зайти к доктору. Пошли!
— Мэри-Джейн, ты гений!
Но когда Мона встала, мир вокруг нее куда-то поплыл.
— Боже мой…
— Эй, я тебя держу, а ты опирайся на меня. Тебе больно?
— Ну, не сильнее, чем болело бы у любого, у кого в утробе взорвалась ядерная бомба. Бежим отсюда!
Они выбрались на аллею, Мэри-Джейн поддерживала Мону по мере необходимости, но та и сама справлялась, держась то за изгородь, то за калитку, пока они не добрались до места, где стояли машины и среди них большой лимузин. Мэри-Джейн, будь она благословенна, нажала на кнопку брелока, и дверца открылась. Всё.
— Морриган, перестань петь! Мне надо подумать и еще сказать ей, как открываются ворота. Мэри-Джейн, нажми на ту кнопку.
— Знаю! Садись.
Загудел мотор, послышался ржавый скрип открывающихся ворот.
— Слушай, Мона, я собиралась спросить тебя кое о чем… Что, если эта штука в тебе не сможет родиться, не убив тебя?
— Тсс! Прикуси язык, кузина! Роуан не умерла, так ведь, а она родила такое же. Я не собираюсь умирать. Морриган мне не позволит.
«Да, мама, я люблю тебя. Ты нужна мне. Даже не думай умереть. Когда ты говоришь о смерти, я чувствую ее запах».
— Тсс! Мэри-Джейн, а Фонтевро действительно лучшее из мест? Ты уверена? Не следует ли нам рассмотреть все варианты, может быть, какой-нибудь мотель…
— Послушай, там бабуля, а бабуле можно полностью довериться, а тот мальчишка, что сидит с ней, смоется сразу, как только я ему дам двадцатку.
— Но он не сможет уплыть на лодке к суше, потому что в таком случае…
— Нет, ему это не нужно, милая, не говори глупостей, у него есть собственная пирога, и он на ней доберется прямо до дома! Он живет неподалеку от города. А теперь просто откинься назад и расслабься. У нас там много всего в Фонтевро. У нас есть чердак, там сухо и тепло.
— Это было бы великолепно!
— А когда утром восходит солнце, оно светит прямо в окна чердака…
Мэри-Джейн ударила по тормозам. Они были уже на Джексон-авеню.
— Извини, милая, очень уж мощная машина.
— Тебе с ней не справиться? Боже, я никогда тут не сидела, прямо перед приборной доской. Страшно, как будто самолетом управляешь.
— Нет, никаких проблем. — Мэри-Джейн повернула на Сент-Чарльз-авеню. — Разве что эти вечно пьяные новоорлеанские водители… Полночь уже, знаешь ли. Но эту штуку водить, вообще-то, легко, особенно если тебе приходилось справляться с чудищем на восемнадцати колесах. А мне приходилось.
— И где это тебе пришлось, Мэри-Джейн?
— В Аризоне, милая. Именно пришлось. Пришлось угнать грузовик, но это другая история.
Морриган звала ее, снова пела, но быстро и неразборчиво. Наверное, для себя.
«Я не могу дождаться, когда увижу тебя, обниму тебя! Я люблю тебя еще больше за то, что ты есть. Ох, это судьба, Морриган, это все затмевает, весь этот мир колыбелей, погремушек и счастливых отцов, ну, он уж точно будет счастлив, когда поймет, что теперь все полностью изменилось…»
Мир вращался. Холодный ветер несся над равниной. Они танцевали, не обращая на него внимания, отчаянно пытаясь сохранить тепло. Почему тепло их покинуло? Где их родная земля?
Эшлер сказал:
«Теперь здесь наш дом. Мы должны привыкнуть к холоду так же, как привыкли к теплу».
«Не позволяй им убить меня, мама».
Морриган лежала сжавшись, ощущая бульканье жидкости, волосы развевались вокруг нее и под ней, она прижимала коленки к глазам…
— Милая, почему ты думаешь, что кто-то причинит тебе зло?
«Я думаю так потому, что так думаешь ты, мама. Я знаю то, что знаешь ты».
— Ты разговариваешь с малышкой?
— Да, и она мне отвечает.
Они выехали на скоростное шоссе, и глаза Моны закрылись.
— Поспи, дорогая. Мы сожрем эти мили, милая, эта штука даст девяносто миль, а ты и не заметишь.
— Не нарвись на штраф.
— Милая, неужели ты думаешь, что ведьма вроде меня не сумеет справиться с каким-то полицейским? Они никогда не могли выписать мне штраф!
Мона засмеялась. Все шло как нельзя лучше. В самом деле, лучше и быть не могло.
А самое лучшее ждало впереди.

Глава 21

Звонил колокол…
Марклин на самом деле не спал. Он строил планы. Но, занимаясь этим на грани сна, он ярко видел живые образы, видел возможности, которых не заметил бы в другое время.
Они должны отправиться в Америку. Они должны взять с собой всю собранную информацию, до последней крупицы. И к черту Стюарта и Тессу. Стюарт их бросил. Стюарт в последний раз разочаровал их. Они прихватят с собой память о Стюарте, его верования и убеждения, его почтение к тайнам. Но больше ничего от Стюарта им никогда не понадобится.
Они должны будут снять небольшую квартирку в Новом Орлеане и начать постоянное наблюдение за Мэйфейрскими ведьмами. На это могут уйти годы. Но у них обоих есть деньги. У Марклина имелось реальное состояние, а Томми обладал виртуальным, выражавшимся во множестве миллионов. Томми до сих пор платил за все. Но Марклин мог и сам прожить, никаких проблем. А родным можно скормить какое-нибудь объяснение. Может быть, даже что-нибудь насчет перехода в другой университет. Это уже мелочи.
А когда они положат глаз на Мэйфейров, снова может стать весело.
Колокол, черт побери, этот колокол…
Мэйфейрские ведьмы. Марклину хотелось прямо сейчас очутиться в Риджентс-парке со всем набором данных. Все рисунки, последние сообщения Эрона, скопированные на ксероксе… Майкл Карри. Прочитать пространные заметки Эрона о Майкле Карри. Это ведь был мужчина, способный стать отцом чудовища. Это был мужчина, которого избрал Лэшер. Доклады Эрона, торопливые, полные волнения и опасений, четко говорили об этом.
Может ли обычный человек научиться тому же, получить силу мага? Ох, если бы это было вопросом простого договора с дьяволом! А что, если переливание ведьминской крови могло бы дать ему телепатический дар? Чистая ерунда, скорее всего. Но подумать только о силе тех двоих… Роуан Мэйфейр, врач и ведьма; Майкл Карри, сотворивший прекрасную тварь…
Кто назвал это прекрасной тварью? Не Стюарт ли? Куда, черт побери, подевался Стюарт? Будь ты проклят, Стюарт. Ты сбежал как последняя задница. Ты нас бросил, Стюарт, даже не позвонив, даже не сказав словечка на прощание, не намекнув, где и когда мы могли бы встретиться.
Плевать на Стюарта. Кстати, об Эроне. Как бы им раздобыть бумаги Эрона из дома его новой жены в Америке?
В общем, все сходилось на одном. Они должны уйти отсюда с незапятнанной репутацией. Они должны попросить разрешение на отъезд, не возбудив ни малейших подозрений.
Марклин резко открыл глаза. Нужно убираться отсюда. Ему не хотелось тратить больше ни минуты. Но был еще и колокол. Он должен дать сигнал к поминовению. «Прислушивайся к нему, к этому мерному, дергающему за нервы звуку».
— Просыпайся, Томми! — сказал Марклин.
Томми, похрапывая, развалился на стуле возле письменного стола. На его подбородок сползла крошечная капля слюны. Очки в тяжелой черепаховой оправе съехали до самого кончика носа.
— Томми, колокол звонит!
Марклин сел, расправил как смог одежду. И сполз с кровати.
И тряхнул Томми за плечо.
На мгновение у Томми возник тот недоуменный и раздраженный взгляд едва проснувшегося человека, но тут же к нему вернулся здравый смысл.
— Да, колокол, — спокойно произнес он. И провел ладонями по растрепанным рыжим волосам. — Наконец-то колокол.
Они умылись по очереди. Марклин взял бумажную салфетку, выдавил на нее немного зубной пасты Томми и кое-как почистил зубы. Ему нужно было побриться, но времени на это не оставалось. Они отправятся в Риджентс-парк, соберут вещи и улетят в Америку первым же рейсом.
— Отпуск, черт побери, — сказал вдруг Марклин. — Я хочу уехать, просто уехать. Я даже к себе не хочу возвращаться за вещами. Я готов сбежать отсюда немедленно. К черту эту церемонию!
— Не будь дураком, — пробормотал Томми. — Мы скажем там все, что должны сказать. И узнаем все, что можем узнать. А потом исчезнем в наиболее подходящий и наименее подозрительный момент.
Черт бы его побрал…
В дверь постучали.
— Уже идем! — откликнулся Томми, слегка вскинув брови.
Он старательно поправил твидовый пиджак. И все равно выглядел неопрятным и разгоряченным.
Собственный шерстяной джемпер Марклина был ужасно помят. И он потерял галстук. Ну, рубашка под джемпером выглядит вполне прилично. По крайней мере, должна так выглядеть. А галстук, наверное, остался в машине. Марклин снял его, когда уезжал в первый раз. Ему не следовало, вообще не следовало возвращаться.
— Три минуты, — произнес голос за дверью.
Кто-то из стариков. В этом местечке от них не продохнуть.
— Знаешь, — сказал Марклин, — мне все это казалось невыносимым даже тогда, когда я считал себя преданным послушником. А теперь я просто в бешенстве. Когда тебя будят в четыре утра… Ох, вообще-то, уже пять… для какой-то похоронной службы… Это так же глупо, как все те современные друиды, что одеваются в простыни, тащатся к Стоунхенджу в день летнего солнцестояния или куда там еще… Я бы предложил тебе самому сказать там все, что нужно. Я могу подождать в машине.
— Черта с два ты подождешь, — заявил Томми.
Он несколько раз провел по волосам расческой. Безрезультатно.
Они вышли из комнаты вместе, и Томми остановился, чтобы запереть дверь. В коридоре было холодно, иначе и быть не могло.
— Ты можешь делать, что тебе вздумается, — сказал Марклин, — но я на этот этаж больше не вернусь. А все, что я оставлю, они сами найдут в моей комнате.
— Это было бы абсолютной глупостью. Ты соберешь вещи, как если бы уезжал совершенно обычным образом. Почему нет, черт побери?
— Говорю же тебе, я не могу здесь оставаться!
— А что, если ты проглядел в своей комнате что-нибудь такое, что может пролить свет на все дело?
— Ничего подобного там нет. Я знаю.
В коридорах и на лестницах было пусто. Наверное, они последними из послушников услышали колокол.
Негромкий гул голосов доносился с первого этажа. Когда они дошли до конца лестницы, Марклин увидел, что дело обстоит даже хуже, чем он мог вообразить.
Стоило посмотреть хотя бы на горевшие кругом свечи… И все, абсолютно все были одеты в черное! Все электрическое освещение было выключено. Тошнотворно теплый воздух окружал их. Огонь пылал в обоих каминах. Святые небеса! И они еще и затянули все окна в доме черным крепом!
— Ну, это уж слишком, — прошептал Томми. — Почему нам никто не сказал, что нужно переодеться?
— Меня сейчас стошнит, — пробормотал Марклин. — Слушай, я отвожу на все пять минут.
— Не будь дураком, — ответил Томми. — А где послушники? Я везде только стариков вижу, одних стариков.
Стариков, наверное, были сотни. Они собирались в небольшие группы или стояли поодиночке у темных дубовых стенных панелей. Седые волосы повсюду. Наверняка и молодые члены ордена тоже были где-то здесь.
— Идем, — шепнул Томми, хватая Марклина за руку, и потащил его в зал.
Банкетный стол был накрыт для роскошного ужина.
— Боже мой, да это настоящий чертов пир! — сказал Марклин.
Ему противно было даже смотреть на все это: жареная баранина и говядина, огромные блюда с горячим картофелем, стопки сверкающих тарелок и груды серебряных вилок…
— Да они и вправду едят, на самом деле едят! — шепнул он на ухо Томми.
Длинная очередь пожилых мужчин и женщин медленно наполняла свои тарелки. Джоан Кросс в своем инвалидном кресле тоже была там. Джоан плакала. И еще здесь был внушительный Тимоти Холлингшед, на чьем лице, как обычно, отражались все его бесчисленные титулы, — надменный ублюдок без единого пенни за душой.
Сквозь толпу прошла Элвера с графином красного вина. Бокалы стояли на буфете. «А вот от этого и я бы не отказался, — подумал Марклин, — я бы не отказался от этого вина».
Он тут же представил, как наконец вырвется на свободу, представил себя в самолете, летящем в Америку, расслабленным, сбросившим ботинки. Стюардесса будет предлагать ему напитки и вкусную еду… И это было вопросом нескольких часов.
Колокол все не умолкал. Сколько еще он будет бить? Несколько человек рядом с Марклином говорили по-итальянски. Были здесь и старые ворчливые британцы, друзья Эрона, в основном отошедшие от дел. И еще тут была какая-то молодая женщина — ну, по крайней мере, она казалась молодой. Черные волосы и сильно подкрашенные глаза. Да, если присмотреться, становилось ясно: здесь были старшие члены ордена, а не просто древние развалины. Вон там Брайан Холловей из Амстердама. А там — анемичные близнецы с выпученными глазами, работавшие в Риме.
Никто ни на кого не смотрел, хотя люди разговаривали друг с другом. И атмосфера была торжественной, но вполне компанейской. Отовсюду доносился шепоток: Эрон то, Эрон это… Всегда любил Эрона… Всегда восхищался Эроном… Казалось, они совершенно забыли о Маркусе, да и правильно бы сделали, подумал Марклин, если бы знали, как дешево его можно было купить.
— Вина, джентльмены, прошу, — негромко сказала Элвера.
Она показала на длинные ряды хрустальных бокалов. Старомодные фужеры на высоких ножках. И старомодное убранство. Посмотреть только на эти антикварные серебряные вилки с глубокой гравировкой… На старые тарелки и блюда, извлеченные, наверное, из какого-нибудь подвала, чтобы нагрузить их мягкими ирисками и печеньем с глазурью…
— Нет, спасибо, — напряженно ответил Томми. — Не могу есть, когда приходится держать в руках тарелку и бокал.
Сквозь низкий гул тихих голосов прорвался чей-то смех. Чей-то голос зазвучал громче других… Джоан Кросс сидела одна посреди толпы, опустив голову на ладони.
— Но кого мы оплакиваем? — шепотом спросил Марклин. — Маркуса или Эрона?
Ему просто необходимо было хоть что-то сказать. Свечи раздражающе мигали, вокруг плыла тьма. Он моргнул. Он всегда любил запах чистого воска, но это было уже слишком.
Блейк и Талмадж что-то жарко обсуждали в углу зала. К ним присоединился Холлингшед. Насколько знал Марклин, всем им было хорошо за пятьдесят. Но где же послушники? Никого, кроме них с Томми. Даже Анслинга и Перри не видно, угодливых маленьких чудищ. И что говорит тебе интуиция? Что-то не так, что-то совсем неправильно…
Марклин догнал Элверу, быстро схватил ее за локоть.
— А нам полагается быть здесь?
— Да, конечно, — ответила Элвера.
— Но мы не одеты.
— Не важно. Выпейте-ка.
На этот раз она сунула бокал прямо ему в руку. Марклин поставил свою тарелку на край длинного стола. Наверное, это было нарушением этикета: никто другой так не делал. О черт, а тут что такое? Огромная кабанья голова с яблоком в зубах… Эту свинью на серебряном блюде окружали фрукты. Смешанный аромат был аппетитным, это Марклин вынужден был признать. Он, кажется, начинал чувствовать голод! Как глупо.
Элвера ушла, но рядом с Марклином очутился Натан Харберсон и смотрел на него с высоты своего грандиозного роста истинного южанина.
— Орден всегда такое устраивает? — спросил Марклин. — Закатывает банкет, когда кто-нибудь умирает?
— У нас есть свои обычаи, — ответил Натан Харберсон печальным тоном. — Мы стары, один старше другого. Мы серьезно относимся к своим обетам.
— Да, очень серьезно, — подтвердил один из пучеглазых римских близнецов.
Это, кажется, был Энцо. Или Родольфо? Марклин не мог вспомнить. Глаза итальянца, слишком выпуклые, чтобы выражать какие-то чувства, напоминали рыбьи и говорили только о болезни, поразившей обоих братьев… А когда близнецы улыбались, как сейчас, они вообще выглядели уродливо. Лица у них были худыми, морщинистыми. Однако между ними вроде бы имелось какое-то важное различие. Но какое? Марклин не мог припомнить.
— Есть некие базовые принципы, — сказал Натан Харберсон, и на этот раз его бархатный баритон прозвучал немного громче, немного смелее.
— И определенные вещи, — сказал близнец Энцо, — которые не обсуждаются.
Тимоти Холлингшед подошел ближе и теперь направил свой орлиный нос прямо на Марклина, как всегда это делал. Волосы у него были белыми и густыми, как у Эрона. Марклину не понравилось, как выглядит Тимоти. Он был похож на грозную версию Эрона, намного выше ростом и более элегантную на вид. Боже, а его кольца… Определенно вульгарные, но ведь каждое из них наверняка обладает собственной историей, связано с легендой о битве, сокровище или мести… Когда наконец можно будет отсюда уйти? Когда все это кончится?
— Да, кое-какие вещи мы считаем священными, — продолжал Тимоти, — как будто мы нечто вроде маленького государства, замкнутого на себя.
Вернулась Элвера.
— Да, это не просто вопрос традиции.
— Да, — согласился высокий темноволосый мужчина с чернильно-черными глазами и бронзовой кожей. — Это вопрос глубокого морального убеждения или преданности.
— И почтения, — добавил Энцо. — Не забывайте о почтении.
— Все согласны, — сказала Элвера, в упор глядя на Марклина. Но они все смотрели на него… — Согласны в том, что все это представляет собой особую ценность и должно быть защищено любой ценой.
В зал набилось еще больше народа, и все это были старшие члены. Само собой, и разговоры зазвучали чуть громче. Кто-то опять засмеялся. Неужели этим людям не хватает ума на то, чтобы сдержать смех?
«Мы здесь единственные послушники, — думал Марклин, — и это откровенно неправильно. И где же Томми?»
Внезапно впав в панику, он осознал, что давно уже потерял Томми из виду. Нет, вон же он, ест виноград, как какой-нибудь римский плутократ. Ему бы хоть из приличия не вести себя так…
Марклин быстро, неуверенно кивнул столпившимся вокруг него и, протолкавшись сквозь плотную стену мужчин и женщин и едва не сбив кого-то с ног, оказался рядом с Томми.
— Какого черта с тобой происходит? — резко спросил Томми. Он смотрел в потолок. — Бога ради, расслабься! Через несколько часов мы будем в самолете. Мы будем…
— Тсс, не говори ничего, — перебил его Марклин, осознавая, что его голос звучит совсем не как обычно, что он совершенно им не владеет.
Он не помнил, испытывал ли хоть раз в жизни такой страх.
Впервые он заметил, что вокруг на стенах висят полосы черной ткани. И двое часов в большом холле были накрыты! И зеркала были затянуты черным… Марклину все это казалось невыносимым. Он никогда не видел столь старомодной похоронной обстановки. Когда в его семье кто-то умирал, покойного кремировали. Кто-нибудь потом звонил и сообщал о событии. Именно так было с его родителями. Он был в школе, лежал на кровати и читал Яна Флеминга, когда ему позвонили. Он лишь кивнул в ответ и продолжил чтение.
«И ты теперь унаследуешь все, абсолютно все…»
Неожиданно Марклина сильно затошнило от запаха свечей. Вокруг себя он видел канделябры, дорогие, серебряные. Некоторые были даже украшены драгоценными камнями. Боже, сколько же денег прячет этот орден в своих подвалах и погребах? Воистину небольшое государство. Но это же все благодаря дуракам вроде Стюарта, который давным-давно завещал ордену все свое состояние, но должен был, конечно же, изменить завещание, учитывая все обстоятельства.
Все обстоятельства. Тесса. Его план. Где сейчас Стюарт? С Тессой?
Разговоры становились все громче и громче. Звенели бокалы. Элвера снова подошла и подлила вина в бокал Марклина.
— Выпей, Марк, — сказала она.
— Давай-давай, Марк, — прошептал Томми, неприятно приблизившись к его лицу.
Марклин обернулся. Это была не его религия. Это был не его обычай — стоять вот так на рассвете, в черной одежде, что-то есть и пить…
— Я ухожу. Сейчас же! — внезапно заявил он.
Его голос, казалось, прогремел эхом по всему залу.
Все мгновенно умолкли.
На одну секунду настала звенящая тишина, и Марклин едва не закричал. Желание кричать было в нем даже сильнее, чем это случалось в детстве. Кричать от панического страха, от ужаса… Он сам не знал от чего.
Томми ущипнул его за руку и показал куда-то.
Двустворчатая дверь в обеденный зал открылась. Так вот в чем была причина молчания… Боже праведный, они что, привезли домой останки Эрона? Свечи, креп — в обеденном зале было все то же самое: он являл собой еще одну мрачную пещеру. Марклин преисполнился решимости не входить туда, но, прежде чем он смог что-то предпринять, чтобы выполнить свое решение, толпа медленно и торжественно повлекла его к открытым дверям. Их с Томми едва ли не внесли внутрь.
Не хочу я что-то еще видеть! Я хочу уйти…
Давление слегка ослабело, когда они миновали вход. Мужчины и женщины окружили длинный стол, на котором действительно кто-то лежал.
«Боже, только не Эрон! Я не могу смотреть на Эрона! А они ведь знают, что ты не в силах взглянуть на него, да? Они ждут, когда ты запаникуешь, и тогда раны Эрона начнут кровоточить!»
Ужасно, глупо. Марклин снова схватился за руку Томми и тут же услышал:
— Спокойнее!
Наконец они подошли к краю огромного, длинного стола. На нем лежал мужчина в пыльной шерстяной куртке и грязных ботинках. Подумать только, грязь! Труп не должен лежать в таком виде.
— Это просто нелепо, — пробормотал себе под нос Томми.
— Что это за похороны такие? — услышал Марклин собственный голос.
Он медленно наклонился, чтобы увидеть лицо покойного. Стюарт. Стюарт Гордон, мертвый, лежал на этом столе… Его невероятно худое лицо с птичьим острым носом, его безжизненные голубые глаза… Боже, они даже глаза ему не закрыли? Они что, все сошли с ума?
Марклин неловко попятился, наткнувшись на Томми. Почувствовав, как его пятка наступила на ступню Томми, он быстро отдернул ногу. Все мысли, казалось, вылетели из головы. Страх держал его, не отпуская. Стюарт мертв, Стюарт мертв, Стюарт мертв…
Томми уставился на тело. Он понял, что это Стюарт?
— Что все это значит? — спросил Томми тихим, полным гнева голосом. — Что случилось со Стюартом?..
Его слова прозвучали растерянно. Голос Томми, всегда невыразительный, теперь ослабел от потрясения.
Все окружили их, буквально прижимая к столу. Безжизненная левая рука Стюарта лежала совсем рядом.
— Ради небесного милосердия, — сердито сказал Томми, — кто-нибудь, закройте ему глаза!
От одного конца стола до другого члены ордена окружали их, как некая фаланга плакальщиков в черном. Но были ли они плакальщиками? Даже Джоан Кросс была здесь, во главе стола, сидела, положив руки на подлокотники своего кресла на колесах, и ее покрасневшие глаза уставились на них!
Никто ничего не говорил. Никто не двигался. Первой стадией молчания было отсутствие речи. Теперь наступила вторая стадия — отсутствие движения, и члены ордена стояли так неподвижно, что не слышно было даже их дыхания.
— Что с ним случилось? — резко спросил Томми.
И снова никто не ответил. Марклин не мог ни на чем сосредоточиться; он продолжал смотреть на маленькую мертвую голову с жидкими седыми волосами.
«Неужели ты покончил с собой, дурак, безумный дурак? Ты это сделал? Как только почуял, что все может быть раскрыто?»
И вдруг, абсолютно внезапно, он понял, что все смотрят не на Стюарта, а на Томми и на него самого.
В груди у него вспыхнула боль, как будто кто-то невероятно сильными руками нажал на грудину.
Он оглянулся, в отчаянии пытаясь найти знакомые лица… Энцо, Харберсон, Элвера и другие смотрели на него враждебно, а Элвера уставилась прямо ему в глаза. И рядом с ней Тимоти Холлингшед холодно оглядывал его сверху вниз.
Лишь Томми на него не смотрел. Томми смотрел куда-то через стол, и когда Марклин тоже глянул туда, чтобы увидеть, что именно отвлекло Томми, что вызывало на его лице выражение столь откровенного ужаса, он увидел Юрия Стефано, одетого, как все, в черное и стоявшего всего в нескольких футах от них.
Юрий! Юрий был здесь, и был здесь все это время! Неужели это Юрий убил Стюарта? Ну почему, черт побери, Стюарт не был чуть-чуть умнее, почему бы ему не сообразить, как управиться с Юрием? Ведь цель перехвата информации, создания ложной переписки в том и состояла, чтобы Юрий никогда больше не появился в Обители! А этот идиот Ланцинг позволил Юрию сбежать из той горной долины!
— Нет, — сказала Элвера. — Пуля попала в цель. Но оказалась не смертельной. И он вернулся домой.
— Вы были помощниками Гордона, — презрительно произнес Холлингшед. — Вы оба. И вы, только вы и остались.
— Его помощники, — заговорил Юрий с другой стороны стола. — Его умники, его гении.
— Нет! — воскликнул Марклин. — Это все неправда! Кто нас обвиняет?
— Стюарт обвиняет вас, — ответил Харберсон. — И документы, разбросанные по всей его башне, обвиняют вас, и его дневник обвиняет вас, и его стихи обвиняют вас, и Тесса обвиняет вас.
Тесса!
— Да как вы смели войти в его дом! — прогремел Томми, покраснев от ярости и уставившись на Харберсона.
— У вас нет Тессы, я вам не верю! — завизжал Марклин. — Где Тесса? Это все было ради нее!
И тут же, осознав свою чудовищную ошибку, он понял до конца то, что и так уже знал.
Ох, если бы только он прислушался к своей интуиции! Интуиция велела ему бежать, а теперь она с уверенностью говорила: «Слишком поздно».
— Я британский подданный, — прорычал Томми себе под нос. — Вы не вправе меня тут задерживать для какого-то местного судилища!
И сразу же толпа двинулась с места и снова окружила приятелей, подталкивая их к другому концу стола. Кто-то крепко держал Марклина за руки. Это отвратительный Холлингшед вцепился в него. Марклин слышал, как Томми снова запротестовал: «Отпустите меня», но это было уже просто невозможно. Их вытолкали в коридор и повлекли дальше. Мягкие звуки шагов по вощеному полу эхом отдавались от деревянных сводов. Марклина поймала толпа, а от толпы сбежать невозможно.
С громким металлическим лязгом и скрипом открылись двери древнего лифта. Как Марклин ни вырывался, его втолкнули внутрь, и на него тут же навалилась клаустрофобия, заставляя пронзительно кричать.
Но двери уже скользнули обратно, закрываясь. Они с Томми стояли, прижатые друг к другу, в окружении Харберсона, Энцо, Элверы, темноволосого мужчины, Холлингшеда и еще нескольких человек.
Лифт грохотал и дергался, спускаясь вниз. В подвалы.
— Что вы собираетесь с нами сделать? — внезапно спросил Марклин.
— Я требую, чтобы нас вернули на первый этаж! — презрительно произнес Томми. — Я требую, чтобы нас немедленно отпустили.
— Есть преступления, которые мы считаем особо отвратительными, — негромко заговорила Элвера, но теперь уже глядя на Томми. — Такие вещи, которые мы, как сообщество, не можем простить или забыть.
— И при чем тут мы, хотелось бы знать! — заявил Томми.
Тяжелый старый лифт остановился с резким толчком. Все вышли в коридор. Чужие руки крепко держали Марклина, причиняя сильную боль.
Приятелей повели по какому-то неведомому им маршруту в подвалы, по коридору, потолок которого поддерживали грубые деревянные балки, как в какой-нибудь угольной шахте. Вокруг пахло землей. Все остальные шли теперь или рядом, или сзади. В конце коридора уже виднелись двери, большие деревянные двери под низкой аркой, запертые на засов.
— Вы думаете, что сможете меня здесь удерживать против моей воли? — спросил Томми. — Я британский подданный!
— Вы убили Эрона Лайтнера, — сказал Харберсон.
— Вы и других убивали от нашего имени, — добавил Энцо.
И брат рядом с ним повторял каждое его слово, словно эхо.
— Вы опорочили нас в глазах других, — сказал Холлингшед. — Вы творили отвратительное зло от нашего имени!
— Я ни в чем не признаюсь, — заявил Томми.
— А мы и не требуем, чтобы ты признавался, — откликнулась Элвера.
— Мы от вас ничего не требуем, — сказал Энцо.
— Эрон умер, веря в вашу ложь! — крикнул Холлингшед.
— Черт побери, я не собираюсь это терпеть! — проревел Томми.
Но Марклин не мог вызвать в себе негодование, гнев, или что там он должен был чувствовать, из-за того, что его захватили в плен и тащили к тем дверям.
— Погодите минутку, погодите, пожалуйста, не надо. Погодите, — умоляюще забормотал он. — Стюарт что, покончил с собой? Что с ним случилось? Если бы Стюарт был здесь, он мог бы нас оправдать. Вы ведь не думаете в самом деле, что человек в таком возрасте, как Стюарт…
— Прибереги свою ложь для Господа, — негромко сказала Элвера. — Мы ночь напролет изучали доказательства. Говорили с вашей беловолосой богиней. Освободи свою душу от бремени, скажи нам правду, но не беспокой нас своей ложью.
Фигуры сопровождающих плотно сомкнули ряды. Они все ближе и ближе подходили к камере, комнате или, может быть, подземной тюрьме… Марклин не знал, что ждет его за деревянной дверью.
— Стойте! — внезапно закричал он. — Бога ради! Остановитесь! Есть кое-что, чего вы не знаете о Тессе, то, чего вы не понимаете!
— Хватит доставлять им удовольствие, идиот! — зарычал на него Томми. — Думаешь, мой отец не станет меня разыскивать? Я тебе не какой-нибудь чертов сирота! У меня большая семья. Или ты думаешь…
Сильная рука обхватила Марклина за талию. Другая легла ему на шею. Дверь открывалась внутрь. Краем глаза Марклин заметил, как сопротивляется Томми, согнув колени, пытаясь ударить ногой человека за своей спиной.
Порыв ледяного воздуха вылетел из открывшейся двери. Чернота.
«Я не могу быть запертым в темноте! Я не могу!»
И наконец Марклин закричал. Он больше не мог сдерживаться. Он кричал, и этот ужасающий крик вырвался из груди еще до того, как его толкнули вперед, до того, как он почувствовал, что перелетает через порог, до того, как он осознал, что летит все глубже и глубже в черноту, в ничто, что Томми падает вместе с ним, выкрикивая угрозы и проклиная всех… Во всяком случае, так казалось. Понять все равно было невозможно. Крик Марклина громко отдавался от каменных стен.
Он ударился о землю. Чернота была вокруг, и она была внутри. Потом по всему телу распространилась боль. Он лежал среди чего-то твердого и острого, чего-то режущего. Боже, боже! А когда Марклин сел, его рука нащупала какие-то предметы, которые ломались и рассыпались, издавая сухой пепельный запах.
Марклин прищурился на единственную полоску света, что падала на него, и, глядя вверх, с ужасом осознал, что свет падает от двери, через которую его втолкнули сюда, поверх голов и плеч тех, кто стоял в проеме.
— Нет, вы не можете так поступить! — завизжал он и пополз вперед в темноте, а потом, не ощущая никакой опоры, попытался подняться на ноги.
Он не видел лиц этих темных силуэтов; он даже очертания их голов не мог рассмотреть. Он упал на глубину множества футов, может быть, даже тридцати футов. Точно он не знал.
— Прекратите, вы не можете запереть нас здесь, вы не можете нас тут бросить! — орал он, умоляюще протягивая к ним руки.
Но фигуры отступили назад от светлого проема, и Марклин с ужасом услышал знакомый звук. Это был скрип дверных петель… Свет померк, и двери закрылись.
— Томми, Томми, ты где? — в отчаянии позвал Марклин.
Эхо напугало его. Эхо заперли вместе с ним. Эху некуда было деваться, кроме как вернуться к Марклину, в его уши. Марклин потянулся вперед, ощупывая пол, касаясь тех мягких, сломанных, рассыпающихся предметов, и вдруг почувствовал что-то влажное и теплое!
— Томми! — с облегчением закричал он. Он нащупал губы Томми, нос, глаза… — Томми!
И тут в какую-то долю секунды, которая, наверное, оказалась длиннее, чем вся его жизнь, он понял: Томми мертв. Он разбился при падении. А тем, наверху, было наплевать, что такое может случиться. И они никогда не вернутся сюда за Марклином, никогда. Если бы на их сторону встал закон со всеми его поблажками и санкциями, они бы не посмели сбросить никого из них с такой высоты. А теперь Томми был мертв. Марклин сидел здесь один, в темноте, рядом с мертвым другом, цепляясь за него, а те предметы вокруг, которых касались его пальцы, были костями…
— Нет, вы не можете так поступать, вы не можете такое поощрять! — Голос Марклина вновь поднялся до крика. — Выпустите меня отсюда! Выпустите меня!
И снова к нему вернулось эхо, как будто его крики были некими лентами, что вздымались и раскачивались вокруг.
— Выпустите меня!
Он уже не произносил слов. Он просто кричал, не так громко, полным боли голосом. И эти ужасные звуки странным образом успокаивали его. И Марклин знал, что это было последнее и единственное успокоение в его жизни.
Наконец он лег и затих. Рядом с Томми, сжав руку друга. А может быть, Томми и не умер. Томми мог еще очнуться, и они тогда вместе обследуют это место. Может быть, от них именно этого и ждут. Где-то есть выход, и предполагалось, что он сам его отыщет. Они хотели заставить его пройти через долину смерти, чтобы найти выход, но они вовсе не собирались убивать его, только не они, его братся и сестры из ордена, не Элвера, милая Элвера, и не Харберсон и не Энцо, и не его старый учитель Клермонт. Нет, они просто не способны на подобное!
Он повернулся и встал на колени, но, когда попытался подняться на ноги, левая лодыжка подогнулась, и все тело пронзило острой болью.
— Ладно, я могу ползти, черт побери! — прошептал Марклин. — Я могу ползти! — Теперь он выкрикнул эти слова.
И пополз, отталкивая в стороны кости, мусор, осколки камней — все, что попадало под руки. Не думать об этом. И не думать о крысах тоже. Не думать!
Он вдруг ударился головой о стену… Кажется, это была стена.
Через минуту он уже полз вдоль этой стены, потом вдоль другой, третьей и, наконец, вдоль еще одной. Помещение оказалось совсем маленьким, не больше шахты лифта…
«Ладно, не надо пока тревожиться о том, как выбраться, пожалуй, не надо, пока я не почувствую себя лучше и не смогу встать и поискать какое-то отверстие — пусть не коридор, а хотя бы окно. В конце концов, здесь же есть воздух, свежий воздух. Надо просто немного отдохнуть, — думал Марклин, снова подбираясь поближе к Томми и прижимаясь лбом к рукаву друга. — Отдохнуть и подумать, что делать».
Ведь он не может умереть таким молодым, умереть вот так, в этой подземной тюрьме, брошенный сюда бандой злобных старых священников и монахинь. Это невозможно… Да, отдохнуть, не надо сразу браться за все. Отдохнуть…
Он как будто уплывал куда-то. Как глупо было со стороны Томми полностью отдалиться от мачехи, заявить ей, что он не желает поддерживать с ней отношения. Так что может пройти полгода, а то и год… Нет, банк начнет их искать, банк Томми, его банк, когда он перестанет получать свой квартальный чек. А когда это было в последний раз?.. Нет, это не может быть окончательным решением: вот так похоронить их заживо, в таком ужасном месте!
Странный шум заставил Марклина очнуться. Он насторожился.
Звук повторился, потом снова. Марклин знал, что это такое, но никак не мог сообразить… Черт, в такой темноте он даже направление определить не мог. Надо прислушаться. Снова шум, серия звуков… Надо сообразить, представить, что может так шуметь… И тут он понял!
Высоко над головой кто-то укладывал кирпичи, бросая и разглаживая раствор. Кирпич и известка…
— Но это же абсурд, полный абсурд! Это настоящее средневековье! Томми, очнись! Томми!
Марклин закричал бы снова, но это было слишком унизительно, ведь те ублюдки наверху, закладывавшие кирпичом чертову дверь, могли услышать его рев.
Марклин тихо заплакал, прижавшись к руке Томми. Нет, это все временно, это затея ради того, чтобы довести его до отчаяния, заставить раскаяться, прежде чем отдаться их власти. Они же не собирались на самом деле бросить его здесь, дать ему умереть здесь! Это просто некий ритуал наказания, чтобы запугать его. Конечно, самым ужасным было то, что Томми мертв! И все равно Марклин рад был бы согласиться с тем, что это всего лишь несчастный случай. Когда они придут за ним, он будет во всем послушен! Главное — выбраться отсюда! Только этого ему и хотелось — выбраться!
«Я не могу умереть вот так, — думал Марклин. — Это немыслимо, что мне придется умереть вот так, это невозможно, меня лишают всей моей жизни, отбирают все мечты, все то величие, которое я увидел лишь мельком — вместе со Стюартом и с Тессой…»
Где-то в глубине Марклин понимал, что нелогичен, фатально нелогичен, но продолжал воображать будущее, то, как они придут, как скажут, что хотели только напугать его, что смерть Томми — всего лишь непредвиденная случайность, они не знали, что яма так глубока, это глупо с их стороны… они ведь просто чудовищные лжецы и дураки. Суть была в том, чтобы подготовиться, быть спокойным… Может, стоит поспать? Да, поспать, прислушиваясь к постукиванию кирпичей и шороху извести. Нет, звуки уже прекратились. Дверь, возможно, заложена наглухо, но это не имеет значения. У них есть другие подступы к этой темнице и другие пути выхода. И он их найдет.
А пока лучше держаться рядом с Томми, прижаться к нему и подождать, пока первый приступ паники минует и он сможет подумать о том, что делать дальше.
О, как глупо было с его стороны забыть о зажигалке Томми! Томми никогда не курил, но всегда носил с собой эту затейливую зажигалку и быстро выхватывал ее, когда хорошенькие девушки подносили к губам сигарету.
Марклин ощупал карманы Томми. В брюках ее нет… Вот она, в пиджаке. Он нашел ее, маленькую золотую зажигалку. Молись теперь, чтобы в ней остался газ, или что там в них горит.
Марклин медленно сел, больно ударившись ладонью левой руки обо что-то острое. И щелкнул зажигалкой. Вспыхнул маленький огонек, потом он немного увеличился. Свет распространился вокруг, открыв взгляду маленькое помещение, выкопанное глубоко в земле.
А острые предметы и рассыпающиеся тоже оказались костями, человеческими костями. Рядом с Марклином лежал череп, таращась на него пустыми глазницами, а неподалеку был еще один… Боже! Кости были такими старыми, что некоторые из них рассыпались в прах… Кости! И мертвое лицо Томми с открытыми глазами, и кровь уже подсыхала в углу его рта и на шее, там, где она стекала под воротник. А перед Марклином, рядом с ним и позади него были кости!
Он уронил зажигалку и обхватил руками голову. Глаза закрылись, рот распахнулся в неподвластном ему оглушительном крике. И не было ничего, кроме этого звука и темноты, звука, опустошавшего его, возносившего к небу весь его страх. В глубине души Марклин знал, что с ним все будет хорошо, если только он не перестанет кричать, если позволит крику изливаться из него, все громче и громче, не умолкая…

Глава 22

Самолет едва ли может когда-либо отделить вас от окружающего. Даже в этом самолете, с такой чудесной отделкой, с глубокими креслами и большим столом, вы знаете, что вы в самолете. Вы знаете, что вы в тридцати восьми тысячах футов над Атлантикой, и ощущаете небольшие толчки, когда самолет преодолевает ветер, совсем как большой корабль, одолевающий морские волны.
Они сидели в трех креслах вокруг стола. На трех вершинах некого невидимого равностороннего треугольника. Одно из кресел было специально изготовлено для Эша — это было очевидно, и он уже стоял возле него, когда жестом предложил Роуан и Майклу занять два других.
Кресла вдоль стен салона были пусты, они словно огромные руки в перчатках были готовы подхватить вас и поддержать. Одно больше, чем другие, — для Эша, без сомнения.
Основными цветами здесь были светло-коричневый и золотой. Молодая американка, разносившая напитки, была безупречна. Музыка, звучавшая некоторое время, тоже была безупречна: Вивальди.
Сэмюэль, изумительный маленький человек, спал в заднем салоне, свернувшись на кровати, крепко прижимая к себе бутылку, принесенную из квартиры в Белгрейвии, требуя попутно какого-то бульдога, которого слуги Эша не могли ему предоставить. «Ты говорил, Эш, что у меня будет все, что я захочу. Я слышал, как ты им говорил это. Ну вот, я хочу бульдога! И прямо сейчас».
Роуан откинулась на спинку кресла, обхватив себя руками.
Она не помнила, когда последний раз спала. До того как они очутились в Нью-Йорке, она должна была спать. Но сейчас, глядя на сидевших напротив нее мужчин — на Майкла, курившего свою короткую сигаретку, держа ее двумя пальцами так, что красная светящаяся точка на ее конце была обращена в сторону ладони, — она ощущала себя удивительно энергичной.
На Эше был один из его отлично сшитых по последнему крику моды двубортных шелковых костюмов с небрежно поддернутыми рукавами. Манжеты белой рубашки украшали золотые запонки с драгоценными камнями, которые вызывали у Роуан мысль об опалах, хотя она не слишком разбиралась в драгоценных и полудрагоценных камнях. Опалы. Глаза Эша опалесцировали — так Роуан казалось время от времени. Брюки у него были свободными, похожими на пижамные, но, безусловно, модными. Он бесцеремонно поставил ногу на край соседнего кожаного кресла. На правом запястье Эш носил тонкий золотой браслет, явно не имеющий практического значения, — это была тонкая лента металла, поблескивавшая и казавшаяся Роуан безумно сексуальной, хотя она не могла бы объяснить почему.
Эш поднял руку, провел ладонью по темным волосам, коснувшись мизинцем белой пряди, как будто не хотел о ней забыть, отказаться от нее, но хранил ее среди темных волн. От этого его лицо снова ожило в глазах Роуан, а ведь это было всего лишь небольшое движение… Обежав взглядом салон, он посмотрел на Роуан.
Роуан и сама вряд ли заметила, что именно она выбрала второпях из одежды. Нечто красное, мягкое, просторное и короткое, едва достигавшее коленей. Майкл надел ей на шею жемчуг — небольшое, аккуратное ожерелье. Это ее удивило. Она была даже ошеломлена.
Слуги Эша уложили все остальное.
— Не знаю, хотите вы или нет, чтобы мы достали Сэмюэлю бульдога, — сказала молодая девушка, Лесли, и повторила это несколько раз, весьма беспокоясь о том, что босс может быть недоволен.
— Это не важно, — ответил наконец Эш, похоже впервые услышав ее. — В Нью-Йорке купим ему бульдогов. Он сможет держать их в саду на крыше. Вы знаете, Лесли, что в Нью-Йорке есть собаки, которые живут на крышах и никогда не спускаются вниз, на улицы?
«Интересно, — подумала Роуан, — что она о нем думает? Что они все о нем думают? Может, это в конечном счете хорошо, что он так ошеломительно богат? Или ошеломительно хорош собой?»
— Но я хотел бульдога прямо сегодня вечером, — кипятился маленький человек. — И сейчас хочу! — Он снова впал в забытье.
Этот маленький человек поначалу испугал Роуан. Что это было такое? Ведьмовские гены? Магическое знание? Или в ней говорил медик, пришедший в ужас при виде складок плоти, медленно затягивающих все его лицо? Он был похож на пятнистый, живой обломок камня. Что, если бы скальпель хирурга убрал все эти складки, открыл глаза, полные, хорошо обрисованные губы, скулы, подбородок? Какой могла бы стать его жизнь?
— Мэйфейрские колдуны, — бросил он при виде Роуан и Майкла.
— Что, уже и в этой части мира все нас знают? — раздраженно спросил Майкл. — И наша репутация всегда нас опережает? Когда вернусь домой, обязательно всерьез займусь изучением магии.
— Очень хорошая идея, — кивнул Эш. — С твоей силой ты можешь многое сделать.
Майкл тогда засмеялся. Эти двое друг другу понравились. Роуан это видела. Они одинаково смотрели на мир. А Юрий был так взбешен, так разбит, так молод…
После мрачного столкновения в башне Стюарта Гордона на всем пути обратно Майкл рассказывал им долгую историю о жизни в тысяча пятисотых годах, переданную ему Лэшером. Поведал и о странном признании Лэшера в еще более ранних воспоминаниях, о его ощущении, что он жил даже и еще раньше. Но в этих рассказах не было ничего ненормального — скорее, это было отрывочное изложение той истории, которую знали только он и Эрон. Он уже рассказывал все Роуан, и она запомнила это скорее как некую цепочку образов и бедствий, нежели как слова.
Но ей пришлось выслушать это снова, в черном лимузине, мчавшемся к Лондону. Это значило увидеть все заново, причем куда более подробно. Лэшер-священник, Лэшер-святой, Лэшер-мученик, а потом, несколько сотен лет спустя, — начало Лэшера-мага в знакомом, невидимом голосе в темноте, и сила ветра над пшеничными полями, и летящие с деревьев листья…
— Голос из горной долины, — сказал в Лондоне маленький человек, тыча пальцем в сторону Майкла.
Так ли это было? Роуан не знала. Она знала ту долину, ей никогда ее не забыть, не забыть того, как она была пленницей Лэшера, как ее волокли через руины того замка, никогда не забыть те моменты, когда Лэшер «вспоминал» все и когда новая плоть изменяла его ум и отрезала от всего того истинного знания, каким мог обладать призрак.
Майкл там не бывал. Может быть, когда-нибудь они смогут вместе посетить то место.
Эш велел Сэмюэлю поспать, пока они ехали в аэропорт. Маленький человек выпил еще одну пинту виски, ворча и ноя, время от времени рыгая, и пребывал уже в бессознательном состоянии, когда его вносили в самолет.
А теперь они летели над Арктикой.
Роуан закрыла и снова открыла глаза. Салон слегка мерцал.
— Я никогда не причинил бы зла этой девочке, Моне, — неожиданно сказал Эш, испугав Роуан, заставив ее окончательно проснуться.
Эш спокойно наблюдал за Майклом.
Майкл сделал последнюю затяжку и раздавил окурок в большой стеклянной пепельнице, так что окурок стал похож на отвратительного маленького червяка. Его пальцы, поросшие темными волосками, выглядели крупными, сильными.
— Я знаю, что ты этого не сделал бы, — ответил Майкл. — Но я не все понимал. Да и как я мог? Юрий был так напуган.
— Это моя вина. Глупость. И именно поэтому мы должны поговорить, все втроем. Есть и другие причины для этого.
— Но почему ты нам доверяешь? — спросил Майкл. — Почему вообще относишься к нам по-дружески? Ты деловой человек, наверное, даже миллиардер.
— А, ну… это у нас тоже общее, так ведь? — серьезно откликнулся Эш.
Роуан улыбнулась.
Изучать их в сравнении было интереснейшим занятием: мужчина с низким голосом, сверкающими голубыми глазами и густыми темными бровями и другой — высокий, обманчиво хрупкий, с изящными движениями запястий, от которых почти кружилась голова. Два совершенных образца мужественности, оба обладающие безупречными пропорциями и яркой индивидуальностью, и оба, как это часто бывает с мужчинами, исполнены уверенности в себе и внутреннего покоя.
Роуан посмотрела на потолок. От утомления все казалось ей искаженным. Глаза пересохли, ей нужно было поспать, просто необходимо, но не сейчас.
Эш снова заговорил:
— Вы знаете нечто такое, что нельзя рассказать никому, кроме меня. А я хочу это услышать. Я тоже имею что сказать и расскажу это только вам двоим. Не потому ли вы не хотите моего доверия? И не хотите моей дружбы или даже, может быть, моей любви?
Майкл немного подумал.
— Пожалуй, я хочу всего этого, раз уж ты спросил, — сказал он, слегка пожав плечами и усмехнувшись.
— Понял, — негромко откликнулся Эш.
Майкл снова засмеялся, низко, коротко:
— Но ты же знаешь, что я убил Лэшера? Юрий тебе рассказал. У тебя есть ко мне претензии, ведь я убил одного из ваших.
— Он не был одним из моих, — мягко улыбнувшись, возразил Эш.
Свет блеснул на белой пряди на его левом виске. Мужчина чуть за тридцать, пожалуй, с элегантными седыми прядями, нечто вроде молодого гения корпоративного мира — так он должен выглядеть в глазах людей, слишком рано разбогатевший, слишком рано поседевший. Но ему много сотен лет, и он бесконечно терпелив…
Внезапно Роуан почувствовала теплый взрыв гордости из-за того, что это она убила Гордона. Не он.
Она это сделала. Впервые в своей печальной жизни Роуан наслаждалась, пользуясь своей силой, приговаривая человека к смерти по своей воле, разрушая его изнутри, и она убедилась в том, что всегда подозревала: если ей действительно захочется сделать такое, если она действительно подчинится своей силе, вместо того чтобы сопротивляться ей, эта сила подействует пугающе быстро.
— Я хочу рассказать вам многое, — сказал Эш. — Я хочу, чтобы вы это знали, всю историю о том, что случилось в прошлом, и как мы пришли в ту горную долину. Но не сейчас, конечно, мы все слишком устали. Но я хочу рассказать об этом.
— Да, — кивнул Майкл, — а мне хочется знать. — Он сунул руку в карман, достал наполовину полную пачку сигарет, вытряхнул одну. — Я хочу, конечно же, знать о тебе все. Я хочу изучить ту книгу, если ты все еще намерен позволить нам это, увидеть ее.
— Все, что только возможно, — ответил Эш с небрежным жестом, держа одну руку на колене. — Вы подлинное племя колдунов. Мы близки, вы и я. На самом деле все не так уж ужасно запутано. Мне пришлось научиться жить в полном одиночестве. Я забыл обо всем на многие годы. А потом все всплыло на поверхность: желание вписаться в чью-то еще жизнь, желание быть узнанным, понятым, оцененным морально искушенным умом. С самого начала и всегда меня привлекала в Таламаску возможность приходить туда и доверяться моим ученым, говорить с ними ночи напролет. Это привлекало и многих других тайных не-людей. Я не единственный.
— Ну, в этом мы все нуждаемся, разве не так? — Майкл поглядел на Роуан.
Наступило одно из тех молчаливых, таинственных мгновений, что похожи на невидимый поцелуй.
Роуан кивнула.
— Да, — согласился Эш. — Человеческие существа редко способны выжить без такого рода обмена, взаимосвязи. Любовь. А наш вид был таким любящим. Нам понадобилось очень много времени, чтобы научиться понимать агрессию. Сталкиваясь с людьми, мы всегда выглядели как дети, но мы не дети. Это совсем другой род мягкости. В ней есть упорство, желание быть сразу вознагражденным, желание того, чтобы все было просто.
Он замолчал. А потом спросил, очень искренне:
— Но что на самом деле вас тревожит? Почему вы оба колебались, когда я попросил вас поехать вместе со мной в Нью-Йорк? Что у вас на уме?
— Убийство Лэшера, — ответил Майкл. — На самом деле это был вопрос выживания для меня, ни больше ни меньше. И там был один свидетель, один человек, который мог бы понять и простить, если кому-то требуется прощающий свидетель. И тот человек мертв.
— Эрон.
— Да, он хотел забрать Лэшера, но он понял, почему я его не отпустил. И еще двое… Но мы можем сказать, что это была самооборона…
— И вы страдаете из-за тех смертей, — негромко произнес Эш.
— Но Лэшер был сознательным убийцей… — Майкл как будто разговаривал сам с собой. — Это существо причинило боль моей жене, оно каким-то образом забрало моего ребенка… Хотя кто может сказать, что это было бы за дитя? Тут слишком много вопросов, слишком много вариантов. И оно охотилось на женщин. Убивало их, желая размножаться. Оно было не более вправе жить среди нас, чем какой-нибудь вирус или насекомое. Сосуществование было немыслимым, и еще был, говоря твоими словами, некий контекст, тот способ, каким оно заявило о себе с самого начала, явившись в форме призрака, и то, как оно… с самого начала использовало меня.
— Конечно, я тебя понимаю, — кивнул Эш. — Будь я на твоем месте, я бы тоже его убил.
— Так ли? — спросил Майкл. — Или ты пощадил бы его, потому что он был одним из тех немногих представителей твоего вида, что остались еще на земле? Ты должен был это почувствовать, преданность своему виду.
— Нет, — возразил Эшлер. — Не думаю, что ты меня понимаешь. Я имею в виду, в самой основе… Я всю жизнь доказывал себе, что так же хорош, как человек. Вспомни. Я самому папе Григорию некогда привел доказательство, что мы обладаем душами. Но я вовсе не друг блуждающей душе, жаждущей власти, древней душе, которая захватила новое тело. Это не пробуждает во мне преданности виду.
Майкл кивнул, как бы говоря: «Понимаю».
— Я мог бы поговорить с Лэшером, — продолжил Эш, — мог бы обсудить его воспоминания, и это могло дать мне нечто новое. Но нет, я не ощутил бы родства с ним. Есть то, во что никогда не верили ни христиане, ни римляне: убийство есть убийство, будь то убийство человека или одного из нас. Но я в это верю. Я прожил слишком долго, чтобы цепляться за глупое убеждение, будто человеческие существа не стоят сострадания, что они «другие». Мы все взаимосвязаны; все вообще взаимосвязано. Как и почему, не могу сказать. Но это правда. А Лэшер был убит, чтобы покончить с ним, и если это единственное зло могло быть уничтожено навсегда, только это одно… — Он пожал плечами, и на его лицо вернулась улыбка, возможно чуть более горькая, а может быть, просто нежная и грустная. — Я всегда думал, воображал, мечтал, пожалуй, что, если бы мы вернулись, если бы мы снова получили шанс жить на земле, мы уничтожили бы этого преступника.
Майкл улыбнулся:
— Но теперь ты так не думаешь.
— Нет, — согласился Эш. — Но есть причины не мечтать о таких возможностях. Ты поймешь все, когда мы сможем просто сесть и поговорить у меня дома, в Нью-Йорке.
— Я ненавидел Лэшера, — сказал Майкл. — Он был жестоким, у него были злобные привычки. Он смеялся над нами. Пожалуй, это была роковая ошибка. Я не совсем в этом уверен. Я также верил, что другие хотят, чтобы я его убил, и живые, и мертвые. А ты веришь в судьбу?
— Не знаю.
— Что значит «не знаю»?
— Много веков назад мне предсказали, что я стану единственным выжившим из всего моего народа, что это моя судьба. Так и случилось. Но значит ли это, что действительно такова судьба? Я был хитер; я пережил зимы, сражения и невыразимые беды. И продолжал жить. Судьба или способность выжить? Я не знаю. Но в любом случае то существо было вашим врагом. И зачем вам нужно, чтобы я вас прощал за то, что вы сделали?
— Ну, вообще-то, не в этом дело, — сказала Роуан.
Она заговорила раньше, чем Майкл успел ответить Эшу. Она все так же боком сидела в кресле, свернувшись, прижавшись головой к кожаной спинке. Ей было хорошо видно их обоих, а они оба смотрели на нее.
— По крайней мере, я не думаю, что Майкла тревожит именно это. — Его тревожит нечто такое, что сделала я, чего сам он сделать не мог.
Эш ждал. Майкл тоже не стал ее перебивать.
— Я убила другого Талтоса, женщину, — добавила Роуан.
— Женщину? — тихо переспросил Эш. — Настоящую женщину-Талтос?
— Да, настоящую женщину, мою собственную дочь от Лэшера. Я убила ее. Я ее застрелила. Я убила ее, как только осознала, что она такое, кто она такая и что она оказалась рядом со мной. Я убила ее. Я ее боялась точно так же, как боялась его.
Эш слушал зачарованно, но ни в коем случае не выглядел встревоженным.
— Я испугалась соединения мужчины и женщины, — продолжила Роуан. — Я испугалась сделанного им ужасного предсказания и темного будущего, описанного им, и я боялась, что где-то среди других Мэйфейров он породит мужскую особь, что этот мужчина найдет ее и они станут парой. Это могло стать его победой. И вопреки всему, что я пережила, что пережил Майкл и все ведьмы клана Мэйфейров, с самого начала… такой союз стал бы победой Талтоса.
Эш кивнул.
— Моя дочь пришла ко мне с любовью, — сказала Роуан.
— Да, — прошептал Эш, явно желая услышать продолжение.
— Я застрелила собственную дочь. Я застрелила свою единственную и беззащитную девочку. А она исцелила меня, она пришла ко мне с молоком, дала мне его и исцелила раны ее рождения. Вот что тревожит меня и что тревожит Майкла: тебе следует это знать, потому что ты все равно узнаешь, и тогда ты, желающий сблизиться с нами, придешь в ужас оттого, что рядом с тобой могла оказаться женщина, если бы я не лишила ее жизни.
Эш наклонился вперед в кресле, оперся локтями о колени, прижал палец к нежной нижней губе. Его брови приподнялись и слегка сдвинулись, когда он всматривался в лицо Роуан.
— Что бы ты сделал? — спросила Роуан. — Если бы нашел ее, мою Эмалет?
— Так вот как ее звали! — в изумлении прошептал Эш.
— Имя дал ей ее отец. Ее отец принуждал и принуждал меня, хотя постоянные неудачи меня убивали. И наконец, по какой-то причине, именно она, Эмалет, оказалась достаточно сильной, чтобы родиться.
Эш вздохнул. Он снова откинулся назад, положив руки на кожаные подлокотники кресла, и продолжал изучающе смотреть на Роуан, но в нем не было заметно ни огорчения, ни гнева. Но с другой стороны, откуда им было знать?
На долю мгновения Роуан показалось, что было безумием рассказывать ему обо всем, рассказывать здесь, именно здесь, в его собственном самолете, летя в небесах. Но потом все стало выглядеть просто неизбежным, чем-то таким, что необходимо было сделать, если они хотели двигаться дальше, если что-то должно было возникнуть из их познания друг друга, если любовь действительно уже росла между ними, несмотря на все, что они уже видели и слышали.
— А ты хотел бы ее? — спросила Роуан. — Ты, наверное, сдвинул бы с места небо и землю, чтобы добраться до нее, спасти ее, увести в безопасность, возродить ваше племя?
Майкл испугался за нее, Роуан видела это в его глазах. И осознала, глядя на них обоих, что на самом деле говорила все это не для них. Она говорила ради себя самой, ради матери, которая убила дочь, спустив курок. Роуан неожиданно моргнула, крепко зажмурила глаза, содрогнулась, ее плечи приподнялись, а потом она снова как будто уплыла… Она услышала, как упало на пол тело, она видела лицо, опустевшее перед этим, она ощутила вкус молока, густой сладкий вкус молока, почти белого сиропа, такого полезного для нее…
— Роуан, — мягко произнес Эш. — Роуан, Роуан, не нужно ради меня снова все это переживать.
— Но ты сдвинул бы землю и небо ради нее, — повторила Роуан. — Ты ведь именно поэтому отправился в Англию, когда тебе позвонил Сэмюэль, когда он рассказал тебе историю Юрия. Ты поехал туда, потому что в Доннелейте видели Талтоса.
Эш медленно кивнул:
— Я не могу ответить на твой вопрос. Я не знаю ответа. Да, я бы приехал, да. Но попытался ли забрать ее? Не знаю.
— Да ладно, разве ты мог не хотеть этого?
— Ты хочешь сказать, разве я могу не желать восстановить свой народ?
— Да.
Эш покачал головой и задумчиво посмотрел вниз, снова прижав палец к губе, а локтем опираясь о подлокотник кресла.
— До чего же вы странные маги, вы оба, — прошептал он наконец.
— Как это? — спросил Майкл.
Эш неожиданно поднялся на ноги, и его голова почти достала до потолка салона. Он потянулся, потом повернулся к ним спиной и сделал несколько шагов, наклонив голову, прежде чем обернулся.
— Послушайте, мы так не сможем ответить друг другу на вопросы, — сказал он. — Но вот что я могу сказать прямо сейчас: я рад тому, что та женщина мертва. Я рад ее смерти! — Эш встряхнул головой и опустил руку на спинку кресла. Он смотрел в сторону, волосы упали ему на глаза, основательно растрепавшись, так что он стал выглядеть особенно худым и драматичным и даже, наверное, похожим на мага. — Так что помоги мне бог, — продолжил он. — Да, я рад, рад, что вы рассказали мне о том, что случилось, и что ничего больше не было.
Майкл кивнул:
— Думаю, я начинаю понимать.
— В самом деле? — спросил Эш.
— Мы не можем сосуществовать на этой земле, верно? Два разных вида, так явно похожие и так фатально различные.
— Да, не можем. — Эш выразительно покачал головой. — Какая раса может жить рядом с совершенно другой? Какая религия может ужиться с другой? Войны идут по всему миру; и все эти войны — племенные, что бы люди ни говорили! Это войны племен, это войны на уничтожение, будь то война арабов с курдами или турок с европейцами, или русских с Востоком. И это никогда не прекратится. Люди, конечно, мечтают об этом, но этого не будет, пока вообще есть люди. И конечно, если вновь оживет мой вид и если люди на земле будут полностью уничтожены… Да, тогда мой народ сможет жить в мире. Но разве не в то же самое верит каждое племя?
Майкл покачал головой:
— Едва ли нужно об этом спорить. Вполне мыслимо, что все народы перестанут воевать друг с другом.
— Мыслимо, да, но невозможно.
— Но один вид вовсе не должен властвовать над другим, — настаивал Майкл. — Один вид может даже и не знать о существовании другого!
— Ты хочешь сказать, что мы должны жить, затаившись? — спросил Эш. — А ты знаешь, как быстро наш народ удваивается в числе, а потом увеличивается втрое, вчетверо? Ты знаешь, насколько мы сильны? Ты не можешь знать, как это было, ты же никогда не видел, как рождаются Талтосы — уже с полным знанием, ты никогда не видел, как они достигают полного роста за первые же минуты, часы, дни — сколько каждому на это понадобится. Ты никогда такого не видел.
— Я это видела, — сказала Роуан. — Я это видела дважды.
— И что ты скажешь? Что может выйти из моего желания иметь женщину? Или из твоего горя по Эмалет и попыток найти ей замену? И из того, что тревожит вашу невинную Мону, ведь внутри ее семя, из которого может выйти Талтос и которое может ее убить?
— Я могу сказать тебе вот что… — Роуан глубоко вздохнула. — В тот момент, когда я выстрелила в Эмалет, у меня не было ни малейшего сомнения, что она представляет собой угрозу моему виду и должна умереть.
Эш улыбнулся и кивнул:
— И ты была права.
Все замолчали. Потом заговорил Майкл:
— Ты теперь знаешь нашу самую ужасную тайну.
— Да, тебе она известна, — тихо подтвердила Роуан.
— И мне хочется знать, — сказал Майкл, — откроешь ли ты нам свою.
— Открою, — ответил Эш. — Но сейчас нам необходимо поспать. Всем нам. У меня уже глаза болят. А моя корпорация ждет сотен мелких заданий и указаний, которые могу дать только я. Вы поспите, а в Нью-Йорке я вам все расскажу. И вам станут известны все мои тайны — от самых мелких и невинных до самых дурных.

Глава 23

— Мона, просыпайся!
Мона услышала звуки топи еще до того, как увидела ее. Она услышала, как кричат лягушки, услышала звук воды вокруг — темной, стоячей и все же где-то движущейся, может быть, в какой-то ржавой трубе, а может быть, просто вдоль бортов чьей-то лодки. Они уже остановились. Должно быть, где-то здесь причал.
Сон снова был невероятно странным. Моне пришлось сдавать экзамены. Та, которая сдаст их успешно, будет править миром, так что Мона должна была ответить на каждый вопрос. Вопросы были из самых разных областей: математика, история, компьютер, который она так любила, акции и облигации, смысл жизни — это было самым трудным, ибо Мона чувствовала себя такой живой, что и не начинала еще размышлять об этом. Набрала ли она идеальные сто баллов? Будет ли она править миром?
— Проснись, Мона! — прошептала Мэри-Джейн.
Мэри-Джейн не могла видеть, что глаза Моны открыты. Мона сквозь стекло окна всматривалась в болото, в кривые, наклонившиеся деревья, явно больные, покрытые мхом, и в ползучие растения, опутавшие, как веревки, огромные старые кипарисы. Снаружи в свете луны среди сплошной неподвижной ряски она могла рассмотреть пятна воды, нижнюю часть кипарисов и множество опасных пик, торчавших вокруг, — это были останки старых деревьев. И черных существ, маленьких черных существ, мельтешивших в ночи. Это могли быть американские тараканы. Впрочем, о них думать не следует.
У Моны болела спина. А когда она попыталась сесть, то почувствовала тяжесть и боль везде, и ей снова захотелось молока. Они дважды останавливались, чтобы купить молока, а ей хотелось еще и еще. В холодильнике лежало множество коробок с молоком. Но лучше добраться до дома и тогда уже его выпить.
— Давай, милая, выходи и жди меня здесь, а я спрячу эту машину, чтобы никто не смог ее увидеть.
— Спрячешь эту машину? Такую огромную?
Мэри-Джейн открыла дверцу и помогла Моне выйти, а потом отступила назад, явно снова ужаснувшись при виде огромного живота, но стараясь никак это не показать. Свет изнутри машины упал на лицо Мэри-Джейн.
— Боже, Мона Мэйфейр, а вдруг ты умрешь?
Мона схватилась за запястье Мэри-Джейн, когда поднималась, ее ноги твердо встали на мягкую землю, усыпанную осколками белых ракушек, светившихся под ней. Они пошли к причалу, в темноту.
— Прекрати так говорить, Мэри-Джейн. Но я тебе оставлю кое-что, о чем тебе придется позаботиться, в случае если все-таки… — Мона попыталась поднять с пола машины сумку с покупками, но не смогла наклониться.
Мэри-Джейн зажгла фонарь. Она обернулась, и свет упал ей на лицо, придав ей призрачный вид. Фонарь осветил и древнюю хижину рядом, и несколько футов полуразрушенного причала, и волны мха, что свисали с мертвых ветвей над ней.
Боже, сколько же всяких существ летают тут в темноте!..
— Мона Мэйфейр, у тебя уже выпирают скулы! — сказала Мэри-Джейн. — Богом клянусь, я вижу сквозь кожу твои зубы!
— Хватит, ты уже с ума сходишь. Это все свет. Ты и сама выглядишь как привидение.
Мона чувствовала себя ужасно. Слабость, боль везде. Даже ступни болят.
— Да, но ты и сама не поверила бы собственным глазам, увидев, какого цвета у тебя кожа. Боже мой, тебя как будто искупали в молоке или магнезии!
— Я в порядке. Только не могу поднять это.
— Я возьму, а ты прислонись вон к тому дереву. Это то самое дерево, о котором я тебе говорила: кипарис, самый старый тут среди всех. Видишь, вот здесь был пруд, небольшой пруд. Знаешь, такой, где все могли учиться грести. Эй, возьми-ка фонарь, ручка у него не горячая.
— Выглядит он опасным. В вестернах всегда бросают такие фонари в какой-нибудь амбар, куда плохие ребята загнали главного героя. Он разбивается, и весь амбар сразу горит! Мне он не нравится.
— Ну, никто же тут не собирается такое делать, — крикнула Мэри-Джейн через плечо, вытаскивая из машины сумку за сумкой и складывая их на битые ракушки. — К тому же здесь и сена-то нет, а если бы и было, то было бы мокрым насквозь.
Передние фары машины светили в болото, далеко в бесконечный лес стволов, толстых и тонких, и на дикие сломанные карликовые пальмы, и на кривые бананы. Вода дышала, чуть вздымаясь и снова опадая, и испускала неприятный запах застоя и неподвижности.
— Бог мой, что за дикое место! — прошептала Мона, но почему-то ей все это нравилось.
Ей нравилась даже прохлада здешнего воздуха, неживого и мягкого, здесь не было ни малейшего ветерка — и все равно в воздухе ощущалось легкое движение — возможно, от воды.
Мэри-Джейн бросила на землю тяжелый ящик со льдом.
— Эй, слышь-ка, отойди в сторонку, а когда я разверну машину, как будто собираюсь ехать обратно, ты посмотри туда, куда будут светить фары, — увидишь Фонтевро!
Дверца хлопнула, шины заскрипели по гравию.
Огромный автомобиль попятился назад и вправо, и лучи света скользнули по длинным и тонким призрачным деревьям. И вдруг — о чудо! Мона увидела это: огромный, пугающе обрисованный во тьме дом, его чердачные окна сверкали и подмигивали, когда автомобиль описывал круг…
Ночь снова потемнела, но Мона продолжала видеть огромную черную массу на фоне неба, невероятную массу… Этот дом падал.
Она чуть не закричала, хотя почему бы ей было и не закричать? Они не могли отправиться в тот дом, только не в дом, который вот так накренился, в разрушенный дом. Дом, затопленный водой, — это одно, но вот такой дом? Когда лимузин уже удалялся, выпустив маленький клуб чистого белого пара, Мона увидела, что в этих невероятных развалинах горит свет. Сквозь веерообразное окно над входом она рассмотрела свет — где-то глубоко внутри дома. А когда шум машины стих, Моне на мгновение показалось, что она услышала нечто вроде радио…
Фонарь был достаточно ярким, но вокруг царила лесная тьма, как в угольной яме. И ничего не было вокруг, кроме этого фонаря и едва заметного пятнышка света внутри рушащегося особняка.
Боже, Мэри-Джейн даже и не знала, что это чертово местечко за время ее отсутствия почти опрокинулось! Надо поскорее забрать оттуда бабушку, если, конечно, ее уже не засосала бесцеремонно трясина! И что тут за вода, что за слизь! Запах был самым зеленым из всех, что Мона прежде чуяла, — но когда она посмотрела вверх, небо оказалось розовым, что иногда бывает по ночам в Луизиане, а исчезающие деревья протянули свои тонкие бесполезные ветки, чтобы соединиться друг с другом, и бесконечные полосы, вуали мха начали светиться… Птицы… Послушать только, как плачут птицы. Самые верхние ветки были тонкими, их сплошь опутывала серебристая паутина. Интересно, это пауки или шелкопряд?
— Я теперь понимаю очарование этого места, — вслух сказала Мона. — Если бы еще этот дом не собирался перевернуться вверх ногами…
«Мама…»
«Я здесь, Морриган».
На дороге позади Моны послышался какой-то звук. Боже, это Мэри-Джейн бежала к ней, совершенно одна, в темноте… Все, что могла сделать Мона, это повернуться и поднять вверх фонарь. Спина у нее болела теперь почти невыносимо, и она даже не стала бы пытаться что-нибудь поднять или до чего-нибудь дотянуться — она просто держала этот чудовищно тяжелый фонарь.
«А что, предполагается, что теория эволюции подсчитала уже абсолютно все виды на планете к этому времени? Я хочу сказать, нет ли какой-то другой теории, может быть, спонтанного возникновения?»
Мона встряхнулась, чтобы полностью проснуться. Кроме того, она все равно не знала ответа на этот вопрос. По правде говоря, теория эволюции никогда не казалась ей достаточно логичной.
«Наука снова и снова достигает такой точки, когда возникают различные убеждения. Некогда они были прокляты как метафизические, но потом становятся совершенно возможными».
Мэри-Джейн выскочила из черноты, вприпрыжку, как маленькая девочка, держа туфли на высоком каблуке в правой руке. Добежав до Моны, она остановилась и согнулась чуть ли не вдвое, переводя дыхание. Ее хорошенькое лицо было залито потом.
— Боже мой, Мона Мэйфейр! — взглянув на Мону и судорожно вздохнув, воскликнула она. — Нужно немедленно доставить тебя в дом!
— Твои колготки в клочья изорваны.
— Надеюсь, что это так, — откликнулась Мэри-Джейн. — Я их ненавижу. — Она подняла ящик со льдом и побежала к причалу. — Идем, Мона, поспеши! А то помрешь прямо тут, у меня на руках!
— Прекрати! Ребенок может тебя услышать!
Раздался громкий шум, какой-то плеск. Мэри-Джейн втащила ящик со льдом в лодку. То есть это она думала, что вот это — лодка. Мона постаралась как можно быстрее пройти по скрипучим, щелястым доскам, но каждый шаг был для нее настоящей пыткой. А потом, совершенно неожиданно, она ощутила, как это должно быть на самом деле. Боль, подобная удару хлыста, обожгла спину и талию, точнее, то, что осталось от ее талии. Мона остановилась, прикусив губу, чтобы не закричать.
Мэри-Джейн уже снова бежала к лодке со второй порцией груза.
— Я хочу помочь, — сказала Мона, но с трудом смогла произнести последнее слово.
Она медленно подошла к краю причала, радуясь, что надела плоские шлепанцы, а потом увидела широкую пирогу, в которую Мэри-Джейн укладывала последние сумки, и целую кучу подушек и одеял.
— А теперь дай-ка мне фонарь и стой тут, пока я ее отвязываю.
— Мэри-Джейн, я вроде как… Ну, типа боюсь воды. Я такая неуклюжая, Мэри-Джейн, и просто не знаю, смогу ли забраться в лодку.
Боль обожгла ее снова.
«Мама, я люблю тебя. Я боюсь!»
— Да не бойся ты, умолкни! — сказала Мона.
— Что ты говоришь? — крикнула Мэри-Джейн.
Мэри-Джейн спрыгнула в большую металлическую пирогу, схватила длинный шест, который каким-то образом держался сбоку, а потом несколькими быстрыми толчками развернула лодку. Фонарь стоял на самом носу, как будто там специально для него была маленькая скамейка или что-то в этом роде. Все вещи были свалены рядом с ней.
— Ну давай, милая, просто шагай в нее, быстренько, да, вот так, обеими ножками…
— О господи, да мы же утонем!
— Милая, это глупо. Здесь глубины-то всего шесть футов! Мы измажемся в грязи, но уж никак не утонем.
— Я запросто и в шести футах утону, — возразила Мона. — А дом, Мэри-Джейн! Ты только посмотри на этот дом!
— А что с ним такое?
Мир вокруг милосердно прекратил раскачиваться и вращаться. Мона, наверное, до боли стискивала руку Мэри-Джейн. А теперь должна была отпустить ее. Мэри-Джейн обеими руками держала шест, и они уже удалялись от причала.
— Но, Мэри-Джейн, ты посмотри, Мэри-Джейн! — повторила Мона.
— Ну да, это он, милая, нам всего-то футов пятьдесят проплыть надо, ты только стой неподвижно, просто стой. Это большая, надежная пирога. Ничто ее не заставит перевернуться. Можешь опуститься на колени, если хочешь, или даже сесть, но я бы даже не советовала трудиться.
— Но дом, Мэри-Джейн, дом! Он же клонится вбок!
— Милая, да он так стоит уже пятьдесят лет.
— Я знала, что ты так скажешь. Но что, если он утонет, Мэри-Джейн?! Боже, я не могу на него смотреть! Это ужасно, когда что-то такое огромное вот так наклоняется! Это как будто…
Новая вспышка боли, короткая, но глубокая, многозначительная при всей ее краткости.
— А ты на него не смотри! — заявила Мэри-Джейн. — Ты можешь мне не поверить, но я сама, лично, с помощью компаса и всего такого измерила угол наклона, и он меньше пяти градусов. Просто все эти колонны создают зрительную вертикаль, вот и кажется, что он вот-вот рухнет.
Она подняла шест, и плоскодонная лодка понеслась вперед по инерции. Сонная ночь сомкнулась вокруг них, шелестящая и мягкая, вьющиеся растения свисали с ветвей деревьев, которые выглядели так, словно тоже могли рухнуть.
Мэри-Джейн снова вонзила шест в болото и сильно оттолкнулась, заставляя лодку мчаться к огромной темной массе, нависшей над ними.
— О боже, это что, парадный вход?
— Ну да, дверь слетела с петель, если ты об этом, но мы туда и направляемся. Милая, я тебя подвезу прямо к внутренней лестнице. Мы привяжем лодку вон там, как всегда.
Они добрались до крыльца. Мона прижала ладони ко рту, хотя ей хотелось закрыть глаза, но она знала, что свалится в воду, если так сделает. Она смотрела прямо на путаницу вьющихся растений над ними. Везде, куда бы она ни бросила взгляд, Мона видела шипы. Должно быть, здесь когда-то росли розы, а может быть, и будут еще расти. А вон там, надо же, что-то цветет в темноте… Это глициния. Мона любила глицинию.
Почему бы этим большим колоннам не рухнуть прямо сейчас… Случалось ли ей когда-нибудь видеть такие широкие колонны? Боже, она и не думала, глядя на изображения этого дома, даже не думала, что он может быть такого размера, да, это было настоящее поместье в стиле греческого Возрождения. Но она на самом деле никогда и не знала тех, кто действительно жил здесь, по крайней мере тех, кто об этом помнил.
Резьба на потолке террасы сгнила, и огромная темная дыра разверзлась прямо над тем, что вполне могло бы быть гнездом гигантского питона или целого выводка тараканов. Может быть, тараканов едят лягушки? Лягушки все пели и пели, то был чудесный звук, сильный и громкий в сравнении с голосами садовых цикад.
— Мэри-Джейн, здесь ведь нет тараканов, а?
— Тараканы! Милая, здесь полно мокасиновых змей и болотных гадюк, а сейчас еще и уйма аллигаторов. Моя кошка ест тараканов.
Они вплыли в парадную дверь, и глазам открылся вестибюль, огромный, наполненный запахом отсыревшей штукатурки, клея от свисавших со стен обоев и, наверное, гниющего дерева. Колеблющаяся вода бросала зловещие блики на стены и потолок, по ней пробегала рябь, и от этого можно было одуреть.
Мона вдруг представила себе Офелию, плывущую вдаль по течению, с цветами в волосах…
Она бросила взгляд вперед. Сквозь большую дверь видна была разрушенная гостиная, и там, где свет танцевал на стенах, можно было рассмотреть мокрые остатки обивки, так потемневшие от воды, что цвета стали неразличимыми.
Маленькая лодка громко ударилась о лестницу. Мона схватилась за перила, уверенная, что они тут же рухнут. Но этого не случилось. И это было очень хорошо, потому что новый приступ боли пронесся изнутри и ударил в спину. Ей пришлось задержать дыхание.
— Мэри-Джейн, нам надо поспешить.
— Это ты мне говоришь? Мона Мэйфейр, я уже и без того напугана!
— Не надо бояться. Будь храброй. Морриган в тебе нуждается.
— Морриган!
Свет фонаря трепетал и добирался до высоких потолков второго этажа. Обои были расписаны маленькими букетами, поблекшими уже до того, что остались лишь их белые силуэты, светившиеся в темноте. Огромные дыры зияли в штукатурке, но сквозь них ничего не было видно.
— Стены здесь кирпичные, так что ни о чем не тревожься, все до единой стены, и внутренние, и внешние, из кирпича, как на Первой улице.
Мэри-Джейн уже привязывала лодку. Видимо, они причалили к чему-то надежному, и нужно было лишь сделать шаг. Мона цеплялась за перила, страшась выйти из маленькой лодки и боясь остаться в ней.
— Иди наверх, я принесу все барахло. Наверх и прямо в глубину. Поздоровайся с бабулей. Не беспокойся насчет обуви, у меня тут куча сухой. Я все принесу.
Осторожно, постанывая, Мона потянулась вперед, ухватилась за перила обеими руками и шагнула из лодки, неловко подтягивая собственное тело, пока не убедилась, что надежно стоит на ступеньке и перед ней сухая лестница.
Если бы не наклон, она бы чувствовала себя здесь прекрасно. Она как будто неожиданно для себя очутилась здесь, и одна ее рука лежала на перилах, а другая — на мягкой, влажной штукатурке слева. Она смотрела вверх и ощущала дом вокруг себя, чувствовала его гниение, его силу, его ожесточенное нежелание упасть в пожирающую все воду.
Это было массивное и крепкое строение, лишь постепенно сдающееся, а может быть, и остановившееся в таком виде навсегда. Но когда Мона думала об иле, она не понимала, почему он не засосал их уже сейчас, как в кино зыбучие пески засасывают плохих парней.
— Иди наверх, — повторила Мэри-Джейн, которая уже забросила одну из сумок на лестницу выше Моны.
Бах! Трах! Хлоп!.. Да, эта девушка была поворотливой.
Мона начала подниматься. Лестница и правда была крепкой и на удивление сухой. Она добралась до самого верха, где невероятно горячее весеннее солнце как будто поймали в ловушку, и оно выбелило доски так, что они выглядели как плавник, долго носившийся по волнам.
Наконец Мона остановилась на втором этаже. По ее оценке, угол наклона был даже меньше пяти градусов, но тут и другого хватало, чтобы довести до безумия, и Мона прищурилась, чтобы лучше рассмотреть дальний конец коридора. Там была еще одна широкая и красивая дверь с веерообразным окном над ней и электрическими лампочками, висевшими на перекрещенном проводе на потолке. Противомоскитная сетка там, что ли? Множество лампочек и мягкий электрический свет, приятный и ровный, льющийся сквозь сетку.
Мона прошла несколько шагов, все еще придерживаясь о стену, которая теперь и в самом деле была твердой и сухой, и вдруг услышала тихий смех в конце коридора, а когда Мэри-Джейн поднялась наверх с фонарем в руке и поставила его рядом с вещами, увидела малыша, стоявшего в проеме дальней двери.
Это был мальчик с очень темной кожей, с большими чернильно-черными глазами, мягкими черными волосами и лицом как у маленького индийского святого. Он всматривался в Мону.
— Эй, Бенджи, иди-ка помоги мне со всем этим! — крикнула Мэри-Джейн. — Ты должен мне помочь!
Мальчик не спеша двинулся вперед и, когда подошел ближе, оказался не таким уж маленьким. Он, пожалуй, был почти такого же роста, как Мона, хотя это, конечно, значило не слишком много, потому что Мона не доросла даже до пяти футов двух дюймов и, скорее всего, уже никогда не дорастет.
Это был один из тех прекрасных малышей, в которых таинственным образом смешалось множество кровей: африканская, индийская, испанская, французская, а может, и кровь Мэйфейров. Моне хотелось потрогать его, коснуться его щеки и проверить, в самом ли деле его кожа такова, какой кажется, — как кожа очень тонкой выделки. Мэри-Джейн что-то говорила о нем, припомнила Мона, о том, что он продает себя в городе, и в короткой вспышке мистического света Мона увидела комнату с пурпурными стенами, бахромчатые абажуры, развратных джентльменов, похожих на дядю Джулиена, в белых костюмах и в довершение всего себя саму на бронзовой кровати с этим восхитительным мальчиком!
Безумие. Боль опять остановила ее. Она едва не упала. Но Мона весьма сосредоточенно переставила одну ногу, потом другую. Отлично, здесь были кошки. Ведьмовские кошки, большие, длиннохвостые, пушистые, с демоническими глазами. Должно быть, штук пять. Они стремительно пробегали вдоль стен.
Прекрасный мальчик с сияющими черными волосами шел впереди по коридору и нес две сумки с продуктами. Здесь было даже вроде как чисто, как будто мальчик тут подметал и протирал полы.
Легкие туфли Моны пропитались водой. Она едва держалась на ногах.
— Это ты, Мэри-Джейн? Бенджи, это моя девочка? Мэри-Джейн!
— Иду, бабуля, иду! Как ты там, бабуля?
Мэри-Джейн пробежала мимо Моны. Неловко растопырив локти, она держала в руках ящик со льдом. Длинные льняные волосы развевались.
— Эй, бабуля! — Мэри-Джейн исчезла за поворотом коридора. — Что ты там делаешь?
— Ем крекеры с отрубями и сыр. Хочешь немножко?
— Нет, не сейчас. Поцелуй-ка меня. Телевизор что, сломался?
— Нет, просто он мне надоел до жути. Бенджи записывал мои песни. Я ему пела. Бенджи!
— Послушай, бабуля, я сейчас уйду. Я привезла с собой Мону Мэйфейр. Я ее отведу на чердак. Там по-настоящему тепло и сухо.
— Да, пожалуйста! — прошептала Мона.
Она прислонилась к стене, но та отъехала от нее. Ну почему нельзя лечь прямо на наклонившуюся стену, вот тут?.. Ноги Моны дрожали, боль вернулась.
«Мама, я иду!»
«Подожди, радость моя, еще только один пролет лестницы…»
— Приведи сюда Мону Мэйфейр, приведи ее!
— Нет, бабуля, не сейчас!
Мэри-Джейн развернулась и вылетела из комнаты, ее белая юбка мазнула по дверному косяку, она уже протягивала руки к Моне.
— Сюда, милая, вот сюда, развернись…
Послышался шорох и постукивание, и как раз в тот момент, когда Мэри-Джейн развернула Мону и показала ей на ступеньки следующей лестницы, Мона увидела крошечную женщину, выскочившую из задней комнаты. Ее седые волосы были заплетены в свободно свисавшие косы с ленточками на концах, лицо походило на смятую тряпку, изумительно черные глаза, окруженные морщинами, смотрели с добродушным весельем.
— Поскорее, — сказала Мона, двигаясь вдоль перил так быстро, как только могла. — Меня тошнит от этого наклона.
— Тебя тошнит от деточки!
— Беги вперед, зажги там свет! — крикнула старая женщина, с неожиданной силой подхватывая Мону под руку. — Какого черта ты мне не сказала, что это дитя беременно? Боже, это же дочка Алисии! Она же чуть не померла, когда ей отрезали тот шестой палец!
— Что? Мне? — Мона повернулась, чтобы заглянуть в маленькое сморщенное личико с маленькими губами, крепко сжавшимися, когда женщина кивнула. — Ты хочешь сказать, у меня был шестой палец?
— Конечно был, милая, и ты едва не отправилась на небеса, когда его удаляли. Неужели никто никогда тебе об этом не рассказывал? О том, что медсестра дважды сделала тебе укол? И твое сердце почти остановилось, но пришла Эвелин и спасла тебя!
Бенджи промчался мимо вверх по лестнице, его голые пятки мягко стучали по дереву.
— Нет, никто мне не рассказывал. О боже, шестой палец!
— Но разве ты не понимаешь, что это поможет! — заявила Мэри-Джейн.
Они уже шли наверх, только Моне казалось, что впереди еще сто ступенек, и тоненький Бенджи, который зажег там свет, уже лениво спускался вниз, хотя Мэри-Джейн что-то кричала ему.
Бабуля остановилась у основания лестницы. Ее белая ночная рубашка касалась не слишком чистого пола. Черные глаза бабули рассматривали Мону, что-то подсчитывая. «Не сомневайся, это настоящая Мэйфейр», — подумала Мона.
— Неси одеяла, подушки, все такое! — потребовала Мэри-Джейн. — Скорее! И молоко, Бенджи, найди молоко!
— Ладно, сейчас, одну минуту, — крикнула в ответ бабуля. — Эта девочка выглядит так, словно у нее нет времени на то, чтобы ночевать на чердаке. Ей нужно прямо сейчас в больницу. Где грузовик? Твой грузовик на стоянке?
— Да забудь ты о нем, она родит прямо здесь, — ответила Мэри-Джейн.
— Мэри-Джейн! — рявкнула бабуля. — Черт тебя побери, я не могу забраться по той лестнице. У меня нога болит!
— Иди ложись, бабуля. Вели Бенджи поторопиться с барахлом. Бенджи, ни гроша не получишь!
Они продолжали карабкаться наверх, и с каждым шагом воздух становился все теплее.
Чердак оказался огромным.
Такое же перекрещение электрических гирлянд, как и внизу, красовалось здесь, и везде были расставлены пароходные кофры и гардеробы. Они стояли в каждом углу, кроме одного, где располагалась кровать, а рядом с ней масляная лампа.
Кровать была гигантской, с темными простыми столбиками для полога, но самого полога не было, и лишь сетка растянулась наверху, слой за слоем. Сетка отгораживала и вход в этот угол. Мэри-Джейн приподняла ее, и Мона буквально упала на мягчайший матрас.
Здесь было абсолютно сухо! По-настоящему. Пуховое одеяло клубилось вокруг Моны. Подушки, подушки…
— Бенджи! Неси сюда ящик со льдом!
— Милая, но я только что отнес этот ящик на заднее крыльцо, — сказал мальчик с отчетливым каджунским акцентом.
«Он говорит совсем не так, как та старушка, — подумала Мона. — Она говорит, как мы, ну, может быть, чуть-чуть иначе…»
— Ну так принеси его оттуда! — крикнула Мэри-Джейн.
Сетки ловили золотистый свет и создавали прекрасный уединенный уголок вокруг этой большой мягкой кровати. Прекрасное место, для того чтобы умереть. Может быть, даже лучше, чем ручей с цветами.
Боль навалилась снова, но на этот раз Мона чувствовала себя гораздо уютнее. Что в таком случае полагается делать? Мона читала об этом. Глубоко дышать, или что-то в этом роде? Она не могла припомнить. Это была именно та тема, которую она не изучила как следует. Милостивый Иисус, это ведь уже вот-вот должно было случиться!
Мона схватила руку Мэри-Джейн, и та легла рядом, заглядывая ей в лицо, промокая ей лоб чем-то мягким и белым, мягче, чем носовой платок.
— Да, милая, я здесь. А оно становится все больше и больше, Мона, это не то чтобы… это…
— Это родится, — прошептала Мона. — Это мое. Это родится, но если я умру, ты должна кое-что сделать ради меня. Ты и Морриган вместе.
— Что?
— Сделайте для меня похоронное ложе из цветов…
— Сделать что?!
— Тихо. Я говорю о действительно важных вещах.
— Мэри-Джейн! — проревела бабушка снизу, от лестницы. — Иди сюда и помоги Бенджи поднять меня наверх, детка!
— Сплетите плот, плотик, весь из цветов, ну, ты понимаешь, — сказала Мона. — Глициния, розы, все, что растет вокруг, и болотные ирисы…
— Да-да, а потом что?
— Только сделайте его непрочным, по-настоящему непрочным, чтобы он медленно распался подо мной в воде и я бы погрузилась на дно… как Офелия.
— Ладно, хорошо, как скажешь! Мона, мне страшно. Мне по-настоящему страшно.
— Так будь ведьмой, сейчас самое время настроиться.
Что-то лопнуло! Как будто кто-то проткнул дырку.
«Боже, она что, умерла внутри?»
«Нет, мама, но я выхожу. Пожалуйста, будь готова взять меня за руку. Ты нужна мне».
Мэри-Джейн поднялась на колени, прижав ладони к лицу.
— Бога ради!
— Помоги ей! Мэри-Джейн! Помоги ей! — закричала Мона.
Мэри-Джейн крепко зажмурила глаза и положила ладони на возвышавшийся горой живот Моны. Боль буквально ослепила Мону. Она пыталась что-то увидеть, рассмотреть свет в сетках, зажмуренные глаза Мэри-Джейн, почувствовать ее руки, услышать ее шепот, но не могла. Она куда-то падала. Вниз, между болотными деревьями, вскинув вверх руки, пытаясь ухватиться за ветки.
— Бабуля, иди сюда, помоги! — визжала Мэри-Джейн.
И тут же послышался быстрый топот старческих ног!
— Бенджи, пошел вон! — крикнула старая женщина. — Беги вниз, вон из дома! Слышишь?
Вниз, вниз сквозь болота… Боль сжимала Мону все крепче и крепче. Иисус Христос, что и удивляться, что женщины ненавидели все это! Без шуток. Это ужасно. Боже, помоги!
— Боже, боже, Мэри-Джейн! — кричала бабушка. — Это же ходячий ребенок!
— Бабуля, помоги мне, возьми ее руку, возьми ее… Бабуля, ты знаешь, что она такое?
— Ходячий ребенок, детка. Я о таких слышу всю мою жизнь, но никогда ни одного не видела. Боже, детка… Когда я была еще маленькой, на болотах, у Иды Белл Мэйфейр родился ходячий ребенок, и говорят, он вырос выше матери сразу, как только появился на свет. Прадед Тобиас пришел туда и разрубил его топором на куски, а его мать лежала в постели и кричала! Неужели ты никогда не слыхала о ходячих детях, девочка? На Сан-Доминго их сжигали.
— Нет, только не эту малышку! — рыдала Мона.
Она погрузилась во тьму, пыталась открыть глаза… Боже, какая боль… И вдруг маленькая скользкая ручка схватила ее за руку.
«Не умирай, мама!»
— Ох, святая Мария, полная милосердия… — бормотала бабушка, а Мэри-Джейн начала читать какую-то молитву, всего одну строчку, повторяя ее, как заезженная пластинка:
— Благословенна в женах и благословенна…
— Посмотри на меня, мама! — проник в уши Моны чей-то шепот. — Посмотри на меня! Мама, ты нужна мне, помоги мне, помоги мне вырасти большой, большой, большой…
— Вырасти большой! — закричали женщины, но их голоса звучали где-то вдали. — Вырасти большой! Дева Мария, милосердная, помоги ей вырасти большой!
Мона засмеялась. Вот это правильно! «Богородица, помоги моему ходячему ребенку!»
Но она продолжала падать сквозь деревья, и вдруг, совершенно неожиданно, кто-то схватил ее за обе руки. Она посмотрела сквозь искрящийся зеленый свет и увидела над собой свое собственное лицо! Ее собственное лицо, бледное, с теми же веснушками и с теми же зелеными глазами. Рыжие волосы падали вниз. Была ли это она сама, она ли сама пыталась остановить собственное падение, спасти себя? Это ведь была ее собственная улыбка!
— Нет, мама, это я. — Чьи-то руки сжали ее ладони. — Посмотри на меня. Это я, Морриган.
Мона медленно открыла глаза. Она судорожно вздохнула, стараясь снова дышать, дышать, несмотря на тяжесть в груди, пытаясь поднять голову, дотянуться до этих прекрасных рыжих волос, приподняться настолько, чтобы… чтобы просто коснуться ее лица, чтобы… поцеловать ее.

Глава 24

Когда она проснулась, шел снег. На ней была длинная хлопчатая ночная рубашка, которую ей дали, — нечто плотное, для нью-йоркских зим, а спальня была очень белой и тихой. Майкл тихо дышал рядом.
Эш работал внизу, в своем кабинете, — по крайней мере, он ей сказал, что будет работать. А может, он покончил с делами и тоже отправился спать.
Роуан ничего не слышала в этой мраморной комнате, в безмолвном снежном небе над Нью-Йорком. Она встала у окна, глядя наружу, на серые небеса, наблюдая за тем, как снежинки становятся видимыми, отчетливо проявляются, чтобы, подчиняясь порывам ветра, тяжело опуститься на крыши вокруг, на наружный подоконник и даже прямо на стекло.
Роуан спала шесть часов. Этого было достаточно.
Она оделась как можно тише, надела простое черное платье из чемодана, еще один новый и дорогой наряд, выбранный для нее другой женщиной и, наверное, куда более экстравагантный, чем все то, что она могла бы купить для себя сама. Жемчуг, много жемчуга. Черные чулки. Туфли со шнуровкой выше подъема и при этом на опасно высоком каблуке. Немного косметики.
А потом она пошла по тихим коридорам. Нажми кнопку с буквой «М», говорили ей, и увидишь кукол.
Куклы. Что она вообще знала о куклах? В детстве они были ее тайной любовью, в которой она всегда стыдилась признаться Элли и Грэхему и даже своим подругам. Обычно она просила подарить ей на Рождество химический набор, новые теннисные ракетки или новую стереосистему…
Ветер завывал в шахте лифта, как будто это была каминная труба. Роуан нравился этот звук.
Двери лифта скользнули в стороны, открыв кабину, обшитую деревянными панелями с зеркалами в резных рамах, чего Роуан даже и не запомнила, потому что приехали они еще до рассвета. Уехали на рассвете. Приехали на рассвете. Им вернули шесть часов. Для ее тела наступил вечер, и Роуан это ощущала: тело было напряженным, готовилось к ночи.
Она спустилась вниз в тишине, прислушиваясь к вою ветра, думая о том, как призрачен этот звук, и гадая, нравится ли он Эшу тоже.
Должно быть, в самом начале все же были куклы, куклы, которых она не помнила. Разве все не покупают кукол для девочек? Наверное, нет. Возможно, ее любимая приемная мать знала о ведьмовских куклах в сундуке на чердаке, куклах, сделанных из настоящих волос и настоящих костей. Может быть, она знала, что в прошлом для каждой Мэйфейрской ведьмы делалась одна кукла. Может быть, куклы заставляли Элли содрогаться. И еще есть люди, которые независимо от прошлого, вкусов или религиозных убеждений просто боятся кукол.
А она сама боялась кукол?
Двери открылись. Взгляд Роуан упал на стеклянные витрины, бронзовую отделку, такой же идеально чистый и сверкающий мраморный пол. Бронзовая табличка на стене сообщала: «ЧАСТНОЕ СОБРАНИЕ».
Роуан вышла из лифта, предоставив дверям с шорохом закрыться за спиной, и осознала, что стоит в просторном, ярко освещенном помещении.
Куклы. Везде, куда она ни смотрела, она видела их уставившиеся в никуда стеклянные глаза, безупречные личики, рты, полуоткрытые как бы в искреннем и нежном благоговении.
В огромной стеклянной витрине прямо перед Роуан стояла кукла около трех футов ростом, изготовленная из неглазированного фарфора, с длинными мохеровыми косами и в платье, искусно сшитом из поблекшего уже шелка. Это была французская красавица 1888 года, созданная Казимиром Бру, как говорилось на этикетке. Возможно, он был величайшим кукольником в мире.
Кукла поражала независимо от того, нравилась она кому-то или нет. Ее голубые глаза безупречной миндалевидной формы были яркими, наполненными светом. Фарфоровые ручки бледно-розового цвета были вылеплены так искусно, что казалось, вот-вот шевельнутся. Но конечно, именно лицо куклы, его выражение захватило Роуан. Изысканно очерченные брови были не совсем одинаковыми и создавали впечатление движения. Лицо куклы казалось любопытным, невинным и задумчивым…
Без сомнения, это был своего рода верх совершенства. И хотелось ли Роуан когда-либо иметь кукол или нет, она все равно ощутила желание прикоснуться сейчас вот к этой, ощутить ровную поверхность румяных щечек, может быть, даже поцеловать слегка приоткрытые алые губки, потрогать кончиком пальца чуть обрисованную грудь, так эротично обтянутую лифом платья… Золотые волосы куклы явно поредели от времени. А ее нарядные маленькие кожаные туфли выглядели поношенными и потрескались. Но впечатление оставалось не зависящим от времени, чрезвычайно сильным: «вечная радость».
Роуан представила, как укачивает эту куклу, словно младенца, и поет ей песенку, хотя та и не походила на новорожденную. Это была просто маленькая девочка. Крохотные голубые бусинки весели в ее безупречной формы ушах. Шею украшало ожерелье, затейливое, видимо женское. Если рассмотреть все подробности, кукла была вовсе не ребенком, а чувственной маленькой женщиной необычайной свежести, может быть, даже умной и опасной кокеткой.
Маленькая карточка перед витриной описывала особенности куклы: она на редкость большая, на ней сохранились оригинальное платье и украшения, кукла являет собой совершенство и это первое приобретение Эша Темплтона. Других характеристик Эша Темплтона явно не требовалось.
Первая кукла. И Эш вкратце рассказал Роуан, когда говорил о своем музее, что увидел эту куклу, когда она была совсем новой, в витрине какой-то парижской лавки.
Не приходилось удивляться тому, что эта кукла привлекла и его взгляд, и его сердце. Не приходилось удивляться тому, что он возил ее с собой целое столетие. Не приходилось удивляться и тому, что Эш основал свою огромную компанию как некое подношение ей, чтобы принести, как он сказал, «каждому в новом виде ее изысканность и красоту».
Во всем этом не было ничего тривиального, зато было нечто милое и таинственное и в то же время загадочное, чудное, заставляющее задуматься, — кукла, у которой что-то свое на уме.
«Видя такое, — подумала Роуан, — я понимаю все это».
Она пошла дальше, мимо других витрин. Увидела другие французские сокровища, работы Жюме, Стейнера и других мастеров, чьих имен никогда не знала, и сотню за сотней маленьких французских девочек с круглыми, как луна, личиками, крошечными красными ротиками и такими же миндалевидными глазами.
— Ох, до чего же вы все невинны, — прошептала Роуан.
А дальше пошли модные куклы — в турнюрах и изысканных шляпках.
Роуан могла бы блуждать здесь много часов. Она и не представляла, сколько тут можно увидеть. И тишина была такой соблазнительной, а за окнами прекращался снегопад…
Но Роуан была не одна.
Пройдя мимо нескольких стеклянных сооружений, она увидела, что к ней присоединился Эш и, возможно, уже некоторое время наблюдает за ней. Стекла слегка искажали выражение его лица. Когда Эш тронулся с места, Роуан была рада.
Он подошел к ней, и его шаги по мраморному полу совершенно не были слышны. Роуан увидела, что он держит в руках прекрасную Бру.
— Вот, можешь подержать ее, — сказал он.
— Но она такая хрупкая, — прошептала Роуан.
— Это всего лишь кукла.
Роуан коснулась головы куклы левой ладонью, и это вызвало в ней сильнейшие чувства. Они рождались из нежного звона сережек, позвякивавших о фарфоровую шейку. Волосы куклы были мягкими, хотя и ломкими, а швы парика стали заметны во многих местах.
Ах, но как же нравились Роуан эти крошечные пальчики! Ей нравились кружевные чулки и шелковые нижние юбки, очень старые, очень поблекшие, способные порваться от ее прикосновения…
Эш стоял очень тихо, глядя на Роуан сверху вниз. Его лицо было спокойным, почти раздражающе красивым, волосы с белыми прядями гладко зачесаны, ладони сложены домиком под подбородком… На Эше был костюм из белого шелка, очень свободный, модный, похоже итальянский — Роуан не могла сказать точно. Черная шелковая рубашка, белый галстук… Поистине некое декоративное подобие гангстера: высокий худощавый человек-загадка с огромными золотыми запонками в манжетах и в потрясающе красивых черно-белых ботинках с острыми носками.
— Что заставляет тебя чувствовать эта кукла? — спросил Эш наивным тоном, как будто ему и правда хотелось это знать.
— В ней есть некое целомудрие, — шепотом ответила Роуан, испугавшись, что ее голос может прозвучать громче, чем голос Эша.
Она вложила куклу в его руки.
— Целомудрие… — повторил Эш.
Он повернул куклу, посмотрел на нее и несколькими быстрыми естественными движениями привел в порядок ее волосы, поправил складки платья. А потом поднял куклу, нежно поцеловал и снова медленно опустил, чтобы посмотреть на нее сверху вниз.
— Целомудрие… — повторил он и поднял взгляд на Роуан. — Но что она заставляет тебя чувствовать?
— Грусть, — ответила Роуан и отвернулась, коснувшись ладонью витрины по соседству, глядя на немецкую куклу, бесконечно более естественную сидевшую в маленьком деревянном кресле.
«MEIN LEIBLING», — значилось на карточке. Эта кукла была далеко не такой декоративной и тщательно исполненной. Это была не кокетка, поражающая воображение, но и она была сияющей и так же совершенна, как Бру, только на свой лад.
— Грусть? — переспросил Эш.
— Грусть по той женственности, которую я потеряла или никогда не имела. Я не сожалею об этом, но чувствую именно грусть, грусть по чему-то такому, о чем, возможно, я мечтала в юности. Не знаю… — Роуан снова посмотрела на Эша. — Я больше не могу иметь детей. А мои дети были чудовищами. И они похоронены вместе под деревом…
Эш кивнул. Его лицо отчетливо выражало сочувствие, хотя он не произнес ни слова.
Было и многое другое, что хотелось сказать Роуан: она даже не подозревала, что в мире кукол возможна такая тонкая работа и такая красота, она не подозревала, что ей может быть так интересно смотреть на них, что они совершенно разные и обладают удивительно чистым и простым обаянием…
Но за всеми этими мыслями, пробегавшими в самой холодной части ее сердца, таилась другая: «Их красота — печальная красота, но почему, я не знаю… И твоя красота тоже такая».
Внезапно она почувствовала, что, если бы Эш поцеловал ее сейчас, если бы он был к этому склонен, она бы сдалась с легкостью, что ее любовь к Майклу не удержала бы ее, и она надеялась и молилась, чтобы у него не было такого намерения.
Она не стала медлить и допускать что-то в этом роде. Сложив руки на груди, Роуан прошла мимо Эша к другой, не исследованной еще части музея, где царствовали немецкие куклы. Это были смеющиеся и надувшиеся детки, милые маленькие девочки в хлопковых платьицах. Но Роуан уже ничего не видела. Она не переставая думала о том, что Эш где-то за ее спиной и наблюдает за ней. Она ощущала его взгляд, слышала тихий звук его дыхания.
Наконец Роуан оглянулась. Глаза Эша удивили ее. Они были переполнены чувствами, откровенно выражали внутренний конфликт и почти не старались скрыть это от Роуан.
«Если ты это сделаешь, — подумала Роуан, — ты навсегда потеряешь Майкла».
Она медленно опустила взгляд и неспешно пошла прочь.
— Волшебное место, — сказала она через плечо. — Но мне так хочется поговорить с тобой, услышать твою историю, что я вполне могу получше рассмотреть все это в другой раз.
— Конечно. Да и Майкл уже проснулся и, должно быть, даже позавтракал. Почему бы нам не подняться наверх? Я готов к пытке. Готов к странному наслаждению рассказа обо всем.
Роуан наблюдала за тем, как Эш возвращает большую французскую куклу в ее стеклянную витрину. И снова его тонкие пальцы быстрым, уверенным жестом поправили ей волосы и юбку. Потом Эш закрыл витрину и повернул в замке маленький золотой ключик, который тут же спрятал в карман.
— Вы оба мои друзья, — сказал он, поворачиваясь к Роуан, и нажал кнопку лифта. — Думаю, я вас обоих полюблю. А это опасно.
— Я не хочу, чтобы это оказалось опасным, — ответила Роуан. — Я подпала под твои чары, и мне не хочется, чтобы наше знание друг о друге могло ранить или разочаровать. Но скажи мне, в настоящий момент ты любишь нас обоих?
— О да, — кивнул Эш. — Иначе я на коленях молил бы позволить мне любить только тебя. — Его голос упал до шепота: — Я бы последовал за тобой на край земли.
Роуан отвернулась, входя в лифт. Лицо ее вспыхнуло, ум на мгновение затуманился. Она бросила еще один взгляд на великолепное собрание кукол, и дверь лифта закрылась.
— Мне очень жаль, что я сказал тебе такое, — смущенно пробормотал Эш. — Непорядочно говорить тебе это и отрицать все — неправильно.
Роуан кивнула.
— Я тебя прощаю, — прошептала она. — Я даже… польщена. Это верное слово?
— Нет, «заинтригована», вот что ты хотела сказать, — поправил ее Эш. — Или что я тебя раздразнил. На самом деле ты не польщена. Ты любишь его так глубоко, что я ощущаю огонь этой любви, когда нахожусь рядом с тобой. Мне действительно хочется, чтобы твой огонь осветил меня, но никогда не следует говорить об этом.
Роуан не ответила. Возможно, подумав, она могла бы найти ответ… Но сейчас ничего не приходило ей в голову. Кроме того, что она не может представить себя отделенной от Эша прямо сейчас, да и Майкл, наверное, тоже не смог бы. Почему-то ей казалось, что Майкл даже больше нуждается в Эше, чем она сама, хотя они с Майклом пока что не имели возможности поговорить об этом.
Когда двери открылись, Роуан очутилась в большой гостиной, где пол был выложен розовым и кремовым мрамором и стояла такая же крупная уютная кожаная мебель, как та, что они видели в самолете. Но эти кресла были еще мягче, еще больше, они были созданы для комфорта.
И снова они собрались за столом, только на этот раз стол был очень низким и на нем стоял с десяток, если не больше, маленьких тарелок и чаш с сыром, и орехами, и фруктами, и хлебом, так что они могли перекусить.
Высокий стакан холодной воды — вот все, что требовалось Роуан прямо сейчас.
Майкл, в своих очках в роговой оправе и старом твидовом норфолкском пиджаке с поясом, сидел, склонившись над сегодняшней «Нью-Йорк таймс».
Лишь когда они оба сели, он оторвался от газеты, аккуратно сложил ее и отодвинул в сторону.
Роуан не хотелось, чтобы Майкл снимал очки. Они казались ей такими трогательными. И тут ее внезапно поразила мысль, заставившая улыбнуться: ей очень нравится, что рядом, по обе стороны от нее, сидят эти мужчины.
Смутная мысль о жизни втроем мелькнула в ее голове, но такие вещи, насколько знала Роуан, никогда не могли осуществиться, да она и вообразить не могла, чтобы Майкл стал такое терпеть, и тем более участвовать в подобном. Куда приятнее было думать обо всем именно так, как оно обстояло.
«У тебя есть еще один шанс с Майклом, — размышляла Роуан. — Ты знаешь, что он есть, что бы ни думал сам Майкл. Не отталкивай от себя ту единственную любовь, которая действительно что-то значит для тебя. Будь достаточно зрелой и терпеливой для разнообразия любви, для смены ее времен года, будь спокойной в душе, чтобы, когда снова придет счастье, если оно придет, ты это поняла».
Майкл снял очки и откинулся назад, положив ногу на ногу.
Эш тоже непринужденно сидел в своем кресле.
«Мы образуем треугольник, — думала Роуан, — и только я здесь с голыми коленками, а ноги сжала так, словно пытаюсь что-то скрыть».
Эта мысль заставила ее засмеяться. Но тут же Роуан отвлек аромат кофе, и она заметила, что кофейник и чашка стоят прямо перед ней, на расстоянии вытянутой руки.
Но Эш уже налил ей кофе и вложил чашку ей в пальцы. Он сидел справа от Роуан, ближе, чем в самолете. Они все были ближе друг к другу. И это был снова равносторонний треугольник.
— Позвольте просто рассказать вам… — неожиданно произнес Эш. Он сложил ладони домиком и теребил нижнюю губу. Брови чуть-чуть сдвинулись, но морщинка между ними мгновенно разгладилась, а голос, когда Эш продолжил, зазвучал немного печально: — Для меня это трудно, очень трудно, но я хочу это сделать.
— Я понимаю, — сказал Майкл. — Но почему тебе хочется это сделать? Я умираю от желания услышать твою историю, но почему ты готов, если это дается тебе с болью?
Эш на мгновение задумался, и Роуан тяжело было видеть легкие признаки напряжения в его руках и на лице.
— Потому что я хочу, чтобы вы оба любили меня, — тихо ответил Эш.
Роуан оставалась безмолвной и чувствовала себя несчастной.
Но Майкл улыбнулся открыто, как всегда:
— Тогда расскажи нам все, Эш. Просто… вывали все это!
Эш коротко рассмеялся.
Снова наступила тишина, но на этот раз молчание не было напряженным.
И Эш начал свой рассказ.

Глава 25

Все Талтосы рождаются, зная многое: исторические факты, все легенды, определенные песни, необходимость определенных ритуалов, родной язык матери и те языки, на которых говорят вокруг нее, основные знания, которыми обладает их мать, и, пожалуй, даже ее более тонкие познания.
На самом деле эти основные дары скорее похожи на не нанесенную на карты золотоносную жилу где-нибудь в горах. Ни один Талтос не знает, как много он может почерпнуть из этой наследственной памяти. С известным усилием они могут открыть в собственном уме изумительные вещи. Некоторые Талтосы даже знают, как отыскать дорогу домой, в Доннелейт, хотя никому не ведомо почему. Некоторых влечет к дальнему северному побережью Анста, самого северного острова Британии, в поисках утраченной земли нашего рождения им хочется взглянуть через залив Баррафирс на маяк Макл-Флагга.
Объяснение всего этого кроется в химии нашего мозга. Это, наверное, до разочарования просто, но мы не сможем этого понять до тех пор, пока не узнаем в точности, почему лосось возвращается в реку, где он родился, чтобы именно там метать икру, или как некоторые виды бабочек находят определенный крохотный участок в лесу, когда приходит пора размножения.
Мы обладаем сверхострым слухом, поэтому громкий шум причиняет нам боль. Музыка может буквально парализовать нас. Мы должны быть очень осторожны с музыкой. Мы мгновенно узнаем других Талтосов по запаху или внешнему виду, мы узнаем ведьм и магов, когда видим их, и присутствие колдуна всегда воздействует на нас очень сильно. Талтос не может не заметить колдуна.
До других подробностей я дойду по мере рассказа. Но сейчас хочу отметить, что, насколько мне известно, мы не проживаем две жизни, как то думал Стюарт Гордон, хотя это ошибочное убеждение было некоторое время присуще людям. Исследуя глубинные воспоминания нашей расы, храбро окунаясь в прошлое, мы быстро начинаем понимать, что это не могут быть воспоминания одного конкретного существа.
Душа вашего Лэшера действительно уже жила прежде — беспокойная душа, отказывавшаяся принять смерть и трагически бессмысленно возвращавшаяся к жизни, за что приходилось платить другим.
Ко временам короля Генриха и королевы Анны Талтосы уже стали всего лишь легендой в горной Шотландии. Лэшер не знал, как проверить те воспоминания, с которыми он родился. Его матерью была женщина, человек, и его ум начал свою жизнь как человеческий, что случалось со многими Талтосами.
Я хочу сказать, что для меня настоящая жизнь началась тогда, когда мы были просто народом, живущим на затерянном острове, а Британия — снежной страной. Мы знали о существовании этой заснеженной земли, но никогда не бывали там, а на нашем острове всегда было тепло. Мои основные воспоминания именно о той земле. Они были наполнены солнечным светом, но не находили применения и постепенно угасали под грузом разных событий моей долгой жизни и моих размышлений.
Затерянную землю едва можно было разглядеть с берегов Анста. Она находилась в северном море, в том месте, где Гольфстрим в то время нагревал воду до достаточно высокой температуры и теплые волны бились о наши берега.
Но на самом деле тот укромный уголок, где мы развивались, был, как я уверен теперь, не чем иным, как гигантским кратером колоссального вулкана во много-много миль в ширину и представлял собой плодородную долину, окруженную грозными, но прекрасными утесами, тропическую долину с бесчисленными гейзерами и теплыми источниками, с бульканьем бившими из земли, рождавшими маленькие ручьи, сливавшиеся в конце концов в удивительно большие чистые озера. Воздух там всегда был полон влаги, вокруг озер и речушек пышно росли деревья, папоротник достигал гигантских размеров. Круглый год в долине густо зеленела трава и созревало множество самых разных фруктов: манго, персики, дыни всех размеров, на утесах собирали дикие ягоды и виноград.
Наилучшими фруктами считались груши, они там были почти белыми. А лучшей пищей из моря были устрицы, мидии, моллюски-блюдечки, и они тоже были белыми. Еще там росло хлебное дерево, и его плоды были белыми, когда их очищали. Если удавалось поймать козу, пили козье молоко, но оно было не таким вкусным, как молоко матери или других женщин, которые позволяли лакомиться им тем, кого любили.
Ветер очень редко залетал в ту долину, закрытую со всех сторон, разве что иногда, со стороны побережья. Берега были опасны, потому что, хотя вода там была намного теплее, чем у берегов Британии, она тем не менее была холодной для нас, а ветер там дул слишком сильно, так что нас могло просто унести прочь. И на самом деле если кто-то из Талтосов хотел умереть, а такое случалось, как я говорил, он мог просто пойти на берег и войти в воду.
Думаю, хотя теперь уже и не узнаю, что это действительно был остров, очень большой, но все-таки остров. Некоторые Талтосы, с полностью белыми волосами, имели обыкновение обходить его целиком вдоль берега, и мне говорили, что эта прогулка занимала много-много дней.
Огонь мы знали всегда, потому что в горах были места, где он вырывался прямо из земли. Кое-где горячая земля, расплавленная лава, тоненькими струйками сползала к морю.
Мы всегда знали, как добывать огонь, как сохранять его, поддерживать и гасить. Мы обычно зажигали огонь в долгие зимние ночи, хотя у нас не было имени для такого сезона, да и холодно не было. Мы время от времени пользовались огнем для приготовления пищи, но по большей части в том не было необходимости. Иногда мы зажигали огонь в честь рождения новой жизни. Мы танцевали вокруг него, играли с ним. Я никогда не видел, чтобы кого-то из нас обожгло огнем.
Насколько далеко ветра могут нести семена, птиц, ветки, вырванные с корнем деревья, не имею представления, но все, что любило тепло, процветало на той земле. Именно там мы и появились.
Время от времени некоторые из нас говорили о посещении Британских островов, тех, что теперь называются Шетландскими или Оркнейскими, а то и побережья Шотландии. Зимние острова, так мы их называли, или, если точнее, острова кусачего холода. Иной раз какого-нибудь Талтоса уносило водой, но он как-то умудрялся добраться до зимней земли и построить плот, чтобы вернуться домой.
Были и такие Талтосы, что намеренно отправлялись в море в поисках приключений, в выдолбленных из бревен лодках, и если они не погибали, то возвращались домой полумертвые от холода и никогда больше не отправлялись к зимней земле.
Все знали, что в тех землях есть звери, покрытые мехом, и что они постараются вас убить, если смогут. И еще у нас были сотни легенд, и идей, и ошибочных представлений, и песен о снежных зимах, о медведях в лесах, о льде, что огромными глыбами плавает в горных озерах.
Иногда, хотя и чрезвычайно редко, кто-то из Талтосов мог совершить преступление. Он или она могли сойтись с кем-то без разрешения и родить нового Талтоса, который по той или иной причине не был желанным. Или же кто-то мог намеренно ранить другого, и тот мог умереть. Но это случалось редко. Я лишь слышал о таком. Но никогда не видел. Таких отверженных отправляли в Британию в больших лодках и оставляли там погибать.
Кстати, мы не знали настоящей смены времен года, и для нас даже лето в Шотландии казалось смертельно холодным. Мы рассчитывали время только по лунным циклам, и у нас не было самой идеи года.
Конечно, на всей планете вы можете слышать легенды о времени до луны.
И это было легендарное время до начала времен, или мы так думали, но на самом деле никто этого не помнил.
Не могу вам сказать, как долго я прожил на этом острове до его гибели. Я знал могучий запах Талтосов на той земле, но он был таким же естественным, как сам воздух. Только позже его стали отчетливо ощущать другие, и он стал означать разницу между Талтосом и человеком.
Я помню свой Первый День, как помнят его все Талтосы. Я родился, моя мать любила меня, я долгие часы проводил в беседах с моей матерью и отцом, а потом поднимался на высокие утесы чуть ниже края кратера, где сидели беловолосые, без конца о чем-то разговаривавшие. Год за годом мать выкармливала меня. Все знали, что молоко иссякнет, если женщина не позволит другим пить из ее груди, и не вернется, пока она не родит снова. Женщины не хотели, чтобы их молоко пересыхало, и им нравилось кормить грудью мужчин — это давало им божественное наслаждение и это был распространенный обычай: лежать с женщиной и пить ее молоко, что так или иначе служило выражением любви. И семя Талтоса, как и семя человеческого существа, было, конечно, белым.
Женщины, само собой, поили молоком и женщин, да еще и поддразнивали мужчин, потому что в их сосках молока не было. Но ведь наше семя тоже считалось похожим на молоко, пусть и невкусное, но на свой лад тоже питательное и полезное, потому что рождало жизнь.
У мужчин была такая игра: застать женщину в одиночестве, врасплох, попользоваться ее молоком, пока кто-нибудь не услышит ее крик и не прогонит нахала. Но никому и в голову не приходило зачать с этой женщиной другого Талтоса! А если она всерьез не хотела, чтобы ее молоко пили, ну, разумнее всего было поскорее остановиться.
И женщины тоже могли поохотиться на других женщин. Прежде всего в такой игре и погоне имела значение красота, доставлявшая особое удовольствие. Личные отношения тоже играли свою роль. Мы все были хороши собой и пребывали в отличном настроении, но при этом обладали выраженными индивидуальными различиями.
У нас были обычаи. Но я не помню законов.
Смерть приходила к Талтосам в результате несчастных случаев. А поскольку Талтосы были подвижны от природы, по-настоящему крепки физически и бесстрашны, то так оно и бывало: кто-то срывался с утеса, кто-то падал в горячую лаву, а кого-то кусал дикий грызун, и такой укус вызывал кровотечение, которое невозможно было остановить. В молодости Талтосы никогда не страдали от переломов. Но когда кожа Талтоса теряла детскую мягкость, а на его голове, возможно, появлялись несколько белых волосков, он мог разбиться, даже упав с небольшой высоты. Думаю, именно в этот период большинство Талтосов и погибали. Мы были народом с белыми волосами, но встречались среди нас и рыжие, и черноволосые. Только смешанный тип волос практически не попадался. Молодых было, конечно, намного больше, чем старых.
Иногда на долину нападал мор, сильно уменьшавший нашу численность, и истории о таких бедствиях были самыми печальными из всего, что мы слышали.
Я и до сих пор не знаю, что именно представлял собой тот мор. Болезни, которые убивают людей, для нас не опасны.
Но я могу «вспомнить» мор и то, как ухаживали за больными. Я родился, уже зная, как найти огонь и принести его в долину, не дав угаснуть. Я знал, как поддерживать огонь, чтобы не приходилось идти за ним снова, хотя проще всего, конечно, было взять его у кого-нибудь поблизости. Я родился, зная, как готовить на огне моллюсков и устриц. Я знал, как сделать черную пасту для рисования из золы и сажи.
Возвращаясь к теме смерти, скажу, что на острове не было намеренных убийств. В идею, что у одного Талтоса есть право убить другого, никто не верил. И в самом деле, если двое поскандалили и один нечаянно столкнул другого с утеса, а тот упал и убился, это все равно «несчастный случай». Ведь это было сделано ненамеренно. Однако другие могли осудить виновного за очевидную неосторожность и даже отправить в ссылку.
Беловолосые особы, которые любили рассказывать разные истории, жили определенно дольше всех, но никто не думал о них как о стариках. И если они однажды ложились спать, а утром не просыпались, то считалось, что умерли они от какой-то нелепой случайности, например от никем не замеченного ушиба. У беловолосых часто бывала очень тонкая кожа, так что почти видно было, как под ней течет кровь; и часто они теряли свой запах. Но кроме этого, мы ничего не знали о возрасте.
Быть старым значило просто знать самые длинные и самые интересные истории — истории, относившиеся к Талтосам, которых уже не было.
Истории обычно рассказывали белым стихом, или пели, как песни, или иногда изливали на слушателя, сопровождая их чудесными образами, веселыми ритмами и смехом. Рассказывать было весело, рассказывать было радостно, рассказы были духовной стороной жизни.
А материальная сторона? Я не уверен, что она вообще была в строгом смысле этого слова. У нас не было какой-то собственности, кроме разве что музыкальных инструментов или красок для рисования, но даже этим все легко делились. Все вообще было легко.
Время от времени на берег выбрасывало кита. Когда его туша сгнивала, мы собирали кости и делали из них разные вещицы. Для нас это были просто игрушки. Весело было рыться в песке, выкапывать камни и бросать их вниз со склонов. Даже вырезать маленькие фигурки и кружочки на костях острым камнем или другой костью было развлечением.
Но рассказывать… О, это требовало настоящего таланта и настоящих воспоминаний — не только собственных: нужно было помнить и то, что помнили и рассказывали другие.
Вы уже понимаете, к чему я веду. Наши представления о жизни и смерти были основаны именно на тех особых условиях и понятиях. Послушание было естественным для Талтосов, как и терпимость. Бунтовщики и фантазеры встречались крайне редко, пока с нашей кровью не смешалась человеческая кровь.
Там было всего несколько беловолосых женщин: наверное, по одной на двадцать мужчин. И те женщины были желанны, потому что их источники иссякли, как у Тессы, и они не могли зачать, отдаваясь мужчинам.
Деторождение убивало женщин, хотя в то время никто так не говорил. Оно лишало женщин сил, и если женщина не умирала при рождении четвертого или пятого ребенка, она почти всегда вскоре засыпала и больше не просыпалась. Многие женщины вообще не хотели рожать детей или делали это лишь однажды.
Рождение всегда следовало за соединением двух истинных Талтосов. Уже позже, когда мы смешались с людьми, женщины теряли силы, как Тесса, снова и снова страдая от кровотечений. Но Талтосы, произошедшие от людей, имеют много особенностей, делающих их совершенно отличными. Потом я их перечислю. И кто, кроме самой Тессы, знает, были ли у нее отпрыски? Такое вполне возможно, как вы понимаете.
В основном рождения ребенка хотела любая женщина. Но только недолгое время после того, как сама появилась на свет. Мужчины всегда хотят заниматься этим, потому что им это приносит наслаждение. Но никто, думая о совокуплении, не знал, что за ребенок может от этого произойти: такой же высокий, как его мать, или еще выше, — и потому никто не думал об этом как о развлечении.
Для развлечения женщины так или иначе занимались любовью с женщинами, а мужчины — с мужчинами. Иногда мужчины находили беловолосую красавицу, готовую получать наслаждение. Или один мужчина сближался с несколькими юными девственницами, которые хотели иметь от него ребенка. Развлечений такого рода могла искать и женщина, уже родившая шестерых или семерых детей без тяжелых последствий, или молодая женщина, которая по никому не известным причинам вообще не могла выносить ребенка. Кормление грудью было изысканным удовольствием. Для этого женщины собирались группами, и та, что давала свою грудь, частенько впадала в некий чувственный транс. Да, женщины могли получить абсолютное наслаждение таким способом и достигали пика без каких-либо других прикосновений.
Я не помню, чтобы случались изнасилования. Не помню казней. Не помню продолжительных ссор. Просьбы, споры, множество разговоров и даже некоторые ссоры, как правило, растворялись в обилии песен или слов.
Я не помню дурных характеров или грубости. Я не помню никого необразованного. Каждый ведь рождался, уже зная основные принципы вежливости, доброты, ценность счастья и сильную любовь к удовольствиям и желая, чтобы другие разделяли эти радости и удовольствия, потому что таким образом достигалось счастливое существование всего нашего народа.
Мужчины могли влюбляться в женщин и наоборот. Они могли разговаривать дни и ночи, а потом наконец приходило решение соединиться. Или какие-то доводы выступали против этого.
Женщин рождалось больше, чем мужчин. Так, во всяком случае, говорили. Но на самом деле никто точно не подсчитывал. Думаю, женщин действительно рождалось больше, но они и умирали чаще. Наверное, именно по этой причине мужчины чувствовали к женщинам такую бесконечную нежность: они ведь знали, что женщины, скорее всего, рано умрут. Женщины отдавали силу своих тел. Их лелеяли, ибо они всегда были веселы, радовались жизни и не боялись дарить жизнь. В целом женщины отличались большей непосредственностью, но и мужчинам было свойственно простодушие.
За смертью от несчастного случая обязательно следовало церемониальное соитие с целью замены умершего; и те периоды, когда приходил мор, открывали путь к необузданному спариванию, как будто племя спешило заново заселить свою землю.
Впрочем, недостатка в Талтосах не ощущалось, хотя и перенаселенности не было. Никто никогда не ссорился из-за фруктов, или яиц, или молочных животных. Всего было в изобилии. Там было слишком тепло и спокойно и было множество приятнейших занятий.
Это был рай, это был Эдем, это было то самое золотое время, о котором говорят все люди, время до того, как боги разгневались, время до того, как Адам съел фатальное яблоко, время блаженства и изобилия. Но суть в том, что я это помню. Я был там.
Я не помню какой-либо идеи закона.
Я помню ритуалы: танцы, песни, хороводы. Каждый круг танцоров двигался в сторону, противоположную внутреннему кругу. Я помню мужчин и женщин, которые играли на флейтах и барабанах, даже на струнных инструментах — маленьких, иногда сооруженных из ракушек. Я помню, как мы целой толпой шли с факелами на самые опасные утесы, просто чтобы проверить, сможем ли мы это сделать и не свалиться оттуда.
Я помню картины. Те, кому нравилось этим заниматься, рисовали их на утесах и в пещерах, что окружали долину, и мы иногда могли шагать целый день, чтобы посетить те пещеры.
Считалось неподобающим рисовать слишком много за один раз. Каждый художник сам смешивал для себя краски из почвы, или из собственной крови, или из крови несчастных разбившихся горных коз, овец и из прочих природных вещей.
Через определенные интервалы, насколько я помню, наш народ собирался, чтобы построить хоровод за хороводом. Возможно, собиралось все население острова. Никому не ведомо.
В других случаях мы собирались в небольшие круги, создавая цепь воспоминаний, но это совсем не то, что описывал вам Стюарт Гордон.
Кто-нибудь выкрикивал: «Кто помнит самое, самое давнее?» И кто-нибудь решался начать, рассказывая историю давно ушедших беловолосых, которую он слышал от них в начале своей жизни. Эти истории он теперь и рассказывал, поднося их другим как старейшие, пока кто-нибудь не брал слово и не рассказывал о чем-то, случившемся еще раньше.
Потом и другие могли изложить свои самые ранние воспоминания. С ними могли поспорить, или что-то добавить, или расширить рассказанное. Многие цепи событий могли вот так сложиться воедино и в подробностях.
Это было нечто чарующее: последовательность, длинные периоды времени, связанные видением одного человека или его мироощущением. Это было нечто особенное. Это было, возможно, наше высшее умственное достижение, кроме чистой музыки и танцев.
Такие цепи воспоминаний никогда не были перегружены событиями. Нас интересовали юмор, небольшие отклонения от правил и, конечно, все прекрасное. Мы любили говорить о прекрасных вещах. Если какая-то женщина рождалась с рыжими волосами, мы считали это изумительным событием.
Если какой-то мужчина вырастал выше других, это было изумительно. Если женщина обладала даром игры на арфе, это было изумительно. Ужасные несчастные случаи вспоминались лишь в общих чертах. Были и истории о провидцах — о тех, кто утверждал, что слышит голоса и знает будущее, — но такое бывало редко. Зато были истории о длинной жизни музыкантов и художников или какой-нибудь рыжеволосой женщины или о том, кто построил лодку и рискнул жизнью, чтобы доплыть до Британии, а потом вернулся назад, чтобы рассказать обо всем. Были истории о прекрасных мужчинах и женщинах, которые никогда ни с кем не соединялись, и их прославляли, их желали, хотя, как только они с кем-то соединялись, тут же теряли свое обаяние.
Игры памяти чаще всего заполняли самые длинные дни, когда едва ли три часа в сутки было темно. Да, у нас было некоторое представление о временах года, основанное на свете и тьме, но это никогда не приобретало особую важность, потому что в нашей жизни ничто особенно не менялось как в долгие летние дни, так и в короткие зимние. Поэтому мы не делили год на сезоны. Мы не отслеживали перемены света и темноты. Да, мы больше веселились в длинные дни, но вряд ли что-то замечали, кроме этого. Темные дни были такими же теплыми, как длинные; все вокруг продолжало пышно расти. Наши гейзеры никогда не остывали.
Но та цепь воспоминаний, тот ритуал рассказов и подробных уточнений важен для меня теперь в свете того, что пришло позже. После того как мы перебрались на землю кусачего холода, это стало нашим способом познания того, кто мы есть и кем были. Это было чрезвычайно важно тогда, когда мы пытались выжить в горной Шотландии. Мы, не имевшие никакой письменности, все наши знания сохраняли только так.
Но там, в потерянной земле, это было всего лишь приятным развлечением. Прекрасной игрой.
Самым серьезным, что происходило, было рождение. Не смерть, которая случалась редко, случайно и в основном считалась событием грустным, но незначительным, а именно рождение новой личности.
Любой, кто не воспринимал это всерьез, считался глупцом.
Чтобы произошло соединение, хранители-женщины должны были дать на это согласие, а мужчины должны были согласиться в том, что они дают позволение одному конкретному мужчине.
Всегда было известно, что дети похожи на родителей, что они сразу вырастают, обладая чертами либо одного из них, либо обоих. И потому мужчины энергично возражали против кандидатов с плохими физическими данными, хотя обычай каждому давал право сделать это хотя бы раз.
Что касается женщины, вопрос был в том, понимала ли она, как трудно выносить и родить ребенка. Она могла испытывать боль, ее тело могло ослабеть, после рождения могло даже случиться кровотечение, она даже могла бы умереть в тот момент, когда ребенок будет выходить из нее, или позже.
Считалось также, что некоторые физические комбинации лучше других. По сути, именно это и становилось причиной того, что мы могли назвать спорами. Они никогда не бывали слишком грубыми, но могли быть очень шумными, дело доходило до крика, Талтосы даже топали ногами. Им нравилось перекрикивать друг друга или оглушать стремительной гудящей речью, пока противник не уставал и не утрачивал способность думать.
Очень редко находились великолепные мужчина или женщина, которых считали безупречными во всем, такие высокие, так идеально сложенные, что соединение с ним или с ней ради рождения прекрасного отпрыска считалось большой честью. И тут рождались соревнование и хитрости. Да, начиналось нечто невероятное.
Но для меня эти воспоминания болезненны и трудны, и я не хочу сейчас говорить о них. Может быть, единственные моменты, когда я познавал отчаяние, как раз и были связаны с этими играми. К тому же мы растеряли эти ритуалы, когда перебрались в землю жестокой зимы. На нас свалилось слишком много реальных причин для печали. Было чем заняться.
Когда же пара получала разрешение — я помню, как однажды просил разрешение у двадцати одноплеменников и вынужден был спорить и ждать много дней, — весь народ собирался, образуя круг, а за ним еще один, а за ним еще, совсем уже далеко, пока наконец оставшиеся не понимали, что окажутся слишком вдали и ничего интересного не увидят.
Начинали бить барабаны, начинался танец. Если была ночь, приносили факелы. А пара должна была обняться и ласкать друг друга так долго, как только они смогут, пока не наступит окончательный момент. Это был некий неторопливый пир. Если это продолжалось час, было чудесно, если два — грандиозно. Только многие не могли продержаться больше получаса. Как бы то ни было, когда наступал момент осуществления, он тоже длился изумительно долго. Как долго? Не знаю. Думаю, намного дольше, чем могли бы этим заниматься люди или Талтосы, рожденные от людей. Может, час, а может, и больше.
Наконец пара разрывала объятия, потому что новый Талтос был готов появиться на свет. Мать болезненно раздувалась. Отец должен был помочь длинному, неуклюжему малышу выбраться из матери, согреть новорожденного своими руками и поднести к материнской груди.
Все замирали, глядя на это чудо, потому что ребенок, рождавшийся длиной примерно от двадцати четырех до тридцати шести дюймов, очень тонким и хрупким, легко мог пострадать, если с ним неосторожно обращались. Но он тут же начинал расти в длину и в ширину. И в следующие пятнадцать минут, а то и быстрее, он частенько мог достичь полного, поистине величественного роста. Его волосы буквально струились, пальцы вытягивались, тонкие кости, такие гибкие и сильные, формировали большое тело… Голова увеличивалась в три раза.
Мать после этого лежала как мертвая, дремала, но чутко, как всякая мать. Ребенок уже лежал рядом с ней, говорил с ней, и мать по-настоящему не погружалась в сон, она отвечала и напевала, хотя всегда была немножко сонной и часто смешливой, и она заставляла малыша сразу начать вспоминать, чтобы это закрепилось навсегда.
Потому что мы забываем.
Мы отлично умеем забывать. А говорить — значит запоминать, отпечатывать в уме. Говорить — значит бороться с ужасающим одиночеством забытья, ужасным неведением, печалью. Так мы считали.
Новое существо, будь то мужчина или женщина, а чаще это бывали именно женщины, заставляло всех радоваться. Для нас это значило больше, чем просто рождение одной новой жизни. Это означало, что жизнь нашего народа хороша, что жизнь нашего народа продолжается.
Конечно, мы никогда не сомневались, что так оно и будет, но ведь всегда существовали некие легенды о том, что не всегда было так, что некогда женщины совокуплялись, но рождали малорослых отпрысков или вообще не рожали, что наш народ тогда сократился до малого числа. И мор время от времени стерилизовал женщин, а иной раз и мужчин тоже.
Детей очень любили оба родителя и заботились о них, хотя если это была дочь, то ее могли через некоторое время забрать туда, где жили только женщины. В основном дитя было любовной цепью, соединявшей мужчину и женщину. Они не искали возможности любить друг друга как-то иначе или тайно. Рождение было тем, что оно есть от природы, и у нас не было идей о законном браке или моногамии или о том, что мужчина должен всегда оставаться с одной женщиной. Наоборот, это считалось нелепым, опасным и глупым.
Но иногда такое случалось. Я уверен в этом. Какие-нибудь мужчина и женщина так любили друг друга, что их было не разделить. Но сам я такого не помню. Ничто не мешало добиваться любой женщины или любого мужчины, а любовь и дружба не окрашивались в особые романтические тона — они были чистыми.
Есть еще очень многое в той жизни, что я мог бы подробно описать: различные песни, что мы пели, природу наших споров, потому что они были организованными, нечто вроде логических диспутов, и вам, наверное, это могло бы показаться даже смешным. Я мог бы долго говорить обо всех ужасных ошибках и промахах, которые неизбежно совершали юные Талтосы. На нашем острове жили маленькие млекопитающие, очень похожие на обезьян, но мы никогда и не помышляли о том, чтобы охотиться на них, готовить их и есть. Сама идея кому угодно показалась бы вульгарной и совершенно невыносимой.
Еще я мог бы описывать все типы жилищ, что мы строили, потому что их было много, и скудную одежду, что мы носили: мы не любили одеваться и не нуждались в этом, нам не нравилось, когда нечто грязное касалось нашей кожи. Я мог бы рассказать, какими плохими были наши лодки, и тысячи других вещей.
Случалось иногда, что кто-то из нас прокрадывался туда, где жили женщины, просто для того, чтобы увидеть их в объятиях друг друга, занимающихся любовью. А потом женщины нас замечали и прогоняли. Среди утесов, в гротах, в пещерах рядом с булькающими источниками были особые места, где постоянно занимались любовью — и мужчины с мужчинами, и женщины с женщинами.
В том раю никогда не знали скуки. Слишком много было всяких занятий. Кто-то мог часами возиться на берегу, даже плавать, если осмеливался. Кто-то мог собирать яйца или фрукты, танцевать или петь. Самыми искусными, наверное, были художники и музыканты, а еще строители лодок и домов.
Для развития ума возможностей хватало. Меня считали очень умным. Я замечал вокруг такие закономерности, которых не замечали другие, например, что определенный вид устриц в теплых бассейнах растет быстрее, если на воду светит солнце, или что некоторые грибы лучше растут в темные дни… Мне нравилось придумывать разные новшества вроде подъемника из вьющихся растений и корзинок, сплетенных из веток, с помощью которых фрукты можно было спускать с самой вершины дерева.
Но точно так же, как все восхищались мной из-за этого, они и смеялись над этим. Видимо, предполагалось, что совершенно незачем делать такие вещи.
О тяжелой, нудной работе никто и не слыхал. Каждый день предлагал мириады возможностей. Удовольствие считалось высшей добродетелью.
А боль была злом.
Именно поэтому деторождение вызывало такое почтение и такую предусмотрительность в каждом из нас: оно ведь подразумевало боль для женщины. Нужно понимать, что женщина-Талтос не была рабой мужчины. Она часто бывала такой же сильной, как мужчина, имела такое же длинное тело, такие же длинные руки и ноги. Но биохимия ее организма была совершенно другой.
Так что рождение, включавшее в себя и наслаждение, и боль, было самым великим таинством в нашей жизни. На самом деле единственным значимым таинством в нашей жизни.
Теперь вы знаете то, чем я хотел с вами поделиться. Наш мир был миром гармонии и истинного счастья, это был мир одного великого таинства и множества маленьких удивительных вещей.
Это был рай, и не рождался еще такой Талтос — независимо от того, какое количество человеческой крови испортило его наследственность, — который не помнил бы об утраченной земле, о временах гармонии.
И Лэшер наверняка помнил. И Эмалет наверняка помнила.
История рая у нас в крови. Мы видим его, мы слышим пение его птиц, мы ощущаем тепло вулканических источников. Мы чувствуем вкус фруктов; мы слышим песни; мы можем подпевать им. И еще мы знаем то, во что люди могут только верить: рай к нам вернется.
Прежде чем мы перейдем к катастрофе и к зимним землям, позвольте добавить еще кое-что.
Я верю, что среди нас были и дурные личности, те, кто творил насилие. Думаю, были такие. И думаю, что были те, кто, может быть, убивал, и те, кто был убит. Я уверен, что так должно быть. Должно быть. Но никто не хотел об этом говорить! Такое просто выбрасывали из наших историй! Поэтому мы ничего не слышали о кровавых инцидентах, насилии, о борьбе между какими-либо группами. Ужас перед насилием перевешивал все.
Как возникло правосудие, я не знаю. У нас не было вождей в строгом смысле этого слова — было собрание мудрецов, выделявшихся среди прочих и образовывавших, так сказать, свободную верхушку общества. К ним мы могли обращаться.
Другая причина моей уверенности в том, что случаи насилия могли происходить, — имевшаяся у нас четкая концепция Доброго бога и Злого бога. Конечно, Добрым богом был (или была) тот, кто даровал нам нашу землю, средства к существованию и наши удовольствия; а Злой бог сотворил ужасную землю лютого холода. Злой бог наслаждался несчастными случаями, в которых погибали Талтосы, и время от времени, хотя и крайне редко, вселялся в какого-нибудь Талтоса.
Если и существовали какие-нибудь мифы и сказания, относившиеся к этой туманной религии, я никогда не слышал, чтобы кто-то их рассказывал. Наше почитание Доброго бога никогда не требовало кровавых жертвоприношений для его умиротворения. Мы славили Доброго бога в песнях, стихах и всегда в хороводах. Когда мы танцевали, когда мы делали ребенка, мы приближались к Доброму богу.
Многие из тех старых песен постоянно мне вспоминаются. Время от времени я один выхожу на улицу ранним утром, шагаю в толпе по улицам Нью-Йорка и пою все песни, что могу припомнить. И тогда ощущение потерянной земли возвращается ко мне, я слышу барабаны и флейты, вижу мужчин и женщин, танцующих в хороводе. В Нью-Йорке, где никто не обращает на вас внимания, такое возможно. Меня это здорово смешит.
Иногда другие прохожие, что напевают себе под нос, вслух разговаривают или просто что-то бормочут, подходят поближе ко мне, что-то говорят или что-то поют мне, а потом уходят. Другими словами, я свой среди сумасшедших Нью-Йорка. И хотя все мы одиноки, на несколько мгновений мы сближаемся. Сумеречный мир большого города.
А потом я снова возвращаюсь к своей машине и раздаю куртки и шерстяные шарфы тем, у кого их нет. Иногда я посылаю раздавать их Реммика, моего слугу. Иногда мы пускаем бездомных переночевать в фойе, кормим их. Но если они начинают ссориться между собой, а то и махать ножами, им тут же приходится снова уйти в снегопад.
Мне припомнилась еще одна опасность жизни в утраченной земле. Как я мог забыть? Там всегда были такие Талтосы, которые попадали в ловушку музыки и не в силах были выбраться из нее. Их могла поймать музыка других Талтосов, так что тем приходилось ее прекращать, чтобы освободить несчастных. Но они могли пойматься и на собственное пение и пели, пели, пока не падали замертво. Могли и танцевать, пока не умрут.
Я и сам не раз подпадал под чары голоса или танцевальной музыки, ритма, но всегда от них освобождался — или сама музыка заканчивалась, или я, возможно, слишком уставал, или терял ритм. Как бы то ни было, смерть от музыки никогда мне не грозила. И таких, как я, было много. Но всегда присутствовала и смерть по такой причине.
У всех оставалось ощущение, что Талтос, который умер от танца или пения, отправился к Доброму богу.
И все же никто об этом не говорил. Смерть просто не была подходящей темой для Талтосов. Все неприятное забывалось. Это был один из наших основных идеалов.
К моменту катастрофы я успел прожить уже очень долго. Но я не знаю, как подсчитать те годы. Пусть это будет лет двадцать или тридцать.
Катастрофа носила чисто природный характер. Позже люди стали говорить, что это римляне или пикты прогнали нас с нашего острова. Но ничего подобного не было. В утерянной земле мы ни разу не видели человеческого существа. Мы не знали других народов. Мы знали только самих себя.
Мощный сдвиг земли заставил наш остров содрогнуться и начать распадаться на части. Все началось с легкого дрожания почвы и облаков дыма, затянувших небо. Гейзеры начали ошпаривать нас. Озера и пруды стали слишком горячими, чтобы пить из них. Земля качалась и стонала и днем и ночью.
Многие Талтосы умирали. Рыба в озерах была мертва, птицы покинули утесы. Мужчины и женщины уходили в разные стороны в поисках спокойного местечка, но ничего не находили, и некоторые прибегали обратно.
Наконец, после множества смертей, весь наш народ принялся строить плоты, лодки, долбленки — кто что мог, чтобы отправиться в путешествие к земле лютого холода. У нас не оставалось выбора. Нашу землю трясло все сильнее, с каждым днем ситуация становилась все более угрожающей.
Не знаю, сколько Талтосов остались там. Не знаю, сколько покинули остров. Дни и ночи напролет все строили суденышки и отправлялись в море. Мудрые помогали тем, кто был поглупее, — так мы на самом деле отличали молодых от старых, — и примерно на десятый день, как я могу подсчитать теперь, я тоже отправился в путь — с двумя моими дочерями, двумя мужчинами, которых я любил, и одной женщиной.
И уже в зимней стране, в тот день, когда я увидел, как моя родина погружается в море, по-настоящему началась история моего народа.
Именно тогда начались испытания и несчастья, истинные страдания, и тогда впервые родилась идея доблести и жертвенности. Это было начало всего того, что человеческие существа считают священным, что может быть получено лишь с трудом, после борьбы. Постепенно усиливалась идеализация блаженства и совершенства, а такое может родиться в умах только тогда, когда рай утрачен окончательно.
С высокого утеса я увидел, как великий катаклизм достиг своего завершения: остров раскололся на части и ушел под воду. Именно оттуда я увидел, как гигантские волны набросились на подножия утесов и холмов, ворвались в потайные долины и затопили леса…
Злой бог торжествовал, говорили те, кто был со мной. И впервые песни, что мы пели, и истории, что мы декламировали, превратились в настоящий горестный плач.
Должно быть, стояло лето, когда мы сбежали в зимнюю землю. И было по-настоящему холодно. Вода, что плескалась у берегов, была почти ледяной, Талтосы могли с легкостью потерять в ней сознание. Мы быстро поняли, что эта вода никогда не бывает теплой.
Но дыхание настоящей зимы оказалось таким, что мы и вообразить не могли. Большинство Талтосов, сбежавших с утраченной земли, умерли в первую же зиму. Некоторые из оставшихся отчаянно пытались восстановить прежний порядок жизни. Но поскольку мы на самом деле не догадывались, что холода вернутся снова, то и следующей зимой многие погибли.
Думаю, лишь на третий или четвертый год мы уловили смену сезонов. Те самые первые годы были наполнены чудовищными суевериями, бесконечными разговорами и рассуждениями о причинах нашего изгнания из родной земли, о том, почему снег и ветер явились, чтобы убить нас, и отвернулся или нет от нас Добрый бог.
Мой дар наблюдения и создания разных вещей сделал меня безусловным лидером. Но и все наше племя быстро училось таким вещам, как свежевать мертвых медведей и других крупных животных, а потом делать теплую одежду из их пушистых шкур. Ямы в земле были определенно теплее пещер, а с помощью рогов мертвых антилоп мы выкапывали глубокие подземные дома для себя, накрывая их стволами деревьев и камнями.
Мы знали, как добывать огонь и очень скоро стали искусны в этом, поскольку теперь не находили свободно горевшего огня, просто выбивавшегося из-под камней. Разные Талтосы в разные времена придумывали всяческие колеса, и вскоре мы уже сооружали примитивные телеги, чтобы перевозить еду и больных.
Постепенно те из нас, кто пережил все эти зимы в земле кусачего холода, научились многим важным вещам, которым следовало учить и молодых. Прежде всего требовалось постоянное внимание. А кормление грудью стало вопросом выживания. Все женщины рожали хотя бы однажды, чтобы компенсировать ужасное количество смертей.
Если бы жизнь не была тогда такой жестокой, те времена можно было бы, наверное, рассматривать как период наслаждения творчеством. Я мог бы перечислить многочисленные открытия, сделанные нами.
Вполне достаточно будет сказать, что мы были охотниками и собирателями в самом примитивном смысле, хотя по-прежнему не ели мяса животных, если буквально не умирали от голода. Мы развивались случайным образом и совершенно не так, как человеческие существа.
Наш большой мозг, наша высокоразвитая речь, странное соединение в каждом из нас инстинкта и интеллекта — все это делало нас и более умными, и более неловкими, более проницательными и более глупыми во многих отношениях.
Конечно, случались среди нас и ссоры. Поводом часто служила нужда или несовпадение мнений относительно нашего будущего. То и дело от племени отделялись небольшие группы, чтобы пойти своим путем.
Я к тому времени привык уже руководить и, честно говоря, никому другому это не доверял. Меня все знали просто по имени — Эшлер. Нам ведь не нужны были какие-то титулы среди своих. Я оказывал огромное влияние на остальных и жил в страхе, что они потеряются, или их съедят дикие звери, или они поссорятся так, что причинят вред друг другу. Драки и ссоры теперь происходили постоянно.
Но с каждой прошедшей зимой мы обретали все больше и больше умений и то ли инстинктивно, то ли случайно, не знаю, продвигались на юг. Наконец мы добрались до более теплых мест, где лето продолжалось гораздо дольше, и здесь уже возникло наше истинное почитание времен года и надежда на них.
Ради забавы мы начали скакать на диких лошадях. Для нас это было отличным спортом. Но мы даже не думали, что этих лошадей можно по-настоящему укротить. Для того чтобы тащить наши телеги, которые сначала мы, конечно же, волочили сами, нам вполне хватало волов.
И именно тогда начался наш самый религиозный период. Изо всех сил стараясь вернуть в нашу жизнь порядок, я произносил имя Доброго бога каждый раз, когда на нас наваливался хаос. А такое случалось пару раз в год.
Я много мог бы написать или рассказать о веках между утратой нашей родины и приходом человеческих существ. Но главное в том, что они представляли собой особенное время и многое из того, до чего мы додумались, что предполагали, чему научились и что запомнили, было, так сказать, разбито вдребезги, когда пришли люди.
Достаточно сказать, что мы уже стали весьма развитым народом, по обычаю почитавшим Доброго бога посредством пиров и танцев. Мы все так же играли в игру памяти и по-прежнему соблюдали строгие правила поведения, хотя теперь уже мужчины «помнили» от рождения, как быть жестокими, сражаться, состязаться и побеждать, а женщины рождались с памятью о страхе.
А потом на нас оказали огромное воздействие кое-какие странные события, куда более сильное, чем кто-то мог осознать в тот момент.
На берег Британии высадились другие мужчины и женщины — отвратительные и такие же примитивные, как звери. Мы услышали о них от других Талтосов. Защищаясь, те Талтосы убили чужеземцев. Но странные люди, которые не были Талтосами, оставили после себя горшки, сделанные из ломкой земли, разрисованные чудесными картинками, и оружие, изготовленное из магического камня. И еще после них остались чудные маленькие существа, похожие на обезьянок, но безволосые и совершенно беспомощные, — видимо, это была их молодежь.
Мы утвердились во мнении, что то были какие-то животные, потому что только животные бывают беспомощны после рождения. Хотя даже только что появившиеся на свет зверьки не так беспомощны, как те маленькие существа.
Но Талтосы проявили милосердие: выкормили их молоком и оставили у себя. Наслышавшись о странных детенышах, мы купили штук пять этих мелких существ, которые к тому времени уже не плакали постоянно и даже научились ходить.
Но те существа жили недолго: лет тридцать пять, может быть. Однако за это время они невероятно менялись: из маленьких розовых вертлявых червячков вырастали высокие, сильные особи, но лишь для того, чтобы сразу начать усыхать и сморщиваться. Безусловно, это животные — таков был наш окончательный вывод, и я не думаю, что мы обращались с этими примитивными приматами лучше, чем они сами могли бы обращаться с собаками.
Они были не слишком сообразительны, не понимали нашу очень быструю речь. Для нас было настоящим открытием, что они в состоянии нас понять, когда мы говорим медленно, но своего языка у них как будто и не было.
Мы думали, что они рождаются очень глупыми, имея не больше врожденного знания, чем какая-нибудь птица или лиса. Со временем они обретали высокую способность к рассуждению, но всегда оставались откровенно слабыми, маленькими и покрытыми ужасными волосами.
Когда наш мужчина пытался соединиться с их женщиной, та истекала кровью и умирала. А их мужчины вызывали кровотечение у наших женщин. Кроме того, они были грубыми и неуклюжими.
В течение веков мы не раз натыкались на таких существ или покупали их у других Талтосов, но никогда не видели, чтобы они были как-то организованы. Мы считали их совершенно безобидными. И у нас даже названия для них не было. Они ничему нас не учили и заставляли нас визжать от разочарования, когда не могли усвоить хоть что-то, чему учили их мы.
Как это грустно, думали мы, что эти крупные животные, так похожие на Талтосов, даже ходящие на двух ногах и не имеющие хвоста, совершенно лишены ума.
Тем временем наши законы становились все строже. Казнь стала высшим наказанием за непослушание. Она превратилась в некий ритуал, хотя и нерадостный: приговоренного Талтоса просто быстро убивали сильными и точными ударами по голове.
Дело в том, что, после того как все кости в теле Талтоса затвердевают, его череп еще долго остается эластичным. Но этот череп можно легко разбить, если знать, как это сделать, и мы, к несчастью, этому научились.
Но смерть все еще ужасала нас. Убийство было весьма редким преступлением. И смертельный приговор выносился лишь тем, кто угрожал всей коммуне. Рождение продолжало оставаться нашей главной священной церемонией. Когда мы находили подходящее место, чтобы там осесть, что неизменно решалось в процессе споров, то, как правило, выделяли места для религиозных хороводов и выкладывали там камни, обозначая круг. Иногда очень большие камни, чем гордились.
Ох, эти каменные круги! Мы стали, хотя сами о себе никогда так не думали, народом каменных кругов — так нас называли.
Когда обстоятельства вынуждали нас уйти на новую территорию — иногда причиной служил голод, иногда приход других Талтосов, которые нам не нравились и рядом с которыми никто не хотел жить, — мы взяли себе за обычай сразу же создавать новый каменный круг. Диаметры этих кругов и вес камней стали некой заявкой на определенную местность, и вид очень большого круга, выложенного другими, был знаком для нас, что это их земля и что нам следует уйти.
Находился ли кто-то достаточно глупый, чтобы не обратить внимания на священный круг? Что ж, он не знал бы покоя, пока не убрался бы подальше. Конечно, лишь скудость ресурсов вынудила к таким правилам. Огромная равнина на самом деле могла прокормить лишь немногих охотников. Места у озер и рек, на морском побережье были, конечно, лучше, но ни одно не было раем, нигде не было неиссякаемых источников тепла и того изобилия, что мы имели на утраченной земле.
Против захватчиков и незаконных поселенцев устанавливалось нечто вроде священной защиты. Я помню, как я сам на огромном камне в одном из наших кругов вырезал фигурку Доброго бога, каким я его себе представлял: с женской грудью и с пенисом. И это было просьбой к другим Талтосам с уважением отнестись к нашему священному кругу и, таким образом, к самой нашей земле.
Когда в силу каких-то личных причин, непонимания или ради жажды захватить именно этот кусок земли случалось настоящее сражение, захватчики могли перевернуть камни тех, кто жил в этом месте, и построить собственный круг.
Уходить с насиженного места было тяжело, но в новом доме желание построить еще более впечатляющий круг буквально сжигало всех. Мы могли бы найти камни, говорили мы себе, такие огромные, что никто не смог бы их даже сдвинуть с места, даже и пытаться бы не стал.
Наши круги говорили и о наших претензиях, и о нашем простодушии, о радости танца и о готовности сражаться и умереть за земли племени.
Но наши основные ценности, хотя и не изменились после утраты родины, каким-то образом сосредоточились вокруг определенных ритуалов. Для всех стало обязательным присутствовать при рождении нового Талтоса. Стал законом запрет женщинам родить более чем дважды. Был и закон, что рождение должно сопровождаться почтением и чувственностью. Надо признаться, огромное сексуальное возбуждение при этом возникало частенько.
Новый Талтос рассматривался как некое предсказание: если он не был безупречен телом и конечностями, прекрасен на вид и не обладал достаточными размерами, всех охватывал страх. Идеальный новорожденный, как и прежде, считался благословением Доброго бога, но наши верования стали мрачнее. А поскольку они перестали быть чистыми, поскольку мы делали ложные выводы из естественных явлений, то и наша одержимость огромными каменными кругами стала иной, как и наша вера в них как в подношение Доброму богу, как в моральную основу племени.
Но наконец наступил год, когда мы осели на той равнине.
Теперь это южная часть Британии, Солсбери, где климат был для нас хорош. Он был наилучшим из всех, какие мы вообще могли найти. Когда это было? До прихода человеческих существ.
К тому времени мы уже знали, что зима всегда будет с нами; мы не думали уже, что можно сбежать от нее в какую-нибудь часть света. Если подумать, это был безупречно логичный вывод. Увы! Хотя, насколько я знаю, в той части Британии действительно лето тогда было самым длинным и теплым, леса — густыми и полными оленей, а море находилось совсем недалеко.
По равнине бродили стада диких антилоп.
И мы решили, что останемся здесь навсегда. Идея постоянного движения ради того, чтобы избегать стычек или найти новые источники питания, уже давно потеряла свою привлекательность. Мы в какой-то мере стали оседлым народом. А постоянное движение было связано с поиском постоянного убежища, постоянного места для священных песен и танцев, для священных игр памяти и, конечно, для ритуала рождения.
Мы были глубоко обижены последним вторжением и ушли только после бесконечных споров (Талтосы всегда начинают со слов), после толчков и пинков и после высказываний вроде: «Ладно, ладно, если вы твердо решили устроиться в этом лесу, мы уйдем!»
Мы считали себя во многом выше других наших племен, и причин для этого хватало. Конечно же, прежде всего потому, что среди нас было много таких, кто жил в утраченной земле, и много тех, у кого были белые волосы. Мы во многом были более организованной группой, у нас было больше обычаев. Кое-кто из нас уже имел лошадей и даже умел скакать на них. Наш караван состоял из множества телег. У нас были немалые стада овец, коз и та разновидность дикого скота, которая нынче уже вымерла.
Другие посмеивались над нами, особенно из-за езды на лошадях, с которых мы регулярно падали, однако большинство других Талтосов смотрели на нас с благоговением и готовы были нам помочь в тяжелые времена.
И вот, очутившись на равнине Солсбери, решив, что она останется нашей навсегда, мы решили возвести величайший каменный круг, когда-либо виданный в мире.
К этому времени мы знали и то, что само строительство круга объединяет людей, удерживает их от зла и приносит все больше радости в танцы, по мере того как камень за камнем становятся на место, а круг приобретает все более грандиозный размер.
Это великое предприятие — строительство величайшего круга в мире — заняло несколько столетий нашей жизни и быстро подталкивало нас вперед в смысле изобретательности и организации. Поиск валунов в меловых дюнах, или песчаника, как его теперь называют, способы доставки камней к нужному месту, обработка их, установка вертикально и, наконец, подъем перемычек — все это полностью нас поглощало, практически становилось смыслом самой жизни.
Идея веселья и игры почти покинула нас к этому времени. Нам приходилось выживать в любом холоде. Танцы стали священными. Все стало посвящено камню. И все же это было великое и волнующее время.
Те, кто готов был разделить наш образ жизни, присоединялись к нам, и наше племя увеличивалось в числе, так что мы уже могли сопротивляться захватчикам. Уже самый первый чудовищный камень нашего великого плана пробудил такой душевный подъем, что другие Талтосы, вместо того чтобы попытаться отобрать нашу часть равнины, приходили поклониться ему, присоединиться к нашему кругу или просто посмотреть.
Строительство этого круга стало той основой, на которой держалось наше развитие.
В течение тех веков наша жизнь достигла вершины. Мы построили наши селения по всей равнине — так, чтобы от них легко можно было дойти пешком до нашего великого круга, и собрали наших животных в небольшие загоны. Мы посадили вокруг наших жилищ бузину и терновник, и эти поселения превратились в крепости.
Мы наладили порядок похорон умерших и за это время создали несколько подземных кладбищ. Мы не стали заниматься гончарным делом, но покупали много глиняных изделий у тех Талтосов, которые говорили, что купили их у недолго живущих волосатых людей, приплывавших к нашему побережью в лодках из звериных шкур.
Вскоре племена со всей Британии стали приходить к нам, чтобы среди наших стоячих камней создавать живые круги танца.
Эти хороводы превращались в огромные извивающиеся процессии. Стало считаться большой удачей дать новую жизнь в нашем круге. И к нам приходило все большее процветание.
Тем временем на нашей земле были возведены и другие большие круги — широкие, изумительные. Но ни один, ни один из них не мог сравниться с нашим. И в самом деле, в течение той прекрасной эпохи стало известно, что наш круг — всем кругам круг. Люди даже не пытались соперничать с нами, они просто приходили взглянуть на него, танцевать в нем, присоединиться к процессии, что через многочисленные проходы, образованные перемычками и стоячими камнями, тянулась внутрь его и снова наружу.
Стали регулярными путешествия к другим кругам, танцы с тамошними жителями. Во время таких встреч мы многому учились друг у друга, устраивали великие цепи памяти, наслаждались рассказами и уточняли подробности наиболее любимых историй, исправляли легенды об утраченной земле.
Мы могли целой толпой отправиться посмотреть на круг, который теперь называется Эйвбери, или увидеть другие круги, дальше к югу, рядом с любимым холмом Стюарта Гордона, Гластонбери. Мы ходили и на север, чтобы оказать почтение другим кругам.
Но все равно наш круг оставался наиболее величественным, и когда Эшлер и его народ приходили к кругу другого племени, это всегда расценивалось как великая честь. У нас просили совета, умоляли остаться и подносили чудесные дары.
Конечно, вы знаете, что наш круг теперь называется Стоунхенджем. И он, и многие наши другие священные круги стоят и по сей день. Но позвольте мне объяснить то, что, возможно, понятно лишь ученым. Мы не построили все это в том виде, в каком он стоит сейчас или, как думают, все это выглядело некогда.
Мы создали только два круга из валунов, добытых в разных местах, включая далекий Мальборо-Даунс, но в основном это камни из Эймсбери, что рядом со Стоунхенджем. Внутренний круг состоял из десяти стоячих камней, а внешний — из тридцати. Перемычки над камнями послужили поводом для долгих споров. Мы их с самого начала задумали. Но мне они никогда не нравились. Я представлял себе круг камней, которые изображали бы хоровод мужчин и женщин. Каждый камень должен был быть примерно в два раза выше Талтоса, а в ширину таким, как рост Талтоса. Так я видел всю картину.
Но для других перемычки выглядели как некий символ укрытия, они напоминали им об огромном вулканическом конусе, что некогда защищал тропическую долину утерянной земли.
Это уже потом, позже, люди построили круг из синих камней и многие другие сооружения в Стоунхендже. А еще позже дикие человеческие племена весь наш любимый открытый храм замкнули в некое деревянное сооружение. И я даже думать не хочу о тех кровавых ритуалах, которые они там проводили. Но мы тут уже ни при чем.
Что касается символов, вырезанных на песчанике, то наш там был только один, на центральном камне, который давно исчез. Это был символ Доброго бога, с женской грудью и фаллосом, и он был вырезан глубоко в камне и на такой высоте, чтобы до него мог дотянуться Талтос, найти его на ощупь в темноте.
Позже человеческие существа вырезали на камнях другие изображения, так же, как и сам Стоунхендж стали использовать по-своему.
Но я могу вам сказать, что все те, кто приходил к нашему великому кругу, будь то Талтосы, люди или другие виды, выказывали ему бесконечное уважение, ощущали присутствие священных сил, когда входили внутрь. Задолго до того, как круг был завершен, он стал местом вдохновения и таким и остался.
В этом монументе вы видите сущность нашего народа. И это единственный великий монумент, когда либо построенный нами.
Но чтобы в полной мере оценить то, чем мы были, помните: мы сохранили наши главные ценности. Мы оплакивали смерть, но не радовались ей. Мы не совершали кровавых жертвоприношений. Мы видели в войне не столько славное деяние, сколько хаос и неприятность. А высшим выражением нашего искусства были пение и танцы в хороводах вокруг Стоунхенджа.
В наивысшие моменты наши праздники рождения и праздники памяти или музыки собирали тысячи Талтосов, приходивших со всех сторон. Невозможно было сосчитать возникшие хороводы или измерить их ширину. Невозможно сказать, сколько часов и дней продолжались те ритуалы.
Вообразите, если хотите, просторную заснеженную равнину, чистое голубое небо, дым, поднимающийся от стоянок и хижин, построенных неподалеку от каменного круга, чтобы все могли погреться, поесть и попить. Представьте Талтосов, мужчин и женщин, такого роста, как я, с длинными волосами, частенько до пояса, а то и до лодыжек, одетых в аккуратно сшитые шкуры и меха, в высоких кожаных башмаках, взявшихся за руки, чтобы образовать эту прекрасную простую фигуру — круг, в то время как их голоса сливаются в песне.
Листья плюща, ветки белой омелы, остролиста — всего, что остается зеленым зимой, мы вплетали в волосы и приносили с собой, чтобы положить на землю. Ветки сосен или других подобных деревьев не теряют своей зелени.
А летом мы приносили множество цветов. На поиски цветов и свежей зелени группы людей отправлялись в леса и луга днем и ночью.
Песни и музыка сами по себе были волшебными. От такого хоровода невозможно было оторваться просто так. Кое-кто действительно не покидал их по собственному желанию, и небольшие костры постоянно горели между кругами танцующих — для тепла. Некоторые танцевали и пели, обнимая других, пока не падали без чувств или не умирали.
Поначалу у нас не было никаких руководителей, но потом стало иначе. Меня просили выйти в центр круга и ударить по струнам арфы, объявляя о начале танца. И потом мне приходилось проводить там много часов, а после кто-то другой занимал мое место, а потом еще один и еще, и каждый новый певец или музыкант вел мелодию, которую повторяли другие, и новая песня распространялась от малого хоровода к большому, как волны в пруду, куда упал камень.
Иногда заранее готовили множество больших костров, один в центре, другие в разных точках, чтобы танцоры могли проходить мимо них, следуя определенной линии танца.
Даже в утраченной земле рождение Талтоса в нашем круге было событием, не имеющим себе равных. Но там хороводы были случайными и небольшими. А здесь новое существо открывало глаза перед огромным собранием существ своего вида, слышало хор, подобный хору ангелов, и какое-то время пребывало в этом круге. В первые дни и ночи жизни его ласкали и кормили.
Разумеется, мы менялись. По мере того как менялось наше врожденное знание, менялись и мы сами. И то, чему мы учились, меняло генетику новорожденного.
Те, кто родился во время больших хороводов, обладали куда более сильным чувством священного, чем мы, старые, и были не так склонны к безудержной радости, иронии или подозрительности, как мы. Рожденные во время кругов были более агрессивными и в случае необходимости могли убивать, ничуть не горюя по этому поводу.
Если бы меня спросили тогда, я бы сказал, что наш вид будет существовать вечно. Если бы мне сказали: «О, но ведь придут люди, которые станут убивать просто так, станут насиловать, жечь и все разорять лишь потому, что они привыкли так делать ради выживания», я бы не поверил. Я бы ответил: «Да, но мы поговорим с ними, мы расскажем им нашу историю, поделимся воспоминаниями, попросим рассказать их историю. Тогда они начнут танцевать и петь и перестанут сражаться и желать того, чего им не следует иметь».
Когда человеческие существа действительно добрались до нас, мы, конечно, сочли, что это просто маленький волосатый народ, разновидность живых существ, ворчливые маленькие торговцы, которые время от времени прибивались к нашему побережью в лодках из звериных шкур, чтобы продать нам что-нибудь и отправиться восвояси.
Мы слыхали рассказы о набегах и массовых убийствах, но не верили в такое. В конце концов, зачем кому-то так поступать?
А потом мы с изумлением обнаружили, что у человеческих существ, добирающихся до Британии, такая же гладкая кожа, как у нас, и что их магический камень с помощью молота обращается в щиты, шлемы и мечи, что они привезли с собой сотни собственных обученных лошадей и что, сидя на спинах этих лошадей, они нападают на нас, сжигают наши поселения, пронзают наши тела копьями или срубают наши головы…
Они воровали наших женщин и насиловали их до тех пор, пока те не умирали от кровотечения. Они похищали наших мужчин и пытались превратить их в рабов, смеялись над ними, издевались, иногда даже доводили до безумия.
Поначалу их набеги случались весьма нечасто. Воины прибывали морем и нападали на нас по ночам, из леса. А мы думали, что каждый набег будет последним.
Мы часто отбивались от них. Мы от природы не были такими яростными, как они, во всех отношениях, но мы могли защищаться, и был созван большой круг, чтобы обсудить металлическое оружие пришельцев и то, как нам сделать свое собственное. Мы даже захватили в плен некоторое количество человеческих существ, налетчиков, чтобы попытаться извлечь из них знание. Мы обнаружили, что, если мы ложились в постель с их женщинами, будь то по их желанию или нет, те умирали. А их мужчины глубоко, яростно ненавидели нашу мягкость. Они называли нас «дураками из хороводов» или «каменными простаками».
Иллюзия, будто мы могли бы выстоять против этого народа, развеялась за один сезон. Только позже мы узнали, что от мгновенного уничтожения нас спас самый простой факт: у нас не было того, что искали люди. Хотя они стремились получить наших женщин для развлечения и забрать самые лучшие из даров, что паломники приносили в каменные святилища.
Но на равнину уже стекались другие племена Талтосов. Их выгнали из домов вдоль побережья человеческие существа, пробуждавшие в Талтосах смертельный страх. Верховые лошади давали человеческим существам огромное преимущество в силе. Люди наслаждались набегами. Массовое убийство было для них чем-то вроде спортивного развлечения.
К зиме мы укрепили наши поселения. Вновь пришедшие присоединились к нам, заменив тех, кого мы потеряли.
Потом выпал снег. У нас хватало еды, нам было спокойно. Может быть, налетчикам снег не понравится, думали мы. Мы ведь этого не знали. К тому же нас собралось вместе так много, и мы собрали так много копий и мечей, что чувствовали себя в безопасности.
Пришло время начала зимнего круга, и это и было самым важным, потому что за прошедший год убили многих. Мы должны были родить новых Талтосов не только для ближайших деревень, но и для того, чтобы отправить их далеко, туда, где и деревни, и их обитатели были полностью уничтожены.
Ради зимнего круга собрались Талтосы со всех сторон, и мы слышали все новые и новые истории об убийствах и горестях.
И тем не менее нас было много. И это было священное время.
Мы построили круги, зажгли священные костры. Пришло время сказать Доброму богу, что мы верим: лето снова вернется. Рождение новых Талтосов укрепит нашу веру и подтвердит, что Добрый бог желает нашего выживания.
Почти два дня мы пели, танцевали и рождали новых Талтосов, пируя и радуясь. Но тут племена человеческих существ начали стекаться на нашу равнину.
Еще до того, как мы увидели людей, до нас донесся бешеный грохот копыт — рев, похожий на шум разрушения утраченной земли. Всадники налетели на нас со всех сторон; огромные камни священного круга были залиты нашей кровью.
Многие Талтосы, опьянев от музыки и эротической игры, не оказали вообще никакого сопротивления. А те из нас, кто побежал к местам стоянок, приняли сражение.
Но когда дым развеялся, когда всадники умчались, когда наши женщины были сотнями увезены в наших же собственных телегах, когда все шатры были сожжены до основания, нас осталась лишь горстка, и мы были сыты войной.
И в самом деле, мы не желали видеть снова те ужасы, свидетелями которых стали. Все новорожденные нашего племени были убиты, все до единого. В первые же дни жизни они встретились со смертью. С нами остались несколько женщин, но некоторые из них уже слишком много рожали в прошлом.
Ко второму закату после этой резни наши разведчики вернулись, чтобы подтвердить: правдой оказалось то, чего мы боялись. Воины человеческого племени разбили лагеря в лесу. Они уже строили временные жилища, и ходили слухи, что их деревни вырастали на всем побережье к югу.
Мы были вынуждены уйти на север.
Мы должны были вернуться в тайные долины Северной Шотландии, в места, недоступные для жестоких налетчиков. Наше путешествие было долгим, оно продолжалось остаток той зимы. Смерть и рождение стали ежедневными событиями, не раз и не два на нас нападали небольшие банды человеческих существ, и не раз мы прокрадывались к их поселениям, стараясь узнать как можно больше о их жизни.
Мы уничтожили далеко не одну вражескую банду. Дважды мы нападали на долинные укрепления, чтобы спасти наших мужчин и женщин, чье пение мы слышали даже с огромного расстояния.
К тому времени, когда мы обнаружили ту высокогорную долину в Доннелейте, уже наступила весна, снег таял, густые леса вновь зазеленели, горные озера освободились от льда, и мы наконец очутились в скрытой в горах долине, связанной с внешним миром только извилистой речкой, русло которой было настолько запутанным, что определить с моря ее исток было невозможно. Та огромная пещера, сквозь которую она вытекала в узкий залив, с виду казалась просто пещерой, и ничем больше.
Это уже много позже тот залив превратился в порт. Люди к тому времени сумели его расширить.
Но в то время мы наконец-то почувствовали, что надежно спрятались.
Мы привели с собой многих спасенных Талтосов. И что они рассказывали! Человеческие существа узнали о чуде нашего рождения! И были зачарованы его магией. Они безжалостно мучили женщин и мужчин Талтосов, пытаясь заставить их проделать это, а потом визжали от восторга и страха, когда появлялись новые Талтосы. Они довели некоторых женщин до смерти. Но многие наши сопротивлялись, отказываясь подчиняться такому насилию; некоторые женщины даже сумели сами лишить себя жизни. Многих убили за сопротивление, за то, что они нападали на любое человеческое существо, приближавшееся к ним, за то, что множество раз пытались сбежать.
Когда человеческие существа узнали, что новорожденные сразу обладают способностью давать потомство, их стали заставлять делать это; и новорожденные, растерянные и испуганные, не знали, что делать, кроме как подчиниться. Человеческие существа узнали о власти музыки над Талтосами и как этой властью пользоваться. Человеческие существа считали Талтосов сентиментальными и трусливыми, хотя я не знаю, пользовались ли они тогда именно этими словами.
Великая ненависть нарастала между нами и теми воинами. Конечно, мы их считали животными, — животными, умеющими говорить и совершать поступки абсолютно ужасные, неким отклонением, способным разрушить всю красоту жизни. А они считали нас смешными и относительно безвредными уродами. И вскоре нам стало ясно, что просторный мир заполнен существами такого же роста, как эти воины, а то и меньше, жившими и размножавшимися на свой лад, а вовсе не такими, как мы.
За время наших набегов мы набрали множество вещей, которые эти люди привезли со всего света. Рабы повторяли рассказы о великих королевствах, окруженных стенами, о дворцах среди песчаных пустынь и в джунглях, о воинственных племенах и огромных поселениях людей на стоянках таких размеров, что никто и вообразить себе не может. И все эти стоянки имели свои имена.
Все те народы, насколько мы узнали, размножались на человеческий лад. Они рождали крошечных, беспомощных существ. И воспитывали их полудикими и умственно недоразвитыми. И все они были агрессивны, любили воевать, любили убивать. Мне было совершенно ясно, что среди них выживали именно наиболее агрессивные и что они много столетий подряд будут истреблять тех, кто агрессией не отличается. Так что они сами прилагали руку к тому, чтобы сделать себя тем, чем были.
Начало нашей жизни в горной долине Доннелейт — позвольте заметить, что именно мы дали ей это имя, — было временем напряженных размышлений и обсуждений, строительства наилучших кругов, какие мы могли там построить, священнодействий и молитв.
Мы праздновали рождение многочисленных новых Талтосов и спешили подготовить их к тем испытаниям, что ждали нас впереди. Мы похоронили многих, умерших от старых ран, и нескольких женщин, умерших от множества родов, как это всегда бывало, и похоронили других, тех, кто после спасения с равнины Солсбери просто не хотел жить.
Это было время самых тяжких страданий моего народа, еще более страшное, чем дни собственно массовых убийств. Я видел сильных Талтосов, беловолосых Талтосов, великих певцов, полностью отдававшихся музыке и падавших бездыханными в высокую траву.
Наконец, когда из новорожденных и мудрых Талтосов, из беловолосых и тех, кто хотел сделать что-то для всех нас, был создан новый совет, мы пришли к некому весьма логичному выводу.
Догадываетесь, к какому именно?
Мы осознали, что человеческие существа должны быть уничтожены. А иначе их воинственность может разрушить все то, что было дано нам Добрым богом. Они уничтожали все живое своими лошадьми, факелами и мечами. Мы должны были подавить их.
Если же они остались бы жить где-нибудь в далеких землях, пусть даже в большом количестве, что ж… мы ведь размножались намного быстрее, чем они, так что… Мы могли очень быстро возместить наши потери. А им нужны годы, чтобы заменить павших воинов. Конечно, мы могли превзойти их в численности и могли бы сражаться с ними, если бы… если бы только у нас хватало мужества для борьбы.
После недели бесконечных споров было решено, что воевать мы не в состоянии. Но некоторые из нас были готовы к битве. Мы были так разъярены и полны такой ненависти, что могли бы напасть на них и разорвать в клочья. Но в целом Талтосы были неспособны убивать: они не обладали злобной жаждой убийства, присущей человеческим существам. И все это понимали. Человеческие существа в итоге победили бы просто благодаря своему убожеству и жестокости.
Конечно, и после тех дней, и, наверное, тысячи раз до того разные народы были уничтожены именно из-за недостатка агрессивности. Они не могли сравниться в жестокости с другим племенем, кланом, нацией или расой.
В нашем случае различие было лишь в том, что мы это понимали. И если инки были уничтожены испанцами, не успев понять, что происходит, мы куда лучше разобрались в том, что может нас ожидать.
Безусловно, мы были уверены в нашем превосходстве над людьми. Мы были озадачены тем, что они не одобряли нашу музыку и наши рассказы, и не верили в то, что они понимали, что делали, когда нападали на нас.
Сознавая, что на самом деле мы не можем сравниться с ними в битве, мы решили, что могли бы договориться, могли бы учить их, показать им, насколько приятнее и уютнее становится жизнь, если никто никого не убивает.
Разумеется, мы тогда лишь едва начали их понимать.
К концу того года мы выбрались из нашей долины, чтобы захватить в плен несколько человеческих существ, и от них узнали, что дела обстоят куда более безнадежно, чем мы предполагали. Убийство лежало в основе их религии. Для них это было священнодействием!
Они убивали в честь своих богов, поднося им сотни жертв во время ритуалов. Смерть воистину была главным в их жизни!
Мы были вне себя от ужаса.
Мы пришли к решению, что жизнь для нас должна сосредоточиться в нашей долине. Что касалось других племен Талтосов, мы боялись, что их ждет наихудшее. Во время наших коротких вылазок в поисках рабов-людей мы видели, что далеко не одна деревня была сожжена, далеко не одно поле уничтожено, и кости Талтосов разбрасывали зимние ветра.
Шли годы, и мы продолжали надежно скрываться в той долине, выбираясь из нее лишь с величайшей осторожностью. Наши самые храбрые разведчики уходили так далеко, как только осмеливались.
К концу десятилетия мы уже знали, что в нашей части Британии поселений Талтосов не осталось. Все старые каменные круги были заброшены. И еще от немногих захваченных нами пленников мы узнали, что на нас теперь охотятся, и прежде всего ради того, чтобы принести нас в жертву человеческим богам.
Да, массовые убийства ушли в прошлое. Талтосов теперь старались поймать живьем и убивали только в том случае, если те отказывались давать потомство.
Уже было известно, что семя Талтоса убивает человеческих женщин, и потому наших мужчин держали в невыносимых условиях, заковав в железные цепи.
В течение следующего столетия те дикари завоевали всю нашу землю.
Многие наши разведчики, уходившие на поиски других Талтосов, чтобы привести их в долину, просто-напросто не возвращались. Но всегда находились молодые, кто хотел встать на их место, кто хотел увидеть жизнь по другую сторону гор, кто отправлялся к заливу и в море.
По мере того как воспоминания передавались дальше, наша молодежь становилась более воинственной. Молодые хотели убивать людей! Ну, по крайней мере им так казалось.
Те, кто уходил, а потом возвращался, частенько хотя бы с парочкой пленников-людей, подтверждали наши самые жуткие страхи. Во всей Британии, от края до края, умирали Талтосы. И во многих местах они уже превратились в легенду, а в некоторых городах — новые поселения людей уже были именно городами — готовы были заплатить целое состояние за Талтоса. Но люди уже не пускались на охоту за ними, а кто-то уже и не верил, что были когда-то на свете такие странные существа.
Те же, которых удавалось поймать, были дикими.
«Дикие? — спрашивали мы. — Бога ради, что это такое — дикий Талтос?»
Вскоре нам это объяснили.
В многочисленных людских поселениях, когда приходило время приносить жертву богам, избранные женщины, частенько сами фанатично стремившиеся к этому, спаривались с каким-нибудь пленным Талтосом, возбуждали в нем страсть, готовые потом умереть от его семени. Десятки женщин приняли смерть таким образом, а вместе с ними погибали и мужчины-люди — их топили в котлах, отрубали им головы или сжигали в чудовищных плетеных корзинах в честь богов человеческих племен.
Но с годами некоторые из таких женщин перестали умирать и покидали священный алтарь живыми. И совсем немногие через несколько недель рождали новых существ!
Из их тел выходили некие Талтосы — дикое семя нашего вида. Такие Талтосы обычно убивали свою мать — конечно, не желая того, а просто потому, что она не в силах была пережить рождение подобного существа. Но такое случалось не всегда. И если мать могла прожить достаточно долго для того, чтобы накормить своего отпрыска молоком, которого у нее появлялось очень много, такой Талтос мог вырасти до полных размеров в обычное время, за три часа.
В некоторых деревнях это стали считать знаком большой удачи. В других, наоборот, предвестником беды. Человеческие существа не имели единого мнения. Но сутью игры стало желание получить пару таких вот рожденных женщиной Талтосов, заставить их произвести других Талтосов и держать их в плену, заставлять танцевать, петь, рождать себе подобных.
Дикие Талтосы…
Был и другой способ рождения дикого Талтоса. Человеческие мужчины время от времени иногда зарождали жизнь в женщине нашего рода! И эта несчастная пленница, которую держали для наслаждения, даже не подозревала поначалу, что оплодотворена. Но через несколько недель у нее рождался ребенок, выраставший сразу, как то и полагалось, но лишь для того, чтобы его отобрали у матери и тоже держали в плену или использовали еще каким-то ужасным способом.
Но кем были те смертные, которые могли выносить или зародить Талтоса? Чем они отличались от других? В самом начале мы не знали этого. Но позже, когда стало происходить все больше и больше таких скрещиваний, нам стало понятно, что среди людей есть те, кто более, чем другие, способен либо выносить Талтоса, либо стать его отцом. Это были люди с большим духовным даром, люди, умевшие заглядывать в человеческие сердца, предвидеть будущее или лечить наложением рук. Таких человеческих существ мы сразу выделяли, видели и со временем даже перестали ошибаться.
Но на это понадобились столетия. Кровь передавалась от вида к виду.
Дикие Талтосы сбегали иной раз из плена. Человеческие женщины, уже зачавшие Талтоса, бежали в нашу долину в надежде на убежище. Конечно, мы оставляли их у себя.
Мы многое узнали у этих человеческих матерей.
В то время как наши юные рождались в течение нескольких часов, их дети развивались от двух недель до месяца — в зависимости от того, знала мать о зачатии или нет. Да, если мать знала и начинала говорить с ребенком, успокаивать его, петь ему, то развитие многократно ускорялось. Гибридные Талтосы рождались, зная то, что знали их человеческие предки! Другими словами, наши законы генетического наследования включили в себя знания человеческого вида.
Конечно, тогда у нас еще не было терминов, чтобы обсуждать эти явления. Мы лишь знали, что гибрид может петь человеческие песни на человеческих языках или, например, шить из кожи обувь, какую мы никогда не видывали, и весьма искусно.
Таким образом все виды человеческого знания переходили к нашему народу.
Но дикие Талтосы, рожденные в плену, были всегда полны и наших воспоминаний. Они полностью постигали всю ненависть к людям-тиранам и начинали бороться за свободу, как только обретали силу. Они бежали в леса, на север, видимо к утраченной земле. И некоторые несчастные, как мы узнали позже, добирались до большой равнины и, не находя убежища, кое-как выживали в окрестных лесах или просто попадали в плен и погибали.
Некоторые из таких диких Талтосов неизбежно соединялись друг с другом. Сбежав, они находили друг друга; а то и прямо в плену рождали новую жизнь. Но в плену их сводили с истинным Талтосом-пленником, и они давали жизнь, как и положено, мгновенно. Таким образом хрупкий народ Талтосов продолжал существовать в глубинах Британии, в отчаянном меньшинстве изгоев. Эти Талтосы неустанно искали своих предков и тот рай, что жил в их памяти, и несли в своих венах человеческую кровь.
Много, очень много человеческой крови влилось в диких Талтосов в течение этих веков. Талтосы жили в лесах, ради маскировки частенько раскрашивали себя в зеленый цвет, используя для этого несколько природных пигментов, и одевались, когда могли, в лианы и листья.
И именно они, по крайней мере так считается, каким-то образом породили Маленький народ.
На самом деле Маленький народ мог всегда жить в разных темных и тайных местах. Мы уж точно замечали их иногда в давние времена, и в течение того времени, когда были многочисленны в Британии, но они держались как можно дальше от нас. В наших легендах они выглядели некими чудовищами. Мы обращали на них не больше внимания, чем на волосатых человеческих существ.
Но теперь до нас стали доходить рассказы о том, что начался этот народ от скрещения Талтосов и людей, что когда происходило зачатие, но развитие шло неправильно, вместо худощавого и грациозного Талтоса на свет появлялся горбатый карлик.
Так ли это было? Или они просто произошли от того же корня, что и мы? Может, мы были родней друг другу когда-то давно, еще до пребывания на утраченной земле, когда, возможно, жили вместе в каком-то более раннем раю? До того, как появилась луна? Было ли то время нашего разделения, ухода одного племени от другого?
Мы этого не знали. Но когда появились гибриды, когда дикие Талтосы начали выяснять, что они могут, а чего не могут или кто с кем может скрещиваться, мы узнали, что эти ужасные маленькие чудовища, этот злобный, вредный и странный Маленький народ может давать потомство с Талтосами. Да, если им удавалось каким-то образом склонить кого-то из нас к соитию, будь то мужчина или женщина, рождался скорее Талтос, чем карлик.
Совместимая раса? Эксперимент эволюции, имеющий к нам самое близкое отношение?
Этого мы тоже никогда не знали.
Но легенда распространялась, и Маленький народ охотился на нас так же яростно, как человеческие существа. Они ставили на нас ловушки, пытались заманить нас музыкой. Они не собирались в воинственные отряды, но действовали как змеи, старались ввести нас в транс чарами, которые бросали силой своих умов. Они хотели сотворить Талтоса. Они мечтали стать расой гигантов, как называли нас. И когда они ловили наших женщин, то спаривались с ними, пока те не умирали; а когда ловили наших мужчин, то и с ними вели себя так же жестоко, как человеческие существа.
Веками мифы разрастались: якобы Маленький народ был некогда таким же, как мы, высоким и красивым и даже превосходил нас. Но демоны превратили их в то, чем они стали, изгнали их из рая, заставили страдать. Они жили так же долго, как мы. Их чудовищные маленькие отпрыски рождались так же быстро и такими же полностью развившимися, как наши.
Но мы их боялись, ненавидели, мы не хотели, чтобы они нас использовали, и мы начали верить, что наши дети могут стать такими, как Маленький народ, если не кормить их молоком, если не любить их.
По правде говоря, даже если кто-то когда-то и знал, как было на самом деле, это знание исчезло, затерялось в легендах.
В той горной долине Маленький народ обитает до сих пор, и мало есть коренных британцев, кто не слышал бы о нем. Их называют множеством разных имен, заимствованных из мифов о других существах: феи, лешие, гномы, эльфы…
Они теперь вымирают там, в Доннелейте, по множеству причин. Но все так же живут в темных, тайных местах. Время от времени они крадут человеческих женщин, чтобы скреститься с ними, но успеха добиваются не больше, чем мы. Они ищут ведьму — смертную женщину с особым даром вроде тех, что могут дать жизнь Талтосу. А когда находят такую, могут быть совершенно безжалостны.
Не верьте тому, что они не тронут вас в той горной долине или в других долинах и глухих лесах. Они это сделают, убьют вас, вытопят жир из ваших тел для своих факелов и будут отчаянно веселиться.
Но сейчас не о них.
О них, возможно, расскажет Сэмюэль, если удастся его уговорить. Но у Сэмюэля есть и собственная история о том, как он сбежал от Маленького народа, и думаю, что она еще интереснее, чем их общая история.
Позвольте пока вернуться к диким Талтосам, гибридам, которые несли в себе человеческие гены. Собираясь вместе вне той горной долины, когда им это удавалось, они обменивались воспоминаниями, историями, создавали собственные крохотные поселения.
А мы периодически отправлялись искать их и приводили домой. Они легко соединялись с нами, рождали нам детей, а мы давали им советы и знание.
Но что самое удивительное, они никогда не оставались с нами! Они могли приходить в долину время от времени, чтобы отдохнуть; но рвались обратно во внешний дикий мир, где пускали стрелы в людей, а потом со смехом убегали в лес, считая себя по-настоящему магическими существами, которых ищут, чтобы принести в жертву. И люди действительно так думали.
Но конечно, самым трагическим последствием их желания блуждать по лесам становилось то, что они уносили тайну нашей долины в мир людей.
Простаки — вот чем мы были по сути. Простаки, потому что не видели, что такое могло произойти, что эти дикие Талтосы, попав наконец в плен, могут рассказать о нашей долине, иной раз даже угрожая врагам местью тайного народа, или же о нашей крайней наивности, причем нередко такие легенды передавали друг другу дикие Талтосы, которые никогда нас и в глаза не видели.
Понимаете, что в итоге произошло? Легенда о долине, о высоких людях, которые рождают детей, умеющих сразу ходить и говорить, начала распространяться. Знание о нас разлетелось по всей Британии. Мы стали частью фольклора вместе с Маленьким народом. И вместе с другими странными существами, которых люди редко встречали, но отдали бы все за то, чтобы их поймать.
В общем, та жизнь, что мы построили в Доннелейте, жизнь больших каменных башен или круглых каменных куполов, из которых мы надеялись однажды успешно обороняться от захватчиков, жизнь древних ритуалов, тщательно сохраняемых и поддерживаемых, жизнь сокровищ памяти и прочих наших ценностей, нашей веры в то, что любовь и рождение новой жизни священны, — та жизнь постоянно подвергалась смертельной опасности со стороны тех, кто готов был по любой причине охотиться на чудовищ, тех, кто просто хотел «увидеть их собственными глазами».
Случилось и другое изменение. Как я уже говорил, среди рожденных в долине всегда находились те, кто хотел уйти. В них жило глубокое убеждение, что они должны помнить путь домой, должны смотреть на звезды и никогда не забывать те созвездия, что приведут их обратно. И это очень быстро стало частью внутреннего знания, потому что мы намеренно это поддерживали. На деле это даже отлично работало, открывая нам множество новых возможностей. Мы могли вкладывать во внутреннее знание любые виды практических вещей. Мы их воспитывали, расспрашивая новорожденных. Это было просто изумительно. Они знали карту Британии так же, как знали ее мы, и сохраняли ее (хотя и со множеством ошибок), они умели делать оружие, понимали важность скрытности, знали о ненависти и страхе человеческих существ и как лучше избегать их или восторжествовать над ними. Они знали искусство речи.
Кстати, искусство речи, как мы это называли, было чем-то таким, о чем мы вообще не думали до появления человеческих существ. Но стало существенно важным разговаривать с людьми и убеждать их, и мы постоянно тренировались в этом друг с другом. Конечно, мы много разговаривали друг с другом, иной раз намного быстрее, чем человеческие существа. Не всегда. Лишь иногда. Для людей это звучало как свист или гудение, даже жужжание. Но мы умели говорить и в более доступном людям ритме, и мы научились говорить с человеческими существами на их уровне, чтобы смутить их или поймать в логическую ловушку либо очаровать и каким-то образом повлиять на них.
Ясно, конечно, что искусство речи не спасало нас от уничтожения. Но оно могло спасти одинокого Талтоса, встретившего в лесу пару человеческих существ, или мужчину Талтоса, захваченного в плен каким-нибудь маленьким человеческим кланом, не связанным с воинственным народом, вторгшимся в эти края.
Любой, кто решал отправиться на поиски приключений, должен был владеть искусством речи, уметь говорить с людьми медленно и так, чтобы быть убедительным. Но неизбежно кто-то из ушедших решал остаться во внешнем мире.
Они строили круглые башни по нашему обычаю, из сухих камней без известки, и жили в отдаленных диких местах, вполне сходя за людей в глазах редко проходивших мимо их дома человеческих существ.
Это было нечто вроде замкнутых кланов, разбросанных в разных местах.
Но эти Талтосы неизбежно рано или поздно выдавали людям свою природу, и тогда люди на них нападали. Иногда кто-то узнавал о магическом рождении Талтосов, и снова среди враждебных людей начинались разговоры о нас, о нашей долине.
Я сам, хотя и был более изобретателен, чем другие, лучше понимал будущее и отказывался сдаваться даже тогда, когда наша родная земля взорвалась, думал, что наш вид обречен. Мы пока что могли оборонять свою долину и отбивать нападения случайных банд, но по сути-то были в ловушке!
Но те, кто выдавал себя за людей, те, кто жил среди человеческих существ, делая вид, что принадлежит к некому старинному племени или клану, приводили меня в восторг. Это заставляло меня задуматься… А что, если бы мы все так делали? Если бы, вместо того чтобы отталкивать от себя людей, мы сами превратились в человеческое племя и жили прямо среди них, храня в тайне ритуал рождения?
А тем временем большие перемены во внешнем мире возбуждали наше любопытство. Нам хотелось разговаривать с путешественниками, учиться.
И наконец мы придумали опасную уловку…

Глава 26

— Это Юрий Стефано. Чем могу быть полезен?
— Чем можешь быть полезен?! Боже, как приятно слышать твой голос! — воскликнул Майкл. — Мы расстались меньше двух суток назад, а между нами уже Атлантический океан!
— Майкл! Слава богу, что ты мне позвонил. Я не знал, как с тобой связаться. Ты все еще вместе с Эшем, да?
— Да, и мы будем вместе еще дня два, думаю. Я тебе потом обо всем расскажу. Но как дела у тебя самого?
— Все кончено, Майкл. Все кончено. Зло изгнано, Таламаска снова стала прежней. Я сегодня утром получил первое сообщение от старшин. Мы тут принимаем самые серьезные меры к тому, чтобы такого вмешательства никогда больше не произошло. У меня теперь особое задание: пишу отчет. Новый Верховный глава посоветовал мне отдохнуть, но это невозможно.
— И все же ты должен какое-то время отдохнуть, Юрий. Ты сам знаешь, что должен. Мы все должны.
— Я сплю по четыре часа. Потом просыпаюсь. Думаю о том, что произошло. И пишу. Пишу часа четыре, может быть, пять. Потом снова засыпаю. Когда все садятся за стол, за мной приходят. Ведут меня вниз. Это так мило. Так приятно снова быть с ними. Но как у тебя дела, Майкл?
— Юрий, я обожаю этого человека! Я люблю Эша так же, как любил Эрона. Я слушал его часами. Конечно, то, что он нам рассказывает, не секрет, но он не хочет, чтобы мы что-то записывали. Говорит, мы должны сохранить лишь то, что запомним. Юрий, не думаю, чтобы этот человек вообще мог причинить зло кому-то из нас или кому-то, связанному с нами. Я в этом уверен. Знаешь, это как раз такая ситуация. Я полностью ему доверяю. А если он по какой-либо причине все же решит причинить нам вред, что ж, пусть будет, что будет.
— Понимаю. А Роуан? Как она?
— Думаю, она тоже его любит. Я знаю. Но как именно и в каком смысле… Ну, это уже ее дело. Я не стану говорить за нее. Мы собираемся здесь задержаться еще дня на два или немного дольше и потом уже отправимся на юг. Мы беспокоимся о Моне.
— Почему?
— Да, в общем, ничего страшного. Она уехала со своей кузиной Мэри-Джейн Мэйфейр — молодой особой, с которой ты не имел удовольствия встречаться. Однако они обе слишком неопытны, чтобы болтаться где-то без присмотра старших.
— Майкл, я написал Моне письмо. Я должен был его написать. Ты ведь знаешь, прежде чем покинуть Новый Орлеан, я отдал свое сердце Моне. Но Мона еще не готова к этому. А теперь, вернувшись в орден, домой, я как никогда четко понял, что совершенно не подхожу ей. Я отправил письмо на Амелия-стрит и боюсь, что Мона будет сердиться на меня, пусть даже недолго.
— Юрий, Моне сейчас есть о чем подумать. Но это, наверное, лучшее из решений, какое ты мог принять. Мы все забываем, что Моне тринадцать лет. И Мона сама явно тоже об этом забывает. Но ты поступил правильно. Кроме того, она ведь может тебе позвонить, если захочет.
— Да, я теперь здесь. Мне ничто не грозит. Я дома.
— А Тесса?
— Они увезли ее, Майкл. Это же Таламаска. Я не сомневаюсь, что для нее это к лучшему. Ее окружила целая компания приятных людей, они пригласили ее поехать с ними, думаю, в Амстердам. Я ее поцеловал на прощание. Ей все говорили о некоем приятном местечке, где она сможет отдохнуть и где все ее воспоминания и истории будут записаны. Никто, похоже, представления не имеет о том, как подсчитать ее возраст. Никто не знает, правду ли сказал Эш насчет того, что ей предстоит вскоре умереть.
— Но она счастлива, и Таламаска позаботится о ней.
— Да, безусловно. Конечно, если ей когда-нибудь захочется уехать, ее отпустят. Так уж у нас принято. Но вряд ли Тесса помышляет о чем-то таком. Думаю, она долгие годы — никому не ведомо, сколько лет, — блуждала от одного защитника к другому. Она, кстати, не слишком долго горевала по Гордону: говорит, что ей не хочется думать о неприятных вещах.
Майкл рассмеялся:
— Понимаю ее. Уж поверь. Слушай, мне надо возвращаться. Мы сегодня ужинаем вместе, а потом Эш собирается продолжить свой рассказ. Здесь все просто прекрасно. Снег идет и холодно, но прекрасно. Все, что окружает Эша, отражает его личность. Но это ведь всегда так. Дома, которые мы для себя выбираем, отражают нас самих. И это место заполнено цветным мрамором, растениями и… вещами, которые ему интересны. Не думаю, что мне следует много об этом говорить. Ему хочется уединения, хочется остаться в покое, когда мы уедем.
— Да, знаю. Понимаю. Послушай, Майкл, когда увидишь Мону, ты должен ей сказать кое-что от меня… Ты должен ей сказать, что я…
— Она все поймет, Юрий. Мона сейчас занята совсем другим. Для нее теперь настало волнующее время. Вся семья хочет, чтобы она оставила прежнюю школу и начала заниматься с частными учителями. Ее ай-кью выше всяких пределов. И она наследует состояние Мэйфейров. Думаю, в ближайшие годы Мона будет проводить много времени с Роуан и со мной. Ей надо учиться, путешествовать, получить необходимое для каждой леди образование, чтобы… Н-ну, скажем так, оправдать большие ожидания. Ладно, пойду. Позвоню тебе из Нового Орлеана.
— Да, позвони, пожалуйста. Я люблю вас обоих. Я люблю… всех вас троих. Передашь привет Эшу и Роуан?
— Да. Кстати, те предатели, что помогали Гордону?..
— С ними покончено. Их нет, они не смогут снова добраться до ордена. Я тебе потом все расскажу, Майкл.
— До свидания, Юрий.

Глава 27

Все постоянно твердили ему, что Мэйфейры из Фонтевро сумасшедшие.
— Они именно поэтому к вам обратились, доктор Джек.
Все до единого в этой семейке сумасшедшие, говорили в городе, даже их богатые родственники в Новом Орлеане.
Но разве он должен был убедиться в этом сам, да еще в такой вот денек, когда темно, как ночью, а половину улиц в городке затопило?
Принести новорожденного младенца в такую грозу, завернутого в грязные одеяльца и уложенного в пластиковый ящик для льда! И Мэри-Джейн Мэйфейр еще и всерьез ожидала, что он выдаст ей свидетельство о рождении прямо тут, в своем кабинете!
Он заявил, что должен увидеть роженицу.
Конечно, если бы доктор знал, что девушка собирается везти его вот в таком лимузине по неровным дорогам, посыпанным битыми ракушками, прямо в грозу и ему придется держать на руках младенца, он бы настоял на том, чтобы ехать следом за ней в своем пикапе.
Когда Мэри-Джейн показала на лимузин, доктор подумал, что у девушки есть водитель. Это ведь был новейший автомобиль, длиной в двадцать пять футов, если не больше, с окошком в крыше и тонированными стеклами, с плеером и, черт побери, телефоном! А эта юная царица амазонок в грязном белом кружевном платье, с забрызганными грязью голыми ногами в сандалиях уселась за руль…
— И вы мне хотите сказать, — прокричал доктор сквозь шум грозы, — что вы, имея вот такую большую машину, не могли привезти маму этого малыша в госпиталь?
Малыш выглядел совсем неплохо, слава богу, ему было, наверное, около месяца, прикинул доктор, и, конечно, он был недокормлен! Но в остальном все было в порядке, дитя сейчас спало на дне ящика для льда, закутанное в дурно пахнувшие одеяла. Вообще-то, от этих одеял воняло виски.
— Боже мой, Мэри-Джейн Мэйфейр, помедленнее! — сказал наконец доктор.
Ветки деревьев грохотали по крыше машины. Доктор отпрянул, когда пучок мокрых листьев хлопнул прямо по окошку. Девушка гнала машину как ненормальная, и нервы доктора были на пределе.
— Ты разбудишь ребенка!
— С этим ребенком ничего не случится, — ответила Мэри-Джейн.
Юбка задралась на ее бедрах так, что стали видны трусики. Эта молодая женщина была весьма привлекательной. Доктор был почти уверен, что это ее собственный ребенок и она намерена сочинить какую-нибудь дурацкую историю вроде того, что его подбросили на порог ее дома. Но нет, там, в болотах, действительно скрывалась его настоящая мать. Доктор собирался написать об этом случае в мемуарах.
— Почти приехали! — крикнула Мэри-Джейн, едва не врезавшись в бамбуковые заросли слева, но успев вывернуть руль. — Ну, теперь вы сами отнесете детку в лодку, да, доктор?
— Какую еще лодку?
Но доктор уже прекрасно понял, о какой лодке речь. Ему не раз рассказывали об этом старом доме и убеждали непременно съездить в Фонтевро просто для того, чтобы его увидеть. Глядя на этот накренившийся в западную сторону дом, трудно было поверить, что он стоит до сих пор. И подумать только, что этот клан продолжает там жить! Все знали, что Мэри-Джейн Мэйфейр, в последние полгода являвшаяся в город в обычных своих белых шортах и футболках, понемногу опустошала местный универмаг «Уолмарт», занимаясь ремонтом дома для себя и своей бабушки.
Впрочем, доктор признавал, что она была очень хорошенькой, пусть даже и в ковбойской шляпе. У нее была самая высокая грудь, какую только ему приходилось видеть, и губы цвета розовой жевательной резинки.
— Эй, вы ведь не напоили ребенка виски, чтобы он помалкивал? — резко спросил доктор.
Сосунок похрапывал, и на маленьких розовых губках крохи вздувались большие пузыри. Бедное дитя, ему придется расти в таком месте… Девушка не позволила доктору даже осмотреть ребенка, заявив, что бабуля уже все сделала. Бабуля! Надо же!
Лимузин замер на месте. Дождь продолжался. Далеко впереди доктор едва мог рассмотреть дом и большие листья зеленых пальм. Но в доме горел электрический свет — хоть это было хорошо. Кто-то ему говорил, что в этом доме вообще ничего нет.
— Я сейчас возьму зонтик и буду держать над вами, — заявила девушка, захлопывая за собой дверцу машины, раньше чем доктор успел сказать, что предпочел бы дождаться, пока дождь кончится.
И тут же дверца с его стороны распахнулась, и ему ничего не оставалось, как взять ящик для льда, заменявший колыбельку.
— Вот, набросьте полотенце, а то кроха промокнет! — сказала Мэри-Джейн. — И бегом к лодке.
— Я лучше просто пойду, — ответил доктор. — Если вы будете так добры и укажете мне путь, мисс Мэйфейр.
— Только не уроните его!
— Прошу прощения! Я принимал роды в Пикаюне, штат Миссисипи, за тридцать восемь лет до того, как очутился в этом богом забытом краю!
«А почему я вообще сюда приехал?» — подумал доктор в тысячный раз, тем более что его новой маленькой женушки Эйлин, родившейся и выросшей в Наполеонвилле, не было рядом, чтобы напомнить ему об этом.
Боже праведный, это оказалась огромная, тяжелая алюминиевая пирога, и даже без мотора! Но дом виднелся впереди, все в порядке, и он был цвета плавника. Пурпурная глициния полностью опутала капители колонн и уже забралась на балюстраду верхнего этажа. Деревья вокруг стояли так густо, что доктор на мгновение забыл о дожде. Зеленый туннель подводил прямо к высокому парадному крыльцу. Свет наверху. Прекрасно! Какое облегчение! Если бы доктору пришлось бродить по этому местечку с керосиновой лампой, он бы свихнулся. Может быть, он уже сходил с ума, пересекая этот тухлый пролив вместе с безумной молодой женщиной, направляясь к дому, который был готов утонуть в любую минуту.
«Такое обязательно случится, — говорила ему Эйлин. — Однажды утром мы будем проезжать мимо, и там не окажется никакого дома, все утонет, целиком и полностью, погрузится в болото, попомни мои слова. Это настоящий грех — жить вот так, как они!»
Одной рукой держа ящик для льда и его молчаливое содержимое, доктор умудрился спрыгнуть в плоскую лодку, с ужасом обнаружив, что в ней полным-полно воды.
— Эта штука утонет! Вам нужно вычерпать воду!
Ботинки доктора мгновенно утонули по лодыжку. И зачем только он согласился поехать сюда? А Эйлин потом захочется узнать все до мельчайших подробностей.
— Она не собирается тонуть, это просто дождь, — ответила Мэри-Джейн Мэйфейр, хватаясь за длинный шест. — А теперь держитесь, пожалуйста, и не позвольте ребенку промокнуть.
Эта девушка испытывала его терпение. Там, откуда он приехал, никто не разговаривал так с докторами! Ребенок прекрасно чувствовал себя под полотенцами. Плевать ему было на грозу.
И вот — о чудо! — они уже скользили в лодке прямо над парадным крыльцом этих ветхих развалин в открытую дверь!
— Боже мой, да тут как в пещере! — воскликнул доктор. — Да как вообще какая-то женщина могла рожать в таком месте? Вы только посмотрите! Там же книги, на верхней полке вон того шкафа, прямо над водой!
— Ну, здесь никого не было, когда пришла вода, — ответила Мэри-Джейн, с напряжением налегая на шест.
Доктор услышал стук шеста о доски пола под ними.
— Думаю, в гостиной и теперь плавает множество всякого барахла. Кроме того, Мона Мэйфейр не здесь рожала, а наверху. Женщины вообще не рожали в парадных комнатах, даже когда в них не было воды.
Лодка натолкнулась на ступени лестницы, заставив врача резко покачнуться влево, так что ему пришлось ухватиться за скользкие перила. Он выпрыгнул из лодки, сначала топнув по ступеньке ногой, дабы убедиться, что та не провалится под ним.
Теплый свет лился сверху, и сквозь шум и стук дождя доктор слышал другой звук, очень быстрый: клик-клик-клик… Звук был ему знаком. И еще напевал женский голос. Приятный.
— Почему эта лестница просто не уплывет куда-нибудь от стены? — спросил он. И начал подниматься, прижимая «колыбель» к себе. — Почему весь этот дом вообще не разваливается?
— Вообще-то, он разваливается, — ответила Мэри-Джейн. — Только ему на это нужна пара сотен лет, понимаете? — Она помчалась по ступеням, обогнав доктора, взлетела на второй этаж, тут же развернулась и заявила: — Идите за мной. Нам нужно подняться на чердак.
Но откуда доносился тот звук? Еще доктор слышал чей-то голос. Но Мэри-Джейн, не дав ему возможности оглядеться, потащила его по лестнице на чердак.
И там он увидел старую бабушку Мэйфейр, в цветастой фланелевой ночной рубахе. Она махала ему маленькой ручкой.
— Эй, доктор Джек, сюда! Как поживает мой милый мальчик? Иди-ка, поцелуй меня. Очень рада тебя видеть.
— Я тоже рад вас видеть, бабушка, — ответил доктор, подходя к ней, хотя Мэри-Джейн уже снова проскочила мимо него, в очередной раз предупредив, чтобы он покрепче держал ребенка. Еще четыре ступени — и доктор с радостью избавился от своей ноши. И как это оказалось, что именно он тащил это?
Наконец-то доктор очутился в теплой, сухой атмосфере чердака, а маленькая старая леди приподнялась на цыпочки, чтобы прижаться губами к его щеке. Он любил бабушку Мэйфейр — в этом доктор готов был признаться.
— Как поживаете, бабушка? Принимаете все таблетки? — спросил он.
Как только доктор выпустил из рук ящик для льда, Мэри-Джейн подхватила его и куда-то умчалась. А здесь было совсем неплохо, на этом чердаке: цепочки электрических лампочек, чистое белье с деревянными прищепками на веревках, множество удобной старой мебели. Доктор совсем не ощущал запаха плесени. Напротив, здесь как будто пахло цветами.
— Что это постукивает на втором этаже? — спросил доктор, когда бабушка Мэйфейр взяла его за руку. — Я слышал…
— Ты просто иди сюда, доктор Джек, и сделай то, что должен, а потом выпиши нашему ребеночку свидетельство о рождении. Нам совсем не нужны какие-то проблемы с регистрацией детки. Я рассказывала тебе, какие у меня были проблемы, когда я не зарегистрировала Янси Мэйфейра в течение двух месяцев после его рождения. Ты не поверишь, с чем мне пришлось столкнуться в городском магистрате, а потом они мне заявляют, что…
— Это вы принимали эту детку, бабушка? — спросил доктор, похлопывая старушку по руке.
Во время первого визита к нему бабушки медсестры предупредили его, что лучше не ждать, пока она закончит рассказывать свои истории, потому что этого не случится никогда. Она пришла в его кабинет на второй день после того, как доктор начал прием, и заявила, что ни один из врачей в этом городе больше и близко к ней не подойдет! Теперь это стало городской легендой!
— Конечно, доктор.
— Мамочка у нас там, — сказала Мэри-Джейн, показывая на боковую нишу, полностью закрытую неотбеленной москитной сеткой, как будто это был шатер с острым верхом, и в его глубине светился треугольник залитого дождем окна.
«А здесь почти мило», — подумал доктор. Внутри шатра горела масляная лампа, он чувствовал ее запах и видел теплый огонек за задымленным стеклом. Кровать была большой, заваленной одеялами и подушками. Доктор внезапно с грустью вспомнил собственную бабушку и вот такую же кровать, так нагруженную одеялами, что под ними и пальцем было не шевельнуть. Зато под ними было уютно и тепло холодными утрами в Кэрьере, в Миссисипи…
Доктор приподнял длинные тонкие вуали и немного наклонил голову, чтобы пройти внутрь шатра. Здесь был пол из голых кипарисовых досок, темных, красновато-коричневых, очень чистых. Никаких протечек. Залитое дождем окно пропускало мерцающий свет.
В кровати полусонно свернулась рыжеволосая девушка. Глаза у нее провалились, а кожа вокруг них пугающе потемнела, губы потрескались, и дышала она с явным усилием.
— Эту юную леди следует отправить в больницу!
— Она просто устала, доктор, вы бы на ее месте тоже устали, — откликнулась Мэри-Джейн с обычной своей живостью. — Почему бы вам не покончить со всем побыстрее, чтобы она могла наконец отдохнуть?
Постель, по крайней мере, была чистой, чище, чем самодельная детская кроватка. Девушка уютно лежала на свежих простынях, одетая в нарядную белую рубашку, отделанную старомодными кружевами, с маленькими перламутровыми пуговками. Длинные пышные волосы — самые рыжие, какие только видывал доктор, — были разбросаны по подушке. Ребенок может однажды стать таким же рыжим, но сейчас волосы малютки были светлее.
Кстати, о младенце… Он, слава богу, наконец-то начал издавать какие-то звуки в своем ящике для льда. А то доктор уже начал беспокоиться. Бабушка Мэйфейр схватила новорожденного, и по тому, как она его подняла, доктор мог сказать, что ребенок находится в хороших руках, хотя кому бы захотелось, чтобы женщина такого возраста о ком-либо заботилась? А девушка в постели… Она явно даже моложе, чем Мэри-Джейн.
Доктор подошел ближе, с усилием опустился на колени, поскольку по-другому не получалось, и положил ладонь на лоб роженицы. Она медленно открыла глаза, и доктор удивился их темно-зеленому цвету. Да она сама еще ребенок! Ей нельзя было рожать!
— Как вы себя чувствуете, милая? — спросил он.
— Прекрасно, доктор, — ответила она ясным, чистым голосом. — Вы не могли бы выписать свидетельство о рождении моему ребенку? Пожалуйста.
— Вы прекрасно знаете, что вам следует…
— Доктор, ребенок уже родился, — перебила его Мона. Она была еще где-то далеко. — Кровотечения у меня нет. Я никуда не поеду. Если уж на то пошло, я себя прекрасно чувствую, лучше, чем сама ожидала.
Ногти у нее были чудесными, розовыми. Пульс в норме. Грудь налилась. И возле кровати стоял большой кувшин молока, наполовину опустошенный. Ну, ей это полезно.
Умная девушка, уверенная в себе и хорошо воспитанная, подумал доктор, совсем не провинциальная.
— Оставьте нас наедине. Выйдите, чтобы я мог осмотреть ребенка и убедиться, что у женщины нет кровотечения, — сказал доктор Мэри-Джейн и старой женщине, которые висели за его плечами, словно два огромных ангела.
Ребенок чуть слышно хныкал, как будто заново обнаружив, что он жив, но не уверенный в том, что ему это нравится.
— Доктор, я сама принимала этого ребенка, — мягко возразила бабушка. — Неужели ты думаешь, что я бы ей позволила здесь лежать, если бы она исходила кровью?
Но она вышла, прихватив ребенка и качая его на руках. Уж слишком энергично, подумалось доктору.
И еще он подумал, что эта маленькая мамочка тоже начнет возражать, но она не стала.
Ему только и оставалось, что взять масляную лампу и посветить себе, если он хотел убедиться, что все в порядке. Вряд ли здесь было возможно настоящее обследование.
Мона села, откинувшись на подушки, и ее рыжие волосы облаком окружили белое лицо. Она позволила доктору отбросить в сторону плотный слой одеял. Все было нарядным и чистым — упрекнуть не в чем. И девушка была безупречно чиста, словно только что приняла ванну, если такое было возможно, а под ней лежали толстым слоем белые полотенца. Не видно было никаких следов выделений. Но она была матерью, это так. На бедрах остались синяки после родов. Но белая ночная рубашка была идеально чистой.
Почему же они не искупали и малыша точно так же? В чем дело? Три женщины, и им не хочется поиграть в куклы, поменять одеяльца маленькому?
— Ложитесь теперь, милая, — сказал он юной матери. — Малыш не оставил разрывов, я уже вижу, хотя при разрывах вам было бы легче родить. Как насчет того, чтобы в следующий раз обратиться в больницу?
— Конечно. Почему нет? — ответила она сонным голосом и хихикнула. — Да все со мной будет в порядке.
Очень по-дамски. Ей уже не стать снова девочкой, подумал доктор, хотя она была такой крохой. Теперь вся эта история наверняка разлетится по городу. Сам доктор не собирался говорить Эйлин ни слова об этом.
— Я же сказала, она в полном порядке. — Бабушка отодвинула в сторону москитную сетку.
Дитя тихонько хныкало у ее плеча.
Мать даже не посмотрела на ребенка.
«Пожалуй, пока достаточно, — подумал доктор. — Пожалуй, ей лучше отдохнуть, пока это возможно».
— Хорошо, хорошо, — сказал он, снова укрывая Мону одеялами. — Но если вдруг откроется кровотечение, если начнется лихорадка, вы должны будете сразу посадить ее в этот ваш лимузин и прямиком отвезти в Наполеонвилль! Прямиком в больницу!
— Уж конечно, доктор Джек, — заверила Мэри-Джейн. — Мы так рады, что вы приехали. — Взяв доктора за руку, она вывела его из маленького шатра, подальше от кровати.
— Спасибо, доктор, — негромко произнесла рыжеволосая. — Так вы все оформите? Пожалуйста. Дата рождения и все такое… А они подпишутся как свидетели, да?
— Вот здесь удобный деревянный стол, чтобы вы могли писать. — Мэри-Джейн показала на маленький самодельный столик из двух сосновых досок, положенных на два старых деревянных ящика из-под коки.
Доктор давно уже не видел таких упаковочных ящиков, тех, в которые укладывали маленькие бутылки, что когда-то стоили один цент. Наверное, их теперь можно было бы продать на блошином рынке коллекционерам. Множество вещей в этом доме можно было бы продать. Доктор заметил даже старинный газовый светильник на стене.
Ему пришлось согнуться над столиком, чтобы приняться за письмо, но жаловаться не стоило. Он достал свою авторучку. Мэри-Джейн придвинула поближе голую электрическую лампочку.
Снова донесся тот же цокающий звук. Потом какое-то урчание. Знакомые звуки…
— Что это там постукивает? — спросил доктор. — Так, давайте по порядку. Имя матери?
— Мона Мэйфейр.
— Имя отца?
— Майкл Карри.
— Состоящие в законном браке?
— Нет. Так уж получилось, понимаете?
Доктор покачал головой:
— Говорите, родился прошлой ночью?
— В десять минут третьего. Роды принимали Долли-Джин Мэйфейр и Мэри-Джейн Мэйфейр. Фонтевро. Знаете, как это пишется?
Доктор кивнул.
— Имя ребенка?
— Морриган Мэйфейр.
— Морриган… Никогда не слышал такого имени. Это в честь какого-то святого, да? Морриган.
— Продиктуй по буквам, Мэри-Джейн. — Голос из-за сеток прозвучал глухо. — Два «р», доктор.
— Я соображу, милая, — ответил он. И прочитал имя по буквам, чтобы она услышала. — Так, но я не взвесил…
— Восемь фунтов девять унций, — тут же сообщила бабушка, ходившая взад и вперед с ребенком на руках. — Я взвесила на кухонных весах. Все сделала как надо.
Доктор снова покачал головой. Он быстро заполнил остальную часть бланка, поспешно сделал копию. Какой смысл был еще что-то им говорить?
Вспышки молний сверкали во всех окнах чердака, на севере и юге, на востоке и западе, освещая все и тут же оставляя большую комнату в уютной полутьме. Дождь мягко стучал по крыше.
— Ладно, я вам оставляю этот экземпляр, — сказал доктор, вкладывая свидетельство о рождении в руку Мэри-Джейн, — а этот забираю, отправлю в округ из своего кабинета. Через пару недель вы получите официальную регистрацию вашей малышки. А теперь вам следует покормить ее немножко, а если у вас пока еще нет молока, только молозиво, то…
— Я все уже ей объяснила, доктор Джек, — сказала бабушка. — Она покормит детку, как только вы уйдете, просто она немножко стесняется, она у нас застенчивая малышка.
— Идемте, доктор, — сказала Мэри-Джейн. — Я отвезу вас обратно.
— Черт, мне хотелось бы добраться до дома каким-то другим способом.
— Ну, если бы у меня была метла, мы могли бы полететь, да? — спросила Мэри-Джейн, жестом предлагая доктору следовать за ней, и тут же направилась к лестнице, шлепая подошвами сандалий по доскам.
Молодая мамочка тихонько засмеялась, совсем по-девчоночьи. Она на мгновение стала выглядеть совершенно нормально, ее щеки мило розовели. А груди прямо-таки лопались. Доктор понадеялся, что это дитя не окажется капризной и раздражительной мамой.
Он поднял москитную сетку и снова шагнул к кровати. Вода хлюпала в ботинках, но что он мог изменить? У него и рубашка промокла насквозь.
— Вы ведь действительно чувствуете себя хорошо, милая, да? — спросил он.
— Да, конечно, — ответила Мона.
Она уже держала в руках кувшин с молоком. И пила большими глотками. Ну а почему бы и нет? Но ей наверняка это не было нужно. Она сверкнула яркой улыбкой школьницы, самой яркой, какую только видывал доктор, продемонстрировав ряд белых зубов и россыпь веснушек на носу. Да, совсем крошечная, но, пожалуй, самая хорошенькая из всех рыжих на свете.
— Идемте, доктор! — Мэри-Джейн уже буквально кричала на него. — Моне надо отдохнуть, а малышка вот-вот начнет реветь. Пока, Морриган, пока, Мона, пока, бабуля!
И Мэри-Джейн поволокла доктора через чердак, приостановившись лишь для того, чтобы водрузить себе на голову ковбойскую шляпу, которую сняла, когда они поднялись наверх. С полей шляпы полилась вода.
— Тихо, ну-ка, тихо! — сказала бабушка ребенку. — Мэри-Джейн, ты бы поспешила. Это дитя начинает беспокоиться.
Доктор уже собирался сказать, что ребенка следует положить рядом с матерью, но Мэри-Джейн могла бы просто столкнуть его вниз, если он еще задержится. Она буквально подталкивала его, упираясь маленькой грудью ему в спину. Груди, груди, груди… Слава богу, его специальностью была гериатрия. Он никогда не смог бы справиться вот с таким: мамы-подростки в прозрачных рубашонках, девчонки, тыкающие тебя грудью… Черт бы все это побрал!
— Доктор, я вам заплачу пятьсот долларов за визит, — сообщила на ухо врачу Мэри-Джейн, буквально касаясь его яркими розовыми губами, — потому что понимаю, каково это — выйти из дома в такую погоду. Но вы были так милы, так сговорчивы…
— Да? И когда я увижу эти деньги, Мэри-Джейн Мэйфейр? — спросил доктор, не в силах уже скрыть раздражение.
Девочки ее возраста… А что бы она стала делать, если бы он вдруг развернулся и решил проверить на ощупь, что скрывается под кружевным платьем, которое буквально прижималось к его одежде? Ему бы поставить в счет пару новых ботинок, подумал доктор, на эти уже и смотреть невозможно, а она вполне может обратиться к своим богатым родственникам в Новом Орлеане… Погодите-ка… Если та девочка наверху одна из богатых Мэйфейров и явилась сюда для того, чтобы…
— Да не стоит вам ни о чем беспокоиться, — протянула Мэри-Джейн. — Не вы же доставили посылку. Вы просто расписались за нее.
— О чем вы говорите?
— А теперь нам нужно снова сесть в лодку!
Мэри-Джейн поспешила к нижним ступеням, а доктор шлепал следом за ней. Ну да, прикинул он, дом и в самом деле не слишком сильно накренился, если смотреть изнутри. Клик-клик-клик — снова послышалось откуда-то. Наверное, можно привыкнуть жить в покосившемся доме, но сама мысль о том, чтобы обитать в наполовину затопленном месте, была…
Молния вспыхнула с такой силой, что стало светло, как в полдень, и большой вестибюль словно ожил: обои, потолки, полукруглые окна над дверями, старая люстра…
Вот что это было! Компьютер! При вспышке молнии доктор на мгновение увидел в задней комнате очень высокую женщину, склонившуюся над клавиатурой. Ее пальцы просто летали, и у нее были рыжие волосы, как у роженицы, лежавшей в постели, только намного длиннее. Она что-то напевала, работая, как будто сочиняла на ходу…
Тьма сомкнулась вокруг нее и монитора, и лишь лампочка на гибкой ножке бросала лужицу желтого света на танцующие пальцы.
Клик-клик-клик…
Раздался раскат грома — такой мощный, какого доктор никогда не слышал, и все до единого стекла в доме задребезжали. Руки Мэри-Джейн невольно взлетели к ушам. Высокое существо у компьютера завизжало и спрыгнуло со стула. Свет во всем доме погас, полностью и окончательно, погрузив всех в тусклую полутьму, которая могла быть как унылым днем, так и ранним вечером.
Высокая красавица отчаянно визжала. Она была выше доктора ростом!
— Тише, тише, Морриган, прекрати! — крикнула Мэри-Джейн, бросаясь к рыжей. — Просто молния вырубила энергию! Скоро все будет в порядке!
— Но оно пропало, совсем пропало! — рыдала девушка, а потом, обернувшись, посмотрела вниз и увидела доктора Джека, и на мгновение ему показалось, что он сейчас упадет.
На плечах девушки он увидел голову юной мамочки: те же веснушки, рыжие волосы, белые зубы, зеленые глаза. Нет, ну надо же! Как будто кто-то оторвал голову роженицы и посадил ее на шею вот этой красотки. Но вы только посмотрите на эту жердь! Они не могли быть двойняшками, эти девушки. В докторе роста было пять футов десять дюймов, но эта тоненькая, как тростинка, девочка была по меньшей мере на фут выше, чем он. На ней только и было надето что просторная белая рубашка, как на роженице, а ее нежные белые ноги тянулись неведомо куда. Должно быть, они сестры. Должно быть.
— Ух! — сказала она, уставившись на доктора, а потом шагнув в его сторону, шлепая босыми ногами по голому полу, хотя Мэри-Джейн и пыталась остановить ее.
— Иди на место, сядь! — сказала Мэри-Джейн. — Свет скоро снова загорится.
— Вы мужчина, — заявила высокая молодая особа, оказавшаяся на самом деле просто девочкой, не старше той крохи, что лежала в постели наверху, или самой Мэри-Джейн.
Она стояла прямо перед доктором, смотрела на него, нахмурив рыжие брови. Глаза у нее были больше, чем у девочки, лежавшей в постели, с длинными изогнутыми ресницами.
— Вы ведь мужчина, да?
— Я тебе говорила, это доктор, — сказала Мэри-Джейн. — Он пришел, чтобы выписать свидетельство о рождении для деточки. Ладно, доктор Джек, это Морриган, она тетя малышки… Морриган, это доктор Джек, а теперь иди и сядь, Морриган! Позволь доктору отправиться по своим делам. Идемте, доктор!
— Не будь такой напыщенной, Мэри-Джейн, — заявила долговязая красотка с улыбкой до ушей и потерла белые руки с длинными пальцами. Голос у нее был точно такой же, как у юной мамочки наверху. Такой же голос отлично воспитанной особы. — Вы должны меня простить, доктор. Мои манеры пока что не такие, какими им следует быть. Я еще недостаточно воспитанна. Я пытаюсь набраться побольше знаний, как, наверное, и предназначено Богом для моего рода. Но у нас ведь такое множество разных проблем, которые мы должны решить. Например, теперь, когда у нас есть свидетельство о рождении, — а оно у нас есть, не так ли, Мэри-Джейн? — ты именно это хотела сказать, когда я так невежливо тебя перебила, то как насчет крещения этого малыша, потому что, если мне не изменяет память, завещание четко говорит о том, что ребенок должен быть крещен по католическому обряду. Вообще-то, мне кажется, что в некоторых из тех документов, что я только что нашла и лишь бегло просмотрела, крещению придается куда большее значение, чем законной регистрации.
— О чем  вы говорите? — спросил доктор Джек. — Что за прививку вам сделали, что вы можете говорить с такой скоростью?
Девушка мелодично засмеялась, хлопнув в ладоши очень громко, и ее рыжие волосы заструились по плечам, когда она качнула головой.
— Доктор, о чем вы  говорите?! — воскликнула она. — Сколько вам лет? Вы вполне развитый мужчина, так ведь? Дайте-ка взглянуть… Полагаю, вам шестьдесят семь. Я права? Можно посмотреть ваши очки?
Прежде чем доктор успел возразить, она сорвала очки с его носа и сквозь них всмотрелась в его лицо. Доктор был ошеломлен: ему ведь было шестьдесят восемь… И девушка перед ним, лишившимся очков, превратилась в душистое размытое пятно.
— О, надо же, вот в чем дело, стоило глянуть, — заявила девушка и быстро с абсолютной точностью вернула очки на докторскую переносицу. Ее пухлые щечки и прекрасной формы губы показались доктору еще более совершенными. — Да, они чуть-чуть все увеличивают, и если подумать, то это одно из самых распространенных изобретений для повседневной жизни, с какими я столкнулась в первые же часы жизни. Очки, верно? Очки, микроволновая печь, клипсы, телефон, компьютер, монитор. Мне даже показалось, что позже, после некоторых размышлений обо всем этом, кто-то мог бы даже найти определенную поэзию в списке тех вещей, с которыми мы сталкиваемся сразу, особенно если мы правы в том, что ничто в жизни не происходит случайно, что вещи лишь кажутся случайными при взгляде на них с разных сторон и что в итоге, если получше настроить наши приборы наблюдения, мы начнем понимать, что даже те изобретения, что встретились на двух этажах некоего заброшенного аварийного дома, собрались вместе, для того чтобы создать некое впечатление о его обитателях, и оно будет куда более основательным, чем можно было бы предположить сначала. Как вам кажется?
Теперь настала очередь доктора засмеяться. Он хлопнул себя по ноге:
— Милая, я не знаю, что я об этом думаю, но мне определенно нравится ваш стиль высказывания! Вы ведь сказали, что вас зовут так же, как ту малышку, Морриган. Значит, ее назвали в вашу честь, только не говорите, что и вы тоже Мэйфейр!
— О да, сэр, так и есть, Морриган Мэйфейр, — кивнула девушка, вскидывая руки вверх, как болельщица на игре.
В этот момент тускло загорелся свет, потом что-то негромко буркнуло, электричество вернулось, и компьютер в задней комнате заворчал, снова загружаясь.
— Упс, вот так! — воскликнула девушка, и рыжие волосы взлетели над ее плечами. — Мы снова на линии, Мэйфейр и Мэйфейр, до тех пор, пока мать-природа не поставит всех нас на место независимо от того, как мы оборудованы, сформированы, запрограммированы и установлены. Другими словами, пока снова не ударит молния!
Она метнулась к стулу, уселась перед экраном и снова принялась стучать по клавиатуре, как будто в один миг забыла о стоявшем неподалеку докторе.
— Мэри-Джейн, поспеши, — закричала сверху бабушка. — Дитя проголодалось!
Мэри-Джейн дернула доктора за рукав.
— Нет, погодите немного… — попросил он.
Он был полностью и окончательно зачарован той изумительной молодой женщиной и понимал это точно так же, как осознавал, что под белой рубахой на ней ничего нет и что свет настольной лампы падает прямо на ее грудь, на плоский живот и нагие бедра… Похоже, и трусиков на ней тоже не было. А ее длинные ноги… Какие длинные обнаженные ноги… Не опасно ли сидеть за компьютером босиком во время грозы? Рыжие волосы спадали до спинки стула.
Бабушка снова закричала:
— Мэри-Джейн, ты должна отнести детку к пяти часам!
— Иду, иду! Доктор Джек, идемте же!
— До свидания, доктор Джек! — громко произнесла долговязая красавица, внезапно помахав доктору правой рукой, удивительно длинной, не отрывая при этом глаз от компьютера.
Мэри-Джейн проскочила мимо доктора и спрыгнула в лодку.
— Вы идете или нет? — резко спросила она. — Я отправляюсь. У меня еще уйма дел. Хотите здесь остаться?
— Куда отнести детку к пяти часам? — вдруг спросил доктор, приходя в чувство и думая о том, что только что крикнула старая женщина. — Вы же не собираетесь прямо теперь выносить дитя на улицу ради крещения?
— Поспеши, Мэри-Джейн!
— Поднять якорь! — закричала Мэри-Джейн, отталкиваясь шестом от ступеней.
Доктор быстро прыгнул в лодку, разбрызгав воду на дне пироги, а та резко качнулась, ударившись сначала о перила лестницы, а потом о стену.
— Ладно, ладно. Только не так быстро, хорошо? Позвольте мне добраться до суши и не утонуть в этом болоте. Вас это не слишком затруднит?
Клик-клик-клик.
Дождь слегка утих, слава богу. И даже солнце чуть-чуть проглянуло сквозь тяжелые серые тучи — ровно настолько, чтобы осветить падавшие капли.
— Ну а теперь, доктор, возьмите это, — сказала Мэри-Джейн, когда доктор уже садился в машину.
Это был толстый конверт с банкнотами, и, насколько мог понять доктор, заглянув внутрь и пошевелив деньги большим пальцем, все это были новенькие двадцатки. На взгляд выглядело так, будто в конверте лежала целая тысяча. Мэри-Джейн захлопнула за ним дверцу и обежала машину вокруг.
— Да, но это слишком много, Мэри-Джейн, — сказал доктор, а сам уже думал о машинке для прополки сорняков, газонокосилке, новеньких электрических садовых ножницах, телевизоре «Сони» и не видел ни единой причины к тому, чтобы вносить эти деньги в декларацию о доходах.
— Ох, заткнитесь и просто берите, — огрызнулась Мэри-Джейн. — Вы вышли из дома в такую погоду, что вполне все заработали!
И снова ее юбка поползла вверх по бедрам. Но Мэри-Джейн и в сравнение не шла с той огненной красоткой наверху. Каково это было бы — прикоснуться к такому чуду? Всего на пять минут… К такому юному, стройному, свежему и прекрасному. И с такими длинными-длинными ногами!
«Ладно, уймись, старый дурак, ты себе сердечный приступ заработаешь…»
Мэри-Джейн подала машину назад, колеса зашуршали по влажным ракушкам, усыпавшим дорогу, а потом она проделала опасный поворот на сто восемьдесят градусов и погнала лимузин по уже знакомым рытвинам.
Доктор еще раз оглянулся на тот дом, на огромную груду гниющего дерева, возвышавшуюся над кипарисами, где в полузатопленные окна лезла тина, а потом стал смотреть на дорогу впереди. Боже, он был рад убраться отсюда.
А когда он вернулся домой и его маленькая женушка Эйлин спросила: «Что ты видел там, в Фонтевро, Джек»? — что он мог ей рассказать. Уж точно не о трех самых красивых девушках, каких он только видел. И не о толстой пачке двадцаток в кармане.

Глава 28

Мы придумали для себя некое человеческое тождество.
Мы «превратились» в некое древнее племя и назвали себя пиктами. Мы были высокими, потому что пришли из северных земель, где все люди вырастали высокими, и мы хотели жить в мире со всеми, кто не станет нас беспокоить.
Конечно, нам пришлось совершать это превращение очень постепенно. Сначала пустили слухи. Потом был период выжидания, в течение которого никаких чужаков в долину не допускали. Потом изредка стали разрешать забредать в нее путешественникам и от них набирались весьма ценных знаний. Потом мы решились сами выйти за пределы долины, называя себя пиктами и предлагая дружбу тем, с кем встречались.
Со временем, несмотря на легенды о Талтосах, которые продолжали жить и получали новый импульс каждый раз, когда ловили какого-нибудь несчастного Талтоса, мы преуспели в своем обмане. И наша безопасность возрастала благодаря не укреплениям, а нашему медленному слиянию с обществом человеческих существ.
Мы были гордым и нелюдимым кланом из долины Доннелейт, но другие могли воспользоваться нашим гостеприимством, если приходили в наши круглые башни. Мы не слишком много говорили о своих богах, не поощряли вопросов о нашей личной жизни или наших детях.
Но мы жили как аристократы: соблюдали законы чести и гордились своей землей.
Такая стратегия дала хорошие результаты. И когда вход в долину наконец был открыт, к нам пришло новое знание, впервые прямо из внешнего мира. Мы быстро научились шить и ткать. Ткачество стало ловушкой для склонных к крайностям Талтосов. Мужчины, женщины — все мы умели ткать и могли заниматься этим дни и ночи не в силах остановиться.
Излечиться можно было только так: нужно было оторваться от станка и заняться каким-то новым ремеслом… Мы научились работе с металлами и на какое-то время ею заболели, хотя никогда не выковывали ничего крупнее монеты, да еще наконечников для стрел.
У нас появилось письмо. Какие-то другие люди добрались до побережья Британии и в отличие от неотесанных воинов, разрушивших наш мир на равнине, писали что-то на камнях, на табличках и на овечьих шкурах, которые сначала обрабатывали так, что те становились гибкими и прекрасными на вид и на ощупь.
Те письмена на камнях, табличках и свитках пергамента были греческими и латинскими. Мы переняли навыки от наших рабов, как только поняли чудесную связь между символами и словами. А позже узнали многое от странствующих ученых, приходивших в нашу долину.
Это действительно стало настоящей страстью для многих из нас, в том числе и для меня. Мы читали и писали неустанно, переводя наш язык, который намного старше любого из существующих на Британских островах, в написанные слова. Вы можете увидеть такие надписи на множестве камней в Северной Шотландии, но теперь никто не может их прочитать.
Наша культура, то есть культура народа пиктов, наше искусство и письмо до сих пор остаются полной загадкой. Вы скоро поймете почему… Почему утрачена та культура.
Я не перестаю гадать, что стало со словарями, которые я столь усердно составлял, месяцами работая без отдыха, разве что засыпая на несколько часов или посылая кого-нибудь за едой.
Эти словари были спрятаны в подземных пещерах или земляных домах, построенных нами под долиной. Они должны были послужить последним укрытием, если человеческие существа вновь нападут на нас. И еще там было спрятано множество манускриптов на греческом и латыни, которые я изучал в те давние дни.
Еще одной серьезной ловушкой, тем, что могло нас ввести в транс, стала математика. Иные из книг, что оказывались в нашем распоряжении, содержали в себе геометрические теоремы, и их подолгу обсуждали, рисуя на земле треугольники.
Суть в том, что те времена были для нас волнующими, интересными. Наша выдумка позволила нам добраться до новых изобретений. И хотя нам приходилось постоянно присматривать за глупыми юными Талтосами и объяснять им, что они не должны доверяться чужакам или влюбляться в их мужчин и женщин, мы все равно узнали многих римлян, перебравшихся в Британию. Эти римляне наказали кельтских варваров, которые столь жестоко обходились с нами.
И в самом деле, те римляне ведь совершенно не верили в местные суеверия насчет Талтосов. Они говорили о цивилизованном мире, об огромных, многолюдных городах.
Но мы боялись и римлян. Да, они строили великолепные здания, подобных которым мы прежде не видели, однако умели воевать куда лучше, чем другие. Мы слышали множество историй об их победах. Да, они обогатили искусство войны и сделали его намного более успешным в уничтожении жизней. Мы обитали в своей тихой долине и совсем не хотели встречаться с ними на поле боя.
Все больше и больше торговцев привозили нам книги, свитки пергамента, и я жадно читал сочинения философов, пьесы, стихи, сатирические сочинения и речи ораторов.
Конечно, никто из нас не мог в полной мере понять уровень их жизни, окружающую среду, говоря современным языком, не мог понять их национальный дух, их характер. Но мы учились. Мы уже знали, что не все люди варвары. Так римляне называли те племена, что заполняли все окраины Британии, племена, которые они намеревались покорить во имя своей могучей империи.
Римляне, кстати, никогда не добирались до нашей долины, хотя воевали в Британии два столетия. Римлянин Тацит записал историю ранней военной кампании Агриколы, добравшегося до Шотландии. В следующем столетии была построена стена римского императора Антонина — истинное чудо для тех варварских племен, что сопротивлялись Риму, а рядом с ней тянулась на сорок пять миль военная дорога, прекрасная дорога, по которой двигались не только солдаты, но и торговцы, привозившие из-за моря всевозможные товары и свидетельства достижений других культур.
Наконец сам римский император Септимий Север явился в Британию, чтобы подчинить шотландские племена, но даже он не проник в наше убежище.
Римляне оставались в Британии много лет, снабжая наш маленький народ множеством странных трофеев.
К тому времени, когда они ушли из тех земель и предоставили Британию варварам, мы уже не были по-настоящему тайным народом. Сотни человеческих существ осели в нашей долине, оказывая нам почтение как лордам, строя собственные маленькие круглые дома вокруг наших больших башен, видя в нас великих, загадочных, но человеческих правителей.
Нам не всегда было легко поддерживать всеобщее заблуждение, хотя то время как нельзя лучше подходило для этого. В далеких крепостях рождались другие кланы. Мы ведь были не страной больших городов, а лишь страной маленьких феодальных владений. Наш рост и наше нежелание вступать в брачные отношения с другими племенами по-прежнему выглядели странно, однако нас полностью принимали во всем остальном.
Конечно, суть была в том, чтобы никогда не позволять чужакам увидеть наш ритуал рождения. И в этом нам помогал Маленький народ, который время от времени нуждался в нашей защите.
Когда мы решали создать круг среди камней, всем меньшим кланам Доннелейта сообщалось, что наши жрецы могут проводить наши семейные ритуалы только в строгом уединении.
Потом, осмелев, мы стали позволять приходить к нам чужакам, но только к дальним кругам. Они никогда не могли увидеть, что происходит в самом сердце нашего собрания. Они никогда не видели рождения. Они полагали, что это просто некий ритуал почитания неба, солнца и ветра, луны и звезд. И называли нас кланом магов.
Разумеется, все это могло происходить только в условиях весьма мирного сосуществования тех, кто жил в долине. Так продолжалось в течение многих веков.
В целом мы слились с людьми, жили среди людей. И другие Талтосы стали участвовать в нашем обмане. Они называли себя пиктами, учились нашему письму и уносили его вместе с нашей манерой строить и украшать дома в свои поселения. Все Талтосы, желавшие выжить, устраивались именно так, обманывая человеческих существ.
Только дикие Талтосы продолжали блуждать по лесам, рискуя всем. Но и они знали огамическое письмо и многие наши символы.
Если, например, некий одинокий Талтос жил в лесу, он мог вырезать символ на каком-нибудь дереве, давая знать другим Талтосам, что был здесь, — символ, не имеющий никакого смысла для человеческих существ. Один Талтос, увидев другого где-нибудь на постоялом дворе, мог подойти и предложить некий дар, который на самом деле был брошью или булавкой с нашими символами.
Отличный пример — бронзовая булавка с человеческим лицом, найденная много столетий спустя современными людьми в графстве Сатерлендшир. Люди, много рассуждая в своих статьях об этой булавке, даже не подозревали, что это изображение юного Талтоса, выходящего из материнской утробы, — у него огромная голова, маленькие руки все еще сложены, хотя и готовы уже развернуться и начать расти, как крылья новорожденной бабочки.
Мы вырезали разные символы на скалах, у входов в пещеры или на наших священных камнях. В основном это были условные изображения животных нашей утраченной земли тропического изобилия. Другие символы имели чисто личное значение. То, что считают изображением нас как яростных воинов, просто ошибочное толкование. В действительности эти рисунки показывают мирные встречи — по крайней мере, нам так казалось.
Искусство пиктов — так все это назвали в целом. Это племя стало величайшей загадкой Британии.
Чего мы боялись больше всего? Что было, так сказать, самой серьезной угрозой? Прошло много времени, с тех пор как мы перестали бояться человеческих существ, которые действительно что-то о нас знали. Но Маленький народ знал. Маленькие люди страстно желали скреститься с нами и, хотя нуждались в нашей защите, все же они время от времени причиняли нам неприятности.
Настоящая угроза нашему покою пришла со стороны ведьм и магов. Ведьмы, маги — это те редкие человеческие существа, которые улавливали наш запах, каким-то образом могли давать от нас потомство или происходили от тех, кто скрестился с нами. Маги и ведьмы, конечно, встречались очень редко. Легенды о нашем виде они передавали от матери к дочери, от отца к сыну и пребывали в безумном убеждении, что если им когда-то удастся соединиться с нами, результатом таких соитий могут стать монстры огромных размеров и невероятной красоты, которые, возможно, никогда не умрут. А другим фантастическим предположением, неизбежно следовавшим из основной идеи, было то, что, если ведьма выпьет кровь Талтоса, она станет бессмертной. Иначе говоря, если они будут убивать нас с должными заклинаниями и правильными проклятиями, то получат нашу силу.
Но самую ужасную и единственно подлинную, реальную опасность представляла способность ведьм и магов безошибочно определять, кто перед ними: просто необыкновенно высокий человек или настоящий Талтос.
Мы не пускали их в нашу долину. А когда сами отправлялись в путешествие, то изо всех сил старались держаться подальше от деревенских ведьм или колдунов, что жили в лесу. Но они, конечно, тоже имели причины нас бояться: мы ведь тоже сразу их узнавали и благодаря нашему уму и богатству могли причинить им множество неприятностей.
Когда рядом оказывался кто-то из магов, начиналась опасная игра. Ситуацию усугубляло желание какой-нибудь амбициозной ведьмы или мага отыскать среди высокорослых кланов, обитавших в горной Шотландии, настоящего Талтоса.
Время от времени так и случалось: могущественные маги, способные выманить Талтосов из их убежищ, опутывали кого-то из них чарами и музыкой и вовлекали в свои ритуалы.
Иногда возникали разговоры об обнаруженном где-то Талтосе, но это могли быть сплетни о каком-то гибриде, шепоток ведьм или Маленького народа.
Так или иначе, в своем убежище мы чувствовали себя в безопасности.
Долина Доннелейт стала известна всему миру. И пока другие племена ссорились между собой, мы жили спокойно. Не потому, что люди боялись обитавших в долине монстров, а потому, что наша твердыня почиталась как обиталище уважаемой знати.
Это было время прекрасной жизни, но жизни, основанной на лжи. И многие молодые Талтосы не могли это выдержать. Они уходили во внешний мир и больше не возвращались. Иногда к нам приходил гибридный Талтос, не имевший понятия, кто или что произвело его на свет.
Со временем, далеко не сразу, начали происходить весьма странные события. Некоторые из нас умудрялись даже вступать в брак с человеческими существами.
Это могло происходить примерно так. Кто-то из наших мужчин отправлялся в долгое путешествие и по пути где-то в густых лесах встречал одинокую ведьму, которая могла без труда выносить его отпрыска. Он влюблялся в эту ведьму, она могла полюбить его и, будучи несчастным, нищим существом, отдавалась на его милость. Он мог привести ведьму домой, дабы в отдаленном будущем она, прежде чем умереть, родила ему еще одного ребенка. И некоторые из таких гибридов вступали в брак с другими гибридами.
Иногда и прекрасная женщина-Талтос могла полюбить мужчину-человека и ради него пожертвовать всем. Они могли жить вместе многие годы и произвести на свет очередного гибрида, что еще больше скрепляло маленькую семью, потому что отец видел в ребенке отражение себя самого и заявлял о своем праве, хотя ребенок, конечно же, был Талтосом.
Таким образом, в Талтосах возрастала доля человеческой крови, а наша кровь вливалась в кровь кланов долины Доннелейт, которые нас пережили.
Позвольте мне не говорить о той печали, какую мы нередко ощущали, о тех чувствах, какие мы выплескивали в наших тайных ритуалах. Позвольте даже не упоминать о наших долгих разговорах, обсуждениях значения внешнего мира и причин, вынуждавших нас жить среди людей. Вы оба сами сейчас отверженные. Вы это понимаете. Но если Бог милосерден и на самом деле это не так, что ж, вы все равно можете это вообразить.
Что теперь осталось от нашей долины?
Где те бесчисленные башни и круглые дома, что мы построили? Где наши камни с их удивительными надписями и змеевидными фигурами? Что стало с правителями пиктов древних времен, так возвышавшихся над своими конями, что пугали всех, и производивших на римлян огромное впечатление мягкими манерами?
Как вам известно, от Доннелейта остались лишь причудливый постоялый двор, разрушенный замок и развалины величественного собора, постепенно открывающиеся в ходе раскопок. А еще сказки о колдовстве и скорби, о безвременно умерших графах и о странном семействе, перебравшемся через Европу в Америку, унося с собой нечистую кровь, позволявшую его женщинам рожать то ребенка, то чудовище. Эта кровь проявлялась и в колдовском даре. За членами этого семейства и гонялся Лэшер, коварный и злопамятный дух одного из наших.
Как были уничтожены пикты из Доннелейта? Почему они исчезли так же, как народ утраченной земли и народ долины? Что с ними случилось?
Нас одолели вовсе не бритты, или англы, или скотты. Это не были саксонцы, ирландцы или германские племена, вторгшиеся на остров. Все они были слишком заняты истреблением друг друга.
Напротив, нас погубили люди такие же мягкие, как мы сами, с такими же строгими правилами жизни, с такими же чудесными, как наши, мечтами. Вождем, за которым они следовали, Богом, которому они поклонялись, Спасителем, в которого они верили, был Иисус Христос. Он стал причиной нашей гибели.
Это именно Христос покончил с пятью столетиями нашего процветания. Его вежливые ирландские монахи привели нас к краху.
Вы понимаете, как это могло произойти?
Вы можете понять, насколько мы были уязвимы, — мы, в уединении наших каменных башен игравшие, словно маленькие дети, в ткачество или письмо, целыми днями напевавшие свои песни, мы, верившие в любовь и в Доброго бога и отказывавшиеся считать смерть священной?
Что представляло собой истинное послание ранних христиан — римских священников и кельтских монахов, пришедших на наши берега, чтобы проповедовать новую религию? Каково и сегодня истинное послание тех культов, что посвятили себя Христу и его учению?
Любовь — то, во что верили мы!
Прощение — то, что мы считали практичным. И смирение — та добродетель, в которую мы верили, даже при нашей гордости считая ее куда более благородной, чем злобное высокомерие тех, кто без конца соперничал друг с другом. Сердечное тепло, доброта, радость справедливости… все наши древние ценности. А что проклинали христиане? Плоть — то, что всегда и было нашей погибелью! Грехи плоти, которые делали нас чудовищами в глазах людей, плотское соединение в больших ритуальных кругах и рождение полностью созревших отпрысков.
О, мы созрели для этого. Да, это было создано для нас!
Но хитростью, скрытой хитростью было то, что в своей сути христианство не только охватывало все это, но как-то еще умудрилось сделать священной смерть и в то же самое время освобождало от такой сакрализации.
Проследите за моей логикой. Смерть Христа случилась не в битве. Она была не смертью воина, павшего с мечом в руке, а смиренным самопожертвованием, за которое невозможно было отомстить, безропотной смертью Богочеловека ради спасения детей рода человеческого. Но это была смерть — вот что главное!
О, это было великолепно! Ни одна другая религия не имела шанса покорить нас. Мы презирали пантеоны варварских богов. Мы смеялись над богами греков и римлян. Богов шумеров или индийцев мы находили чужими и отвратительными. Но Христос был идеалом каждого Талтоса!
Да, он не вышел из материнской утробы полностью созревшим, но его родила девственница, и это было настоящим чудом. Да, рождение Христа было так же важно, как и его безропотная смерть на кресте. Это был наш путь, это была вершина нашего пути. Это был бог, которому мы могли отдаться без остатка!
И наконец, позвольте мне добавить piece de resistance. Христиан ведь тоже некогда преследовали, на них охотились, грозили им полным уничтожением. Римский император Диоклетиан безжалостно их истреблял. Беглецы искали убежища в нашей долине. И мы давали его.
А христиане завоевывали наши сердца. Разговаривая с ними, мы приходили к убеждению, что мир меняется. Мы верили, что начинается новый век, что наше возрождение и возвращение стали по крайней мере возможными.
Последний соблазн был предельно простым.
В поисках убежища в нашу долину пришел некий монах. Его преследовали бродячие язычники, и он молил об укрытии. Конечно, мы никогда не отказали бы такому человеку. Я привел его в свою собственную башню, в мое жилище, чтобы попользоваться его знаниями о внешнем мире, потому что сам уже давно никуда не выбирался.
Это была середина шестого века после рождения Христа, хотя тогда я этого не знал. Если хотите знать, как мы выглядели тогда, то представьте мужчин и женщин в длинных, простого покроя платьях, отделанных мехом и расшитых золотом и драгоценными камнями. Представьте мужчин с волосами до плеч. У них широкие пояса, а мечи всегда под рукой. Женщины покрывали волосы шелковыми вуалями, спадавшими из-под простых золотых диадем. Представьте наши башни — очень примитивные с виду, но теплые и уютные, наполненные шкурами и удобными креслами, с пылающими очагами. И конечно, все мы были очень высокими.
И представьте мою собственную баню, в которой очутился светловолосый монах в коричневой рясе, с удовольствием пивший предложенное ему вино.
Он принес с собой огромный узел, который хотел обязательно сберечь, — так он сказал и попросил, чтобы я дал ему охрану для возвращения домой, на остров Айона.
По его словам, они отправились в путь втроем, но разбойники убили двоих его спутников. Он остался совершенно один и полностью зависел от доброй воли чужих людей, но должен был обязательно доставить свой драгоценный груз на Айону, дабы не потерять нечто куда более важное, чем собственная жизнь.
Я пообещал позаботиться о том, чтобы он спокойно добрался до Айоны. Потом он представился мне как брат Ниниан и сказал, что свое имя получил в честь одного из ранних святых, епископа Ниниана, который то ли в церкви, то ли в монастыре в Виттерне обратил многих язычников. Он же успел обратить в христианство и нескольких диких Талтосов.
Молодой Ниниан, весьма представительный и красивый ирландский кельт, после этого развязал свой драгоценный узел и показал мне его содержимое.
В свое время я повидал много книг, римских свитков, сборников старинных рукописей. Я знал латынь. Я знал греческий. Я даже видел несколько очень маленьких книжек, которые назывались cathachs. Христиане носили их как талисманы, отправляясь на войну. Меня очень заинтересовали те немногие фрагменты христианского писания, что попали мне в руки, но я никоим образом не был готов увидеть то сокровище, которое открыл мне Ниниан.
Он нес с собой изумительную алтарную книгу — огромный иллюстрированный том с текстами четырех Евангелий. Обложка книги была украшена золотом и драгоценными камнями, переплет был шелковым, а внутри было множество потрясающих миниатюр.
Я сразу набросился на эту книгу и буквально пожирал ее взглядом. Я начал читать на латыни вслух. Хотя там были кое-какие грамматические неправильности, в целом я их понимал и как одержимый погрузился в историю, что, конечно, было совершенно обычным делом для Талтоса. Текст воспринимался как мелодия.
Но, переворачивая пергаментные страницы, я восхищался не только историей, которую рассказывала мне книга, но и невероятными изображениями фантастических зверей и крошечными фигурками. Я искренне наслаждался этим искусством, тем более что оно было сродни моему собственному.
Действительно, это очень напоминало то искусство, что процветало некогда на нашем острове. В более поздние времена его могли бы назвать примитивным, но оно вызывало интерес сложностью образов и мастерством.
Чтобы понять тот эффект, который оказывали Евангелия, вы должны напомнить себе о том, насколько они отличались от любых литературных форм, существовавших до них. Я не стану говорить о еврейской Торе, потому что не знаю ее, но думаю, что Евангелия и от нее отличались.
Они не были похожи ни на что! Прежде всего они говорили только об одном человеке — Иисусе, о том, как он учил любви и миру, как за ним гонялись, преследовали, мучили его, а потом распяли. Эта история смущала. Я поневоле гадал, что могли думать о ней греки и римляне. И ведь тот человек был простым, он едва ли имел какое-то отношение к древним царям — это было очевидно. В отличие от всех богов, о каких мне приходилось слышать, Иисус говорил своим последователям самые разные вещи, а они это записали и научили этому все народы.
Родиться вновь в духовной форме — вот в чем была суть этой религии. Стать простым, скромным, слабым, любящим — вот что было ее сущностью.
А теперь остановитесь на мгновение и взгляните на картину в целом. Не только сам этот Бог был изумительным и его история была изумительной — сама взаимосвязь между историей и ее записью была изумительной.
Как вы можете понять из моего рассказа, единственное, что мы разделяли с нашими соседями-варварами, это недоверие к записям. Память была для нас священна, и мы думали, что письмо недостаточно хорошо для нее. Мы умели читать и писать. Но мы все равно не доверяли письменным текстам. А тут вдруг передо мной возник скромный Бог, который говорил со страниц священных книг, связывая себя с бесчисленными пророчествами относительно Мессии, а потом поручил своим последователям написать о нем.
Но задолго до того, как я дочитал последнее Евангелие, расхаживая по комнате, читая вслух, держа двумя руками огромную алтарную книгу, я влюбился в этого Иисуса за все те странные вещи, которые он говорил, за то, как он противоречил самому себе, за его терпение к тем, кто его убил. Что же до его воскрешения, то моим первым выводом было то, что он был таким же долгожителем, как мы, Талтосы. И что он добился такого успеха у своих последователей потому, что они были просто людьми.
Нам постоянно приходилось прибегать к таким уловкам, выдавая себя за других, когда мы общались с нашими соседями-людьми, потому что они могли слишком растеряться, осознав, что мы жили много столетий.
Но вскоре из жарких объяснений Ниниана — а он был монахом веселым и экстатическим — я понял, что Христос действительно воскрес из мертвых и вознесся на Небеса.
В каком-то мистическом озарении я увидел все: этого Бога любви, его мученическую смерть во имя любви и фундаментальную природу его послания. Все это безумно захватило меня, потому что в это было абсолютно невозможно поверить. Действительно, все сочетание деталей было нескладным и нелепым.
И был еще один факт: все христиане должны были верить в близкий конец света. Из моих разговоров с Нинианом я понял, что они верили в это по-настоящему и подготовка к концу света также была важной частью их религии. Тот факт, что мир по-прежнему существует, никого не обескураживал.
Ниниан со страстью говорил о распространении этой веры со времен Христа, то есть в течение приблизительно пяти последних столетий, о близком друге Христа Иосифе Аримафейском, о Марии Магдалине, которая омыла ноги Христа и отерла их собственными волосами, о том, что они прибыли в южную часть Англии и построили церковь на священном холме в Сомерсете. Они принесли туда чашу с последней вечери Христа, и огромный источник красной воды забил в том месте. А посох Иосифа, воткнутый в землю на холме Вериолл, превратился в куст боярышника, который цветет постоянно.
Мне сразу же захотелось отправиться туда, увидеть священное место, где на нашу землю ступили ученики нашего Господа.
— Ох, но прошу тебя, мой добрый Эшлер, — воскликнул Ниниан, — ты же обещал доставить меня домой, в мой монастырь на Айоне.
Там его ждал настоятель, отец Колумба. Много книг, подобных этой, были изготовлены в монастырях по всему миру, но эта копия была особенно важной для изучения на Айоне.
Я должен был встретиться с этим Колумбой. Он казался таким же странным, как Иисус Христос. Возможно, вам известна его история. Майкл, ты, пожалуй, слышал ее.
Ниниан рассказал, что Колумба родился в богатой семье и мог со временем стать королем Тары. Но вместо того он стал священником и основал множество христианских монастырей. А потом началась его борьба с Финнианом, другим святым человеком, из-за спора о праве Колумбы делать копию Псалтыри святого Иеремии, которую Финниан привез в Ирландию. Спора по поводу обладания книгой? Спора по поводу права копировать ее?
Споры привели к настоящим бедам. Три тысячи человек погибли, а Колумба был проклят. Он принял этот приговор и уехал на Айону, располагавшуюся совсем рядом с нашим побережьем, чтобы обратить нас, пиктов, в христианство. Он задумал спасти души трех тысяч язычников, дабы возместить потери, понесенные в результате ссоры.
Я забыл, кто в итоге сделал копию той Псалтыри.
Но теперь Колумба жил на Айоне и оттуда рассылал своих миссионеров. Прекрасные книги вроде этой изготавливались в том христианском поселении, и нас всех приглашали принять новую веру. И в самом деле, христианская церковь обещала спасение каждому!
А вскоре стало известно, что хотя сам Колумба и многие священники-миссионеры были особами королевской крови, правила монастырской жизни отличались крайней суровостью, требовали постоянного умерщвления плоти и самопожертвования.
Например, если монах проливал молоко, когда помогал готовить еду для общины, он должен был пойти в церковь в то время, когда там пели псалмы, и лежать ничком, пока все не будет прочитано до конца. Монахов били, если они нарушали обет молчания. Тем не менее богатые и могущественные люди стекались в монастырь со всех концов света.
Я был ошеломлен. Как мог священник, веривший в Христа, начать войну, в результате которой погибли три тысячи человек? Зачем королевским детям терпеть унижения от простолюдинов? И во всем этом что-то таилось, некая пленительная логика.
Я отправился на Айону с Нинианом и двумя своими недавно родившимися сыновьями. Конечно, мы продолжали прикидываться человеческими существами. Ниниан считал нас людьми.
Оказавшись на Айоне, я еще сильнее подпал под чары и самого монастыря, и личности Колумбы.
Это был волшебный остров, поросший лесом, зеленый, с изумительным видом, открывавшимся с утесов, где вид простора и чистоты моря мгновенно умиротворял душу.
И действительно, меня охватило волшебное спокойствие. Я как будто снова нашел утраченную землю, только теперь здесь главными были раскаяние и аскетизм, но при этом царила гармония, вера в чистое блаженство существования.
Сам монастырь был кельтским и совсем не походил на бенедиктинские монастыри, впоследствии распространившиеся по всей Европе. Окруженный высокой каменной стеной, он представлял собой скорее неприступную крепость. Монахи жили в маленьких простых кельях, не более десяти футов в ширину. И церковь была совсем не величественным сооружением, а скромной деревянной постройкой.
Но невозможно было найти комплекс строений, более тесно связанный с естественным окружением. Это было место для того, чтобы молча слушать пение птиц, бродить, думать, молиться, поговорить с обаятельным, дружелюбным и по-настоящему любезным Колумбой. Этот человек был королевского рода; я тоже давно уже был чем-то вроде короля. Наши земли находились на севере Ирландии и Шотландии. Мы понимали друг друга, и что-то во мне также трогало святого — возможно, свойственная Талтосам искренность, глуповатая манера сразу переходить к делу, порой излишняя восторженность.
Колумба вскоре убедил меня, что суровая монастырская жизнь и умерщвление плоти и были теми инструментами любви, которые требовались от человека в христианстве. Любовь вовсе не чувственное явление. Эта любовь развивается духовно, не выражаясь через тело.
Он страстно желал обратить в христианство все наше племя и видел во мне духовника моего народа.
«Ты просто не знаешь, о чем говоришь!» — возразил я.
А потом, связав его вечной тайной неразглашения исповеди, я рассказал ему историю своей долгой жизни, рассказал о нашей тайне и чуде рождения, о том, что многие из нас способны прожить бесконечно долгую жизнь в состоянии вечной молодости, если только нас не убьет какой-нибудь несчастный случай, катастрофа или непонятная эпидемия.
Я рассказал даже об утраченной земле и о том, как уже много сотен лет мы жили в нашей долине, перейдя от полной скрытности к маскировке под человеческих существ.
Но кое о чем я умолчал. Не сказал, что некогда был вождем великого круга танца в Стоунхендже.
Он выслушал все с большим интересом. А потом сказал нечто изумительное:
«Ты можешь доказать мне все это?»
Я вдруг осознал, что не могу. Единственным способом, каким кто-либо из Талтосов может доказать, что он Талтос, было зачатие и рождение.
«Нет, — ответил я. — Но присмотрись к нам. Обрати внимание на наш рост».
Это предложение он отверг: в мире было много высоких людей.
«Люди давно уже знают ваш клан. Ты король Эшлер из Доннелейта, и им известно, что ты хороший правитель. Если ты веришь в такие сказки о себе, так это потому, что дьявол вложил их в твое воображение. Забудь все. Продолжай делать то, чего хочет от тебя Господь».
«Спроси Ниниана, ведь весь наш клан такого же роста».
Но он уже слышал о нас, очень высоких пиктах из горной Шотландии. Похоже, моя собственная хитрость слишком хорошо работала!
«Эшлер, — сказал он, — я не сомневаюсь в твоих добродетелях. Но еще раз советую тебе отнестись к таким иллюзиям как к проискам дьявола».
Я наконец согласился с ним, но по одной-единственной причине: не имело значения, поверил он или нет рассказу о моем прошлом, действительно важно лишь то, что он видел во мне душу.
Майкл, ты ведь знаешь, что это главная тема истории Лэшера: живя во времена Генриха, он хотел верить, что обладает душой, и не желал смириться с невозможностью стать священником, как любой человек.
Я понимаю, что это ужасная дилемма. Все, кто становится аутсайдером, так или иначе это понимают. Говорим ли мы о законности или о душе, о городской общине, гражданстве или братстве… нам хочется, чтобы в нас видели личность такую же ценную, как любая другая.
Я тоже хотел этого и совершил ужасную ошибку, приняв совет Колумбы. Я забыл, что все мои знания были истиной.
Там, на Айоне, я принял веру Христову. Меня крестили, моих сыновей тоже. Но для меня и моих сыновей это было просто церемонией. Там, на острове, вдали от туманов горной Шотландии, мы стали Талтосами-христианами.
Целые дни я проводил в том монастыре. Я читал все имевшиеся там книги, я был очарован рисунками и очень скоро принялся их копировать. Конечно, получив официальное разрешение. Я скопировал Псалтырь, потом Евангелие, изумляя монахов своей одержимостью, типичной для Талтоса. Я часами рисовал яркими красками странных существ, иногда веселил священников, читая отрывки стихов, которые копировал. Им нравился мой хороший греческий и латынь.
Какая еще община могла больше походить на общину Талтосов? Монахи словно дети, как мне казалось, отказывались от самой идеи запутанной взрослой жизни, чтобы служить настоятелю как своему господину и тем самым служить самому Господу, распятому Христу, умершему за них.
То были счастливые, очень счастливые дни.
Постепенно я начал понимать, чего именно искали в христианстве многие языческие вельможи: абсолютное освобождение от всего! Все мои страдания приобретали смысл в свете страданий мира и миссии Христа, пришедшего, чтобы спасти нас от греха. Все несчастья, которым я был свидетелем, служили только тому, чтобы очистить мою душу и подготовить ее к этому моменту. Моя чудовищность, как и чудовищность всех Талтосов, могла быть принята этой церковью: она принимала всех, кто входил в нее, независимо от расы. Это была полностью открытая вера, и мы могли бы принять крещение, как любое человеческое существо, и принести обеты бедности, целомудрия и послушания.
Строгие правила, которые даже мирянина приводили к чистоте и ограничениям, могли помочь нам сдержать нашу ужасную потребность размножаться, нашу ужасную приверженность к танцам и музыке. Но музыку мы при этом не потеряли бы и при всех ограничениях монастырской жизни, которая для меня в тот момент была синонимом жизни христианской, могли всегда петь наши самые великие и самые радостные песни.
Если бы эта церковь приняла нас, заключила в свои объятия, все наши прошлые и будущие страдания могли обрести смысл. Наша истинно любящая натура могла бы процветать. И не потребовалось бы больше никаких ухищрений. Церковь не позволила бы старым ритуалам властвовать над нами. А те, кто, как я, прожил немало лет, стал свидетелем гибели многих молодых соплеменников и потому страшился рождений, могли бы принять обет целомудрия.
Это было идеально!
Вместе с небольшой группой монахов я вернулся в долину Доннелейт, собрал весь свой народ и сказал, что мы должны принести обет преданности Христу. В долгой речи, не слишком быстрой, чтобы мои друзья-люди могли меня понять, я страстно говорил о мире и гармонии, которые к нам вернутся. Упомянув о вере христиан в конец света, я объяснил, что с его наступлением весь этот ужас прекратится. Потом я рассказал им о рае, который представлял себе похожим на нашу утраченную землю, разве что там никто не должен будет желать заниматься любовью, зато все смогут петь вместе с хором ангелов.
Мы все должны немедленно признаться в своих грехах и подготовиться к крещению, говорил я. Тысячу лет я был их вождем, и они должны следовать за мной. Что лучше христианства я мог бы предложить своему народу?
Закончив речь, я отошел в сторону. Монахов переполняли чувства, как и сотни Талтосов, собравшихся в долине вокруг меня.
И сразу же начались горячие дискуссии, которыми мы славились: бесконечные обсуждения на человеческом языке с добавлением коротких историй и воспоминаний о том, что могло иметь отношение к теме. Но все мнения сводились к одному: мы можем принять Христа. Ведь он был Добрым богом, нашим богом. Души соплеменников точно так же открылись навстречу Христу, как моя собственная.
Очень многие сразу объявили о своей вере. Другие потратили день, вечер и ночь, изучая принесенные мною книги и обсуждая услышанное. Кое-кто с беспокойством шептал, что целомудрие полностью противоречит нашей натуре и что мы никогда не сможем жить в браке.
Тем временем я отправился к людям, обитавшим в Доннелейте, дабы проповедовать новое учение. Монахи отправились со мной. Мы созвали все кланы долины.
На этом огромном собрании среди камней сотни людей заявили о своем желании прийти к Христу, а некоторые даже признались, что уже приняли христианскую веру, однако ради собственной безопасности держали это в тайне.
Я был бесконечно поражен этим, в особенности когда обнаружил, что некоторые человеческие семьи уже в течение трех поколений были христианами.
«Как они похожи на нас! — подумал я. — Хотя и не подозревают об этом».
Казалось, все уже были на грани обращения. И множеством голосов мы просили монахов начать крещение и благословение.
Но тут одна из великих женщин нашего племени, Жанет, как мы ее называли, — это имя встречалось часто в те времена, — выступила против меня.
Жанет тоже родилась в утраченной земле и теперь говорила об этом открыто перед человеческими существами. Конечно, они не понимали, что она имеет в виду. Но мы-то понимали. И она напомнила мне, что у нас пока что нет белых прядей в волосах. Другими словами, мы были мудрыми и молодыми, мы оба, а это было идеальным сочетанием.
У меня уже был один сын от Жанет, и я искренне любил ее. Я провел много ночей в ее постели, не решаясь, конечно, совокупиться с ней, но наслаждаясь молоком из ее маленьких грудей и обмениваясь с ней самыми изысканными ласками.
Я любил Жанет. Но мне никогда и в голову не приходило, что она будет так яростно защищать наши верования.
Но теперь она вышла вперед и прокляла новую веру как сплошную ложь. Она указала на все ее логические несоответствия. Она смеялась над новым учением и рассказала множество историй, в которых христиане выглядели настоящими хвастунами и идиотами, а евангельские истории объявила невразумительными.
Собрание мгновенно раскололось. Все говорили так громко, что я даже не мог определить, кто поддерживал точку зрения Жанет, а кто возражал ей. Начались жестокие споры. Мы снова ударились в бесконечное обсуждение, слушая которое любой человек мог сразу же отметить наше отличие от людей.
Монахи вернулись в наш священный круг. Они освятили землю именем Христа и молились за нас. Около трети Талтосов категорически отказались принять новую веру и даже пригрозили сразиться с остальными, если мы попытаемся превратить нашу долину в оплот христианства. Иные выражали большой страх перед христианством и теми распрями, которое оно способно было пробудить. Другим не нравились его заповеди, они хотели жить по-прежнему, следовать нашим традициям, а не ударяться в аскетизм и покаяние.
Но большинство пожелало принять новую веру. Мы не хотели покидать свои дома, долину и отправляться куда-то еще. Для меня такое предположение было просто немыслимым, ведь я был здесь правителем. Как и многие языческие цари, я ожидал, что мой народ безропотно последует за мной.
Словесные баталии перешли в физические стычки, Талтосы принялись толкаться и угрожать друг другу, и уже через час я понял, что будущее всей долины оказалось под угрозой.
Но ведь конец света приближался. Христос это знал и пришел специально для того, чтобы предупредить нас. Враги Христовой церкви были врагами самого Христа!
На лугах долины начались уже настоящие драки, до крови. Загорелись костры.
Обвинения так и сыпались. Человеческие существа, которые всегда выглядели вполне лояльными к нам, внезапно восстали против Талтосов и стали обвинять их в грязных извращениях, в том, что они не вступают в законный брак, что у них нет детей и что они злобные колдуны.
Кто-то заявлял, что давно уже подозревал Талтосов в нечестивых делах и что пришло время разобраться с этим. Где мы прячем наших детей? Почему никто никогда не видел ни одного нашего ребенка?
Несколько ненормальных по причинам, известным лишь им одним, начали выдавать все тайны. Некая человеческая женщина, родившая двух Талтосов, показала на своего мужа-Талтоса, рассказала, кто он на самом деле, и заявила, что если мы будем спать с человеческими женщинами, то можем вскоре просто уничтожить всех.
Взбешенные новоявленные фанатики, из которых я был самым шумным, заявили, что все это больше не имеет значения. Мы, Талтосы, уже приняты радушно Христовой церковью и отцом Колумбой. Мы забудем наши прежние безнравственные привычки и станем жить так, как велел нам Христос.
После этого шум стал еще сильнее. Посыпались удары. Крики не умолкали.
И тогда я понял, как три тысячи человек могли погибнуть в споре из-за экземпляра какой-то книги! Тогда я осознал все.
Но было уже слишком поздно. Драка началась. Все бросились к своим круглым домам, чтобы вооружиться и отстаивать собственные убеждения. Вооруженные мужчины выскакивали на улицу и нападали на соседей.
Весь ужас войны, тот ужас, от которого я долгие годы искал убежища в Доннелейте, обрушился теперь на нас. И все из-за моего обращения.
Я замер в растерянности с мечом в руке, не понимая, что с ним делать. Но ко мне подбежали монахи.
«Эшлер, приведи их к Христу!» — приказали они, и я стал таким же, как многие фанатичные короли до меня.
Я повел своих сторонников на их братьев и сестер.
Но настоящий кошмар ждал нас впереди.
Когда битва закончилась, христиане по-прежнему оставались в большинстве, и я видел, хотя не до конца еще понимал это отчетливо, что в основном это были человеческие существа. А большинство высших Талтосов, которых и всегда было не слишком много благодаря нашему контролю рождаемости, были убиты. Лишь около пятидесяти Талтосов, самых старых, самых мудрых и в каком-то смысле наиболее преданных, остались в живых, и они не отказались от новой веры.
Но что было делать с теми немногими людьми и Талтосами, которые все так же не соглашались с нами и остались в живых просто потому, что бойня прекратилась сама собой? Бунтовщики во главе с Жанет теперь собрались рядом с полем боя, раненые, хромающие, и проклинали нас, заявляя, что никто не выгонит их из долины, они лучше умрут прямо на этом месте.
«Эшлер, посмотри, что ты натворил! — воскликнула Жанет. — Смотри, вокруг тебя тела твоих братьев и сестер, мужчин и женщин, живших здесь еще до священных кругов! Ты виноват в их смерти!»
Едва она бросила мне это чудовищное обвинение, как ревностные новообращенные люди закричали:
«Как это вы могли тут жить так давно? И если вы не люди, то кто вы такие?»
Наконец один мужчина, самый дерзкий из всех, уже много лет втайне исповедовавший христианство, мечом рассек на мне одежду, и я, растерявшись, как любой Талтос при встрече с насилием, обнаружил, что стою нагишом в окружении людей.
Я понимал причину такого поступка. Они хотели увидеть, каковы наши высокие тела, такие же они, как у людей, или нет. Что ж, пусть смотрят. Я перешагнул через упавшую наземь одежду, прижал ладонь к детородному органу, как издревле было принято при произнесении клятвы, и заверил, что буду служить Христу так же хорошо, как любое человеческое существо.
Но настроение уже изменилось. Другие Талтосы-христиане испугались. Вид резни был для них невыносим. Они заплакали, забыв человеческое Искусство Речи, и заговорили на нашем стремительном языке, чем перепугали людей.
Я повысил голос, требуя тишины и повиновения, потом, как смог, натянул на себя разрезанную одежду и принялся в гневе ходить взад и вперед в кругу людей, применяя все свое искусство речи: «Что бы сказал Христос, увидев, что мы натворили? Разве есть какое-то преступление в том, что мы чужое племя? Разве мы должны были убивать друг друга в споре?»
Я рыдал, возводя руки к небу, и другие плакали вместе со мной.
Но монахов уже переполнял страх, и люди-христиане тоже были полны страха. То, что они смутно подозревали в течение всей своей жизни в долине, теперь почти открылось им. И снова посыпались вопросы: наши дети — где они?
Наконец другой Талтос-мужчина, которого я всегда очень любил, вышел вперед и заявил, что с этого момента и навсегда он, во имя Христа и Девы, будет соблюдать воздержание. Другие Талтосы принесли такую же клятву — и мужчины, и женщины.
«Чем бы мы ни были, — заявили наши женщины, — теперь не имеет значения, потому что мы станем невестами Христовыми и откроем здесь собственный монастырь, как на Айоне».
Толпа зашумела, раздались крики радости и поддержки, и те человеческие существа, которые всегда нас любили, которые любили меня как своего короля, быстро собрались вокруг нас.
Но опасность уже нависла над нами. Я понимал, что в любое мгновение кровавые мечи могут снова взлететь в воздух.
«Быстрее, все вы, поклянитесь в верности Христу!» — потребовал я, сознавая, что для всех Талтосов в этот момент обет безбрачия был единственным шансом выжить.
Жанет во всеуслышание потребовала, чтобы я отказался от этого неестественного и дурного плана. А потом выплеснула сплошной поток слов, иногда говоря слишком быстро, а иногда слишком медленно, и выложила всю нашу историю, рассказала о том, как рождаются наши дети, о наших чувственных ритуалах и о нашей долгой жизни — обо всем, чем я готов был сейчас пожертвовать.
И это стало фатальной ошибкой.
Новообращенные человеческие существа набросились на нее и связали по рукам и ногам, а тех, кто пытался защитить Жанет, просто убили. Кое-кто из новообращенных Талтосов попытался сбежать, но их тоже убили. Яростная схватка вспыхнула вновь, загорелись дома и хижины, а люди в ужасе побежали во все стороны, моля Бога защитить их.
«Убейте всех чудовищ!» — слышалось со всех сторон.
Кто-то из монахов заявил, что это и есть конец света. Несколько Талтосов согласились с ним и упали на колени. Люди, увидев Талтосов в позе смирения, тут же убили их, хотя и не были с ними знакомы, — убили просто из страха или неприязни и сохранили жизнь лишь нескольким, которых любили все.
В живых остались только я и еще горстка моих соплеменников — те, кто больше всех делал для жителей долины и обладал притягательной индивидуальностью. Мы отбили нападение тех немногих, у кого хватило энергии напасть на нас, и укротили других яростным видом или громогласными проклятиями.
Наконец, когда ярость достигла наивысшего накала, мужчины пали под тяжестью собственного оружия, а вокруг рыдали над убитыми, нас осталось всего пятеро — пятеро Талтосов, посвятивших себя Христу. Все остальные, кроме Жанет, были уничтожены.
Монахи призывали к порядку: «Поговори со своим народом, Эшлер! Поговори! Или все будет потеряно и не будет никакого Доннелейта. Ты это понимаешь!»
«Да, говори, — сказал один из Талтосов, — только не надо никого пугать. Будь умнее, Эшлер».
Я так рыдал, что задача казалась мне невыполнимой. Везде, куда бы ни глянул, я видел мертвых, сотни тех, кто родился в круге на равнине. Теперь они ушли в вечность и, может быть, лишенные Христова милосердия, попадут в адское пламя.
Я упал на колени и плакал, пока не иссякли слезы… А когда наконец остановился, в долине было тихо.
«Ты наш король, — сказали человеческие существа. — Скажи нам, что ты не дьявол, Эшлер, и мы тебе поверим».
Другие Талтосы, стоявшие рядом со мной, были отчаянно напуганы. В этот миг от меня зависела их судьба. Но это все же были самые известные личности, наиболее почитаемые людьми. Да, у нас был шанс, верно, если бы я не впал в отчаяние и не обрушил на всех нас гнев судьбы.
Но что осталось от моего народа? Что? И что я принес в свою долину?
Монахи подошли ближе.
«Эшлер, Господь испытывает тех, кого любит, кого хочет сделать святыми», — сказали они, и глаза их наполняла печаль. Не беспокоясь о том, что могут думать другие о нашей уродливости, нашей греховности, они взялись за руки и решительно встали против всех, рискуя собственной жизнью.
И тут Жанет, которую крепко держали люди, заговорила: «Эшлер, ты предал собственный народ. Ты принес нам смерть во имя чужого бога. Ты уничтожил клан Доннелейта, живший здесь с незапамятных времен».
«Замолчи, ведьма!» — крикнул кто-то.
«Сожжем ее!» — потребовал другой.
Его поддержали — один, второй…
Она продолжала говорить, а по толпе уже пробежал шум, и люди начали готовить в каменном круге место для сожжения!
Я видел все это краем глаза. Жанет тоже. И все же она не теряла присутствия духа.
«Я проклинаю тебя, Эшлер! Я проклинаю тебя на глазах нашего Доброго бога!»
Я не в силах был что-то сказать, хотя и знал, что должен. Я должен был говорить, чтобы спасти себя самого, монахов, своих последователей. Я должен был говорить, если хотел не позволить Жанет умереть.
К вбитому в землю столбу уже тащили дрова. Люди, которые всегда боялись Жанет и других женщин-Талтосов, несли факелы.
«Говори, — прошептал стоявший рядом со мной Ниниан. — Христа ради, Эшлер!»
Я закрыл глаза, помолился, перекрестился, а потом мягко, но достаточно громко, чтобы меня услышали, обратился ко всем:
«Я вижу перед собой некую чашу. Я вижу чашу с кровью Христовой, которую Иосиф Аримафейский привез в Англию. Я вижу, как кровь Христа вылилась в источник, вижу, как вода покраснела, и знаю, что это значит. Кровь Христа — наше причастие и наша пища. Она навсегда заменит проклятое молоко, которое мы искали у наших женщин в своей похоти; она будет нашим хлебом насущным и нашей участью. А ту ужасную резню, что случилась сегодня, пусть Христос примет как наше первое великое самопожертвование. Потому что нам отвратительно это убийство. Оно нам отвратительно, и так будет всегда. Отныне мы будем убивать только врагов Христовых, чтобы царствие Его пришло на землю, чтобы Он правил вечно».
Это было искусство речи в его высшей форме. Я говорил с убеждением и слезами, и мои слова заставили всех, людей и Талтосов, прославлять Христа и восхвалять Его, бросить мечи на землю и сорвать с себя дорогие наряды, браслеты и кольца и заявить, что они родились заново.
Но в то самое мгновение, когда все эти слова сорвались с моих губ, я понял, что это ложь. Эта религия была обольщающей, и тело и кровь Христовы могли убивать так же надежно, как и яд.
Но мы были спасены, те, в ком видели чудовищ. Толпа больше не жаждала нашей смерти. Мы были спасены — все, кроме Жанет.
Они поволокли ее к столбу. Я протестовал, плакал и умолял, но священники заявили, что Жанет должна умереть — умереть в пример всем тем, кто откажется принять Христа.
Костер запалили.
Я бросился на землю. Я не мог это вынести, вскочил и побежал к медленно разгоравшемуся костру, но меня тут же оттолкнули, оттащили назад.
«Эшлер, ты нужен своему народу!»
«Эшлер, пусть это будет примером!»
Жанет не сводила с меня глаз. Пламя уже лизало ее розовое платье, ее длинные светлые волосы. Она моргнула, чтобы лучше видеть сквозь поднимавшийся дым, и закричала, обращаясь ко мне:
«Будь проклят, Эшлер, проклят навеки! Пусть смерть вечно избегает тебя! Блуждай вечно — без любви, без детей, и пусть твой народ пропадет, и наше чудесное рождение станет для тебя просто мечтой в твоем одиночестве! Я проклинаю тебя, Эшлер! И пусть мир рухнет вокруг тебя раньше, чем кончатся твои страдания!»
Пламя взвилось вверх, закрыв ее нежное лицо, и громко заревело. А потом снова раздался голос Жанет, громкий, полный боли и мужества:
«Проклинаю Доннелейт, проклинаю навеки всех, кто здесь живет! Проклинаю клан Доннелейта! Проклинаю народ Эшлера!»
Что-то дергалось в глубине костра. Не знаю, была ли это Жанет в последнем всплеске агонии или просто игра света и теней.
Я упал на колени. Я не мог справиться со слезами и не мог отвести взгляд. Я как будто должен был проникнуть как можно дальше в ее боль и молил об этом Христа: «Она не понимает, что говорит, возьми ее на Небеса! За ее доброту к другим, за ее доброту к людям возьми ее на Небеса!»
Пламя взлетело к небу и тут же начало угасать, открыв взглядам столб, тлеющую гору древесины и обгоревшие плоть и кости, недавно бывшие грациозным созданием старше и мудрее меня.
В долине было тихо. От моего народа остались всего пятеро мужчин, давших обет безбрачия.
Жизни, продолжавшиеся многие века, были уничтожены. Отрубленные руки и ноги, головы, изуродованные тела валялись вокруг.
Люди-христиане плакали. Мы плакали.
«Проклятие Доннелейту — так она сказала. Проклятие. Но, Жанет, моя милая Жанет, — думал я, — что еще может с нами случиться?»
Я упал на землю.
В то мгновение я больше не хотел жить. Я не хотел страданий и смертей и даже самых лучших стремлений, если они превращали все в руины.
Подошли монахи и подняли меня на ноги. Мои последователи воззвали ко мне. Я должен пойти, сказали они, и увидеть чудо, случившееся, перед тем как были разрушены и сожжены башня, некогда служившая домом Жанет, и те, что стояли рядом с ней.
Они потащили меня туда, ошеломленного, лишившегося дара речи, и наконец я начал понимать, что старый источник, давно уже пересохший, внезапно вернулся к жизни: из земли снова била чистая вода, пробивая себе дорогу по древнему сухому руслу между пригорками и корнями деревьев и теряясь в зарослях диких цветов.
Чудо!
Чудо… Я задумался. Следовало ли мне говорить о том, что этот источник иссякал и возрождался много раз за столетие? Что эти цветы цвели и вчера, и за день до этого, потому что земля здесь была достаточно влажной, так как источник уже пробивался на поверхность и вот теперь прорвался?
Или мне следовало сказать: «Воистину чудо!»
И я сказал: «Это знак».
«На колени все! — воскликнул Ниниан. — Искупайтесь в святой воде! Смойте кровь тех, кто не захотел принять милость Божию и теперь обречен на вечные муки!»
Жанет будет вечно гореть в аду, в костре, который никогда не погаснет, и я продолжал слышать ее голос, проклинавший меня…
Я содрогнулся всем телом и едва не потерял сознание, но опустился на колени.
В душе я знал, что новая вера должна захватить меня целиком, поглотить всю мою жизнь — или я пропаду навеки!
У меня не было больше надежд, не было мечтаний; у меня не было слов и не было сил желать чего-нибудь. Это должно было меня спасти, или мне пришлось бы умереть прямо здесь, по собственной воле, чтобы никогда больше не говорить, не двигаться, не пробовать молока…
Я почувствовал, как мне в лицо плеснула холодная вода, как она потекла по моей одежде. Другие Талтосы подошли ближе. Они тоже купались. Монахи запели неземной красоты псалмы, которые я слышал на Айоне. Мой народ, человеческие существа Доннелейта, плакали и печалились, стремясь к некому великому освобождению, и тоже пели на старый лад, повторяя строки после монахов, пока все голоса не слились воедино, славя Господа.
Нас всех крестили во имя Отца, и Сына, и Святого духа.
После этого клан Доннелейта стал христианским. Весь, кроме пятерых Талтосов.
Еще до наступления следующего утра были найдены еще несколько Талтосов, в основном очень молодых женщин, которых прятали в своем доме двое недавно родившихся мужчин, и они видели из дома всю трагедию, включая казнь Жанет. Всего их было шестеро.
Люди-христиане привели их ко мне. Они не желали говорить, не принимали и не отвергали Христа, а просто в ужасе смотрели на меня. Что мы должны были сделать?
«Пусть уходят, если хотят, — сказал я. — Отпустите их из долины».
Никому больше не хотелось крови и смертей. А юность и невинность как будто создали щит вокруг найденных Талтосов. Как только новообращенные отступили назад, эти Талтосы убежали, ничего не имея на себе, кроме одежды, прямиком в лес.
В последовавшие затем дни мы, пятеро мужчин, что остались в живых, завоевали благосклонность людей. В лихорадке новой веры они благодарили нас за то, что мы принесли им веру в Христа и почитали за данный нами обет целомудрия. Монахи день и ночь напролет готовили нас к посвящению в сан. Мы размышляли над священными книгами и непрерывно молились.
Мы начали возводить церковь — огромное строение из камней без известки в романском стиле: с арочными окнами и длинным нефом.
А я лично возглавил процессию к старому кругу, где мы стерли все символы давних времен и вырезали на камнях новые, из Евангелий алтарной книги.
Там была рыба — символ Христа, голубка — символ апостола Иоанна, лев, символизирующий Марка, бык — символ Луки и человек — символ Матфея. С увлеченностью Талтосов мы высекали на плоских камнях библейские сцены в том самом стиле, в каком они были изображены в книге: весьма затейливо, со множеством украшений.
То было нечто вроде краткого перерыва, во время которого к нам вернулось подобие прежней лихорадки, когда-то охватывавшей нас на равнине Солсбери. Но теперь нас осталось всего пятеро — пятеро тех, кто отрекся от собственной природы, чтобы угодить Богу и людям-христианам, пятеро, на которых возложили роль святых в обмен на жизнь.
Но в нас затаился мрачный ужас. Как долго будет продолжаться это затишье? Не свалит ли нас с пьедестала даже малейшая ошибка?
Я постоянно молил Бога помочь мне, простить мне все мои ошибки, позволить мне стать хорошим священником, но знал, что мы пятеро не сможем долго оставаться в Доннелейте.
Я просто не мог выносить все это! Даже во время молитв или пения псалмов вместе с монахами я слышал проклятия Жанет, видел свой народ, залитый кровью. «Боже, дай мне веру», — молил я, но в глубине сердца не верил, что для моего рода есть только один путь: отречение и целомудрие. Как такое могло быть? Неужели Господь хотел, чтобы мы вымерли?
Это не было самопожертвованием — это было некой формой крайнего отречения. Ради Христа мы должны были исчезнуть!
Но любовь к Христу продолжала гореть во мне. Она отчаянно обжигала меня. И еще у меня было очень сильное ощущение того, что мой спаситель проявляется во мне, как и во всех христианах. Ночь за ночью я видел в медитациях чашу с кровью Христовой, священный холм, на котором цвел боярышник Иосифа, кровь в воде источника. Я поклялся совершить паломничество в Гластонбери.
В долину доходили разные слухи извне. Люди за ее пределами слышали о Священной битве в Доннелейте, как со временем стали называть то страшное побоище. Они слышали рассказы о священниках, обладавших странными силами, принявших обет целибата. Монахи писали письма другим монахам, распространяя эту историю.
Легенды о Талтосах ожили снова. Те, кто под обличием пиктов жил в маленьких деревушках, теперь были вынуждены покидать свои дома, когда их соседи-язычники начинали угрожать им и когда к ним приходили христиане, настаивавшие на том, чтобы Талтосы бросили свои дурные дела и стали «святыми отцами».
В лесах иногда находили диких Талтосов. Поговаривали о магическом рождении, которое кто-то видел в том или ином городе. Ведьмы и маги охотились на нас, хвастая, что могут заставить нас выдать себя и лишить нас силы.
Другие Талтосы, богато одетые и вооруженные до зубов, но теперь потерявшие возможность скрывать свою природу, группами приходили в долину и проклинали меня за то, что я сделал.
Их нарядные женщины, охраняемые со всех сторон, говорили о проклятии Жанет, ибо что-то о нем слышали — без сомнения, от тех Талтосов, что сбежали из Доннелейта. Все требовали, чтобы я слово в слово повторил проклятие и выслушал их суждение.
Я отказывался. Я ничего не говорил.
Потом, к моему ужасу, эти Талтосы сами стали повторять все слова проклятия, потому что, конечно же, уже знали их:
«Будь проклят, Эшлер, проклят навеки! Пусть смерть вечно избегает тебя! Блуждай вечно — без любви, без детей, и пусть твой народ пропадет и наше чудесное рождение станет для тебя просто мечтой в твоем одиночестве! Я проклинаю тебя, Эшлер! И пусть мир рухнет вокруг тебя раньше, чем кончатся твои страдания!»
Они декламировали проклятие, словно это были стихи, и все плевали мне под ноги, закончив декламацию.
«Эшлер, как мог ты забыть утраченную землю? — спрашивали меня женщины. — Как мог ты забыть круг на равнине Солсбери?»
Самые храбрые бродили среди руин старых круглых жилищ. Люди-христиане, жившие в Доннелейте, смотрели на них холодно и со страхом и с облегчением вздыхали, когда те наконец убирались из долины.
Шли месяцы, и в долину пришли другие Талтосы, принявшие Христа и желавшие стать священниками. Их мы приветствовали.
Но во всей Северной Британии спокойствие для моего народа закончилось.
Народ пиктов быстро исчезал. Те, кто знал огамическое письмо, посылали мне ужасные письменные проклятия или же вырезали на камнях и стенах заветы новой веры.
Обнаруженный Талтос мог спастись, лишь став священником или монахом, и такое преображение не только смягчало людей, но и весьма развлекало их. Во всех деревнях хотели иметь священника-Талтоса. Христиане и не только просили принявшего обет целомудрия Талтоса прибыть к ним и провести особую службу. Но Талтос, отказавшийся принять участие в этой игре, не пожелавший оставить языческий путь, не заявивший о том, что ищет защиты Господа, становился законной дичью для любого.
Тем временем во время большого ритуала мы пятеро и еще четыре Талтоса, пришедшие позже, возложили на себя духовный сан. Две женщины нашего рода, появившиеся в долине, стали монахинями в общине и посвятили себя заботе о слабых и больных. Я стал отцом настоятелем монахов Доннелейта, обрел большую власть в долине и даже за ее пределами.
Наша известность росла.
То было время, когда нам иногда приходилось запираться в нашем монастыре, чтобы спрятаться от паломников, пришедших посмотреть на «живых Талтосов» и прикоснуться к нам. Ходили слухи, что мы можем якобы исцелять и творить чудеса.
День за днем меня тащили к священному источнику, чтобы благословить паломников, явившихся испить святой воды.
Круглый дом Жанет сровняли с землей. Все камни этого строения и металл, что нашли там и сочли пригодным для переплавки, — от тарелок до колец и браслетов, — были использованы для строительства новой церкви. А у святого источника воздвигли крест с надписью на латыни, повествовавшей о сожжении Жанет и последовавшем за ним чуде.
Я просто не в силах был смотреть на все это. Разве это милосердие? Разве это любовь? Но было уже более чем понятно, что для врагов Христа правосудие может быть настолько тяжким, насколько то решит Бог.
Но был ли это действительно замысел Божий?
Неужели мой народ обречен на уничтожение, а его остатки превращены в жертвенных животных? Я умолял монахов с Айоны развеять все страхи.
«Мы вовсе не магическое священство! — взывал я. — Ведь эти люди уже готовы объявить, что мы обладаем волшебной силой!»
К моему крайнему ужасу, монахи ответили, что такова воля Божия.
«Разве ты не видишь, Эшлер, — сказал мне Ниниан, — именно ради вот этого особого служения Господь сохранил твой народ?»
Все, что я рисовал в своем воображении, оказалось пустым. Талтосы не были спасены, они не нашли способа жить на земле в мире с человеческим родом.
Церковь начала приобретать славу, христианская коммуна невероятно разрослась. А я боялся капризов тех, кто боготворил нас.
Наконец я стал ежедневно запираться на час или два, и в это время никто не мог ко мне обратиться. В уединении своей кельи я начал трудиться над большой иллюстрированной книгой, используя навыки, переданные мне учителем с Айоны.
Она должна была быть написана в стиле четырех Евангелий, с золотыми буквами на каждой странице, с миниатюрами. Но это была история моего народа.
Моя книга.
Это была та самая книга, которую Стюарт Гордон нашел в подвалах Таламаски.
Я писал каждое слово для отца Колумбы, вкладывая весь свой поэтический дар в стихи, песни и молитвы, когда описывал утраченную землю, наши блуждания по южной равнине, строительство великого Стоунхенджа. Я на латыни рассказывал все, что знал о нашей борьбе в мире людей и о том, как мы страдали и учились выживать и как наконец мое племя и клан превратились в пятерых священников в море человеческих существ, почитаемых за силы, которыми мы не обладали, в беглецов без имени, народа или собственного бога, пытавшихся вымолить спасение у бога людей, которые нас боялись.
«Прочти эти мои слова, отец, — писал я. — Ты, который не захотел прислушаться, когда я пытался все рассказать. Взгляни теперь на записанное языком Иеремии, Августина, папы Григория. И знай, что я говорю правду и действительно жажду войти в Церковь Господню, к которой принадлежу. А как иначе могу я попасть в Царствие Небесное?»
Наконец моя работа была завершена.
Я откинулся назад, глядя на переплет, который сам украсил драгоценными камнями, на корешок, изготовленный мною из шелка, и на буквы, написанные моей рукой.
Я сразу же послал за отцом Нинианом, положил перед ним книгу и сидел очень тихо, пока Ниниан изучал мой труд.
Я был горд тем, что сделал, уверен в тот момент, что теперь наша история обретет свое место в обширной библиотеке церковных доктрин и общей истории!
«Что бы потом ни случилось, — думал я, — я открыл правду. Рассказал обо всем, что было и за что предпочла умереть Жанет».
Ничто не могло подготовить меня к тому, что я увидел на лице Ниниана, когда он закрыл книгу.
Он долго молчал, а потом начал хохотать: «Эшлер, ты что, сошел с ума? Ты действительно думаешь, что я отвезу это отцу Колумбе?»
Я был ошеломлен. И сдавленным голосом произнес: «Я вложил в это все свои силы».
«Эшлер, — усмехнулся Ниниан, — это самая красивая книга, какую только я держал в руках. Иллюстрации безупречны, текст написан на идеальной латыни, насыщен трогательными образами. Невозможно представить, чтобы какой-то человек мог создать такое меньше чем за три-четыре года в тишине библиотек на Айоне. А представить, что ты сделал это здесь, всего за год… Да это настоящее чудо!»
«Но?..»
«Но содержание, Эшлер! Это же богохульство! На священной латыни и в стиле алтарной книги ты написал безумные языческие стихи и сказки, полные похоти и уродства! Эшлер, такая форма приемлема для священных Евангелий и Псалтырей! Что могло подтолкнуть тебя к написанию столь бесстыдных и магических историй именно в таком стиле?»
«Это для того, чтобы отец Колумба мог увидеть все эти слова и понять, что это чистая правда!» — заявил я.
Но я уже понял, к чему он клонит. Мои оправдания ничего не значили.
Видя, что я раздавлен, Ниниан откинулся на спинку стула и, сложив руки на груди, посмотрел на меня.
«С того самого дня, как я вошел в твой дом, — заговорил он, — я видел твою простоту и порядочность. Только ты мог совершить такую глупую ошибку. Оставь это! Забудь всю свою историю раз и навсегда! Примени свой необычайный талант там, где он принесет истинную пользу!»
Целый день и целую ночь я думал об этом.
Тщательно завернув книгу, я снова принес ее Ниниану.
«Здесь, в Доннелейте, я твой настоятель, — сказал я, — назначенный по всем правилам. Что ж, это будет последним приказом, который я тебе отдам. Отвези эту книгу отцу Колумбе. И скажи, что я решил уйти в паломничество. Я не знаю, как долго буду бродить и где. Как ты можешь понять из этой книги, моя жизнь длится уже много человеческих сроков. Возможно, я никогда вновь не увижу ни его, ни тебя, но я должен идти и повидать мир. Вернусь ли я когда-нибудь в это место или к нашему Богу, знает только Он сам».
Ниниан пытался возражать. Но я был непреклонен. Он знал, что ему все равно придется скоро отправиться домой, на Айону, и постарался предостеречь меня, говоря, что я не получил разрешения Колумбы на отъезд и должен подождать. В конце концов он понял, что мне нет до этого дела.
Наконец он ушел под охраной пятерых человеческих существ, взяв с собой книгу.
Я больше не видел эту книгу до того самого момента, когда Стюарт Гордон выложил ее на стол в своей башне в Сомерсете.
Добралась ли она до Айоны, не знаю. Подозреваю, что добралась и могла оставаться на Айоне многие годы, пока те, кто знал, что она собой представляет, кем написана и почему там оказалась, не ушли из жизни.
Я также не знаю, прочитал ли ее отец Колумба.
В тот самый вечер, когда Ниниан отправился на остров, я решил навсегда покинуть Доннелейт. Я созвал священников-Талтосов в церковь и велел им запереть двери. Человеческие существа могли думать что угодно. Мой поступок действительно их обеспокоил и вызвал подозрения.
Я сообщил священникам, что ухожу.
Я сказал им, что мне страшно.
«Не знаю, правилен ли мой поступок. Верю, что правилен, но не знаю, — сказал я. — Я боюсь людей, что окружают нас. Боюсь, что они могут в любой момент восстать против нас. Случись ли сильный шторм или разразись эпидемия, напади ли ужасная болезнь на детей самых влиятельных семейств — любое из такого рода несчастий может спровоцировать выступление против нас. Это не наш народ. И я был дураком, когда верил, что мы вообще можем жить с ними в мире. Каждый из вас волен делать что хочет, но мой вам совет — совет Эшлера, вашего вождя с тех самых пор, как мы покинули утраченную землю: бегите отсюда. Ищите свободы в каком-нибудь далеком монастыре, где о вас ничего не знают, и просите разрешения выполнять там в тишине ваши обеты. А я ухожу из этой долины. Отправляюсь в паломничество. Сначала в Гластонбери, к тому источнику, где Иосиф Аримафейский вылил в воду Христову кровь. Я буду там молиться о наставлении. Потом отправлюсь в Рим, а потом пока не уверен, но, может быть, в Константинополь — взглянуть на святые иконы, на которых, как говорят, чудесным образом запечатлелось лицо самого Христа. И наконец, в Иерусалим, чтобы увидеть ту гору, на которой Христос умер за нас. И я отказываюсь от клятвы подчиняться отцу Колумбе. — Последовали шумные возражения, даже слезы, но Талтосам всегда было свойственно принимать твердые решения, и я стоял на своем: — Если я ошибаюсь, пусть Христос вернет меня в свое стадо. Может быть, он меня простит. Или… пусть я попаду в ад. Я ухожу».
И я отправился готовиться к своему путешествию…

Еще до того, как обратиться к Талтосам с прощальным словом, я забрал из своей башни все личные вещи, включая книги, записи, послания отца Колумбы — в общем, все то, что имело для меня какое-то значение, и спрятал все это в двух подземных укрытиях, которые построил много веков назад. Потом взял оставшуюся у меня нарядную одежду, что не была отдана церкви, надел зеленую шерстяную тунику, длинную и плотную, отделанную черным мехом, подпоясался единственным оставшимся у меня отличным кожаным ремнем с золотой пряжкой, пристегнул к нему украшенные камнями ножны с палашом, на голову надел старый меховой капюшон и бронзовый шлем почтенного возраста. И так, нарядившись как знатный человек, пусть и обедневший, я сложил свои пожитки в небольшой заплечный мешок и покинул долину.
На мне не было ничего слишком нарядного и тяжелого, как королевское одеяние, и ничего слишком простого, вроде монашеской рясы. Это была обычная удобная одежда для путешествия.
Я ехал около часа через лес, по старой тропе, известной лишь тем, кто охотился в этих местах, поднимался все выше и выше по густо заросшим склонам к тайному перевалу, что выводил к большой дороге.
Была уже вторая половина дня, но я знал, что доберусь до дороги еще до заката. К тому же в это время светила полная луна, так что я предполагал продвигаться вперед до тех пор, пока меня не остановит усталость.
В густом лесу было темно, так темно, что, думаю, люди нашего времени просто представить себе не могут. Ведь все происходило еще до того, как огромные леса Британии были уничтожены. В те далекие времена древние деревья стояли сплошной стеной.
Мы верили, что те деревья были единственными живыми существами во всем мире, которые были старше нас, и что не было больше никого, кто мог бы жить так долго, как деревья или Талтосы. Мы любили лес и никогда его не боялись.
Вскоре до меня донеслись голоса маленьких людей: они шипели, шептали и смеялись.
Сэмюэль в то время еще не родился, так что его там не было, но Эйкен Драмм и другие, что живы и сегодня, были среди тех, кто кричал: «Эшлер, христианский дурак, ты предал свой народ!» или «Эшлер, иди к нам, сотворим новую расу гигантов и будем править миром!», ну и прочее в том же роде. Эйкена Драмма я всегда ненавидел. Он тогда был очень молод, лицо еще не исказилось так, что невозможно стало видеть глаза. И когда он бросился ко мне сквозь подлесок, грозя кулаком, его лицо пылало злобой:
«Эшлер, ты все уничтожил, а теперь сбежал из долины! Да будет вечно на тебе проклятие Жанет!»
Наконец они отстали и ушли. Я уже приближался к одной пещере в склоне горы, пещере, о которой я совершенно забыл.
Даже не думая об этом, я выбрал ту тропу, по которой древние племена подходили к ней. В то время, когда Талтосы жили на равнине Солсбери, эти племена наполнили ту пещеру черепами, а потом люди почитали ее как место темной веры.
В последние века крестьяне клялись, что вход внутрь этой пещеры открывался лишь тем, кто умел слышать голоса ада или пение ангелов.
В окрестном лесу видели призраков, а иногда ведьмы приходили туда, вызывая наш гнев. Но хотя были времена, когда мы целыми отрядами мчались вверх по склонам, чтобы прогнать их, в последнюю пару столетий они нас не слишком беспокоили.
За всю свою жизнь я бывал там всего дважды, но совсем не боялся той пещеры. Увидев, что Маленький народ напуган, я лишь порадовался тому, что избавился от них.
Тем не менее, когда моя лошадь шагала по древней тропе, приближаясь к пещере, я увидел мерцающие огни, игравшие в густой тьме. Я обнаружил, что в стороне от той пещеры в склоне горы вырыто примитивное жилище и вход в него прикрыт камнями, оставлявшими лишь маленькую дверь и окно, а еще отверстие повыше, сквозь которое выходил дым.
В щели между камнями просачивался свет.
А дальше, намного выше, проходила тропа к той самой пещере, разверстую пасть которой теперь полностью скрывали сосны, дубы и тисы.
Как только я увидел это маленькое жилище, мне захотелось обойти его подальше. Кто бы ни поселился здесь, по соседству с этой пещерой, он должен быть опасен.
Но сама большая пещера меня интересовала. Веря в Христа, хотя и отказавшись повиноваться настоятелю, я не боялся языческих богов. Но я покидал свой дом и мог никогда не вернуться обратно. И я подумал, не стоит ли мне заглянуть в пещеру, может быть, даже отдохнуть там немного, спрятавшись от Маленького народа.

Глава 29

— А теперь послушайте меня, вы обе, — заявила Морриган, не сводя глаз с дороги. — Отныне я намерена взять на себя руководство. Я об этом думала с того момента, как родилась, и точно знаю, что нам необходимо делать. Бабушка там спит?
— Спит как убитая, — подтвердила Мэри-Джейн с откидного сиденья.
Она развернулась боком, чтобы видеть Морриган, сидевшую за рулем.
— О чем это ты? — спросила Мона. — Что за руководство?
— Просто руководство, — ответила Морриган, обеими руками легко сжимая руль. Она считала, что ведет машину отлично, потому что они уже некоторое время ехали со скоростью девяносто миль в час и ни один полицейский явно не собирался их останавливать. — Я все слушаю, как вы спорите и спорите и постоянно цепляетесь за то, что совершенно не имеет отношения к делу, вроде каких-то моральных правил.
Ярко-рыжие волосы Морриган спутались и падали ей на плечи и руки. А жутковатого сходства их лиц было достаточно, чтобы полностью вывести Мону из равновесия, если бы она позволила себе слишком долго смотреть на Морриган. Что касалось ее голоса, тут опасность была налицо: говоря по телефону, Морриган легко могла прикинуться Моной. Она уже проделала это без труда, разговаривая с дядей Райеном, который наконец позвонил в Фонтевро. Веселенький получился разговор! Райен весьма тактично расспрашивал «Мону», не принимает ли она амфетамины, и мягко напоминал ей, что любое проглоченное лекарство может повредить ребенку. Но суть была в том, что дядя Райен так и не понял, что быстро говорившая и любопытная особа на другом конце линии вовсе не была Моной.
Все они оделись в «пасхальные», как сказала Мэри-Джейн, наряды, включая Морриган, которую им пришлось одевать в модных магазинах Наполеонвилля. Белое хлопковое платье с рукавами Моне и даже Мэри-Джейн доходило бы до лодыжек. Морриган оно было до колен. В талии платье сидело слишком туго, а простой треугольный вырез так натянулся на ее пышной груди, что оказался под самой шеей. Но так уж всегда бывает: наденьте на яркую, красивую девушку самое простое платье, и оно притянет к себе взгляды быстрее, чем золотое шитье или соболя. Туфли проблемы не составили, поскольку понадобился десятый размер. На размер больше — и им бы пришлось надевать на Морриган мужские ботинки со шнурками. Но ей достались туфли на шпильке, и она танцевала в них вокруг машины минут пятнадцать. В конце концов Мона и Мэри-Джейн решительно схватили ее, велели заткнуться и сесть в авто. А потом она заявила, что сама поведет машину. Это было уже не в первый раз.
Бабушка, в лучшем трикотажном брючном костюме из «Уолмарта», мирно спала под нежно-голубым электрическим одеялом. Небо было синим, облака изумительно-белыми. Мону, слава богу, больше не тошнило, она просто ощущала слабость. Тоскливую слабость.
Им оставалось полчаса пути до Нового Орлеана.
— Какие, например, моральные правила? — спросила Мэри-Джейн. — Это же вопрос безопасности, ты знаешь, и что ты имеешь в виду под «руководством»?
— Я говорю о том, что неизбежно, — ответила Морриган. — Но позвольте мне изложить все поэтапно.
Мона засмеялась.
— Ох, понятно, — пожала плечами Морриган. — Мама достаточно умна, чтобы понять, чтобы увидеть будущее, как и положено ведьме, наверное. Но ты, Мэри-Джейн, настаиваешь на роли чего-то среднего между недовольной тетушкой и адвокатом дьявола.
— Ты уверена, что понимаешь значение всех этих слов?
— Дорогая моя, я проглотила содержимое двух словарей. Я знала все слова, которые знает моя мама, еще до того, как появилась на свет, и очень многое из того, что знает мой отец. Как еще я бы могла узнать, что такое гаечный ключ и что в багажнике этой машины лежит целый набор таких ключей? Ладно, а теперь вернемся к текущему моменту. Куда именно мы едем, в который из домов? И прочая ерунда.
И тут же Морриган сама ответила на собственные вопросы.
— Ну, думаю, что не так уж важно, в чей дом мы отправимся. Но Амелия-стрит не очень подходит, просто потому, что там полно постороннего народа, как вы уже трижды говорили, и хотя это может быть в некотором смысле мамин дом, на самом деле он принадлежит Старухе Эвелин. Фонтевро слишком далеко. Мы не вернемся туда, что бы ни случилось! А какая-нибудь квартира — это тайное убежище, которого мне в состоянии неопределенности не вынести. Я не стану выбирать какое-нибудь маленькое безликое обиталище под глупыми предлогами. Я не могу жить в коробках. Первая улица принадлежит Майклу и Роуан — это так, но Майкл мой отец! Первая улица — это то, что нам нужно. Мне необходим компьютер Моны, ее записи, бумаги Лэшера, все копии файлов Таламаски, которые сделал мой отец, все, что в настоящий момент находится в том доме и к чему у Моны есть разрешенный доступ. Ну, не записи Лэшера, но это чисто технический вопрос. Я могу заявить свое право на то, чтобы взять эти записи. И если я найду дневник Майкла, прочитаю его без угрызений совести. А теперь хватит пищать, вы обе!
— Да, только болтай помедленнее! — закричала Мэри-Джейн. — И вообще у меня возникло пренеприятное чувство от того, как ты произнесла слова насчет «руководства».
— И дай нам немножко подумать обо всем этом, — добавила Мона.
— Вы уже достаточно много говорили в моем присутствии о том, что игра называется «выживание», — возразила Морриган. — Мне необходимы все эти знания — дневники, файлы, записи — именно для выживания. А на Первой улице сейчас никого нет, мы это знаем, и мы можем спокойно подготовиться к возвращению домой Майкла и Роуан. Так что я здесь и сейчас принимаю именно такое решение: мы едем туда, по крайней мере до приезда Майкла и Роуан, и там разъясним им ситуацию. Если после этого мой отец решит изгнать меня из своего дома, мы поищем подходящее жилье или примем план мамы и будем искать деньги для полного восстановления Фонтевро. Ну как вам все это?
— В том доме полно оружия, — сказала Мэри-Джейн, — тебе уже говорили об этом. Наверху, на первом этаже. И там все испугаются тебя. Это же их дом. Они тут же начнут орать! Ты разве не понимаешь? Они же думают, что Талтосы — зловредные существа, пытающиеся захватить весь мир!
— Я Мэйфейр, — заявила Морриган. — Я дочь моего отца и моей матери. И к чертям оружие! Они не станут направлять его на меня. Это полная ерунда, и вы забываете о том, что они совсем не ожидают меня там увидеть, так что будут совершенно не готовы, когда вы их обыщете, если, конечно, они вообще держат при себе оружие. Более того, там ведь будете вы обе, чтобы защитить меня, высказаться за меня и предупредить всех, чтобы не пытались причинить мне вред. Пожалуйста, запомните хотя бы на пять минут, что у меня и у самой есть язык, я сама могу за себя постоять, и в этой ситуации нет ничего такого, что уже случалось бы прежде, и наилучшее для нас — устроиться именно там, где я могу изучить все то, что мне следует изучить, включая прославленный патефон и задний двор… Эй, хватит визжать, вы обе!
— Только не вздумай выкапывать те тела! — закричала Мона.
— Верно, оставь их в покое под тем деревом! — воскликнула Мэри-Джейн.
— Именно так я и сделаю. Должна. Я вам говорила. Никаких выкапываний тел. Дурная мысль. Морриган сожалеет. Морриган не хочет это делать. Морриган дает слово Моне и Мэри-Джейн. Нет времени на тела! Кроме того, какое мне до них дело? — Морриган встряхнула головой, отчего рыжие волосы взлетели и еще сильнее запутались. — Я дитя Майкла Карри и Моны Мэйфейр. И только это имеет значение, разве не так?
— Мы боимся, только и всего! — пояснила Мэри-Джейн. — А теперь, если мы прямо сейчас повернем направо и отправимся обратно в Фонтевро…
— Нет. Нет, пока не раздобудем подходящие насосы, строительные леса, домкраты и балки, чтобы выровнять тот дом. Я, конечно, буду всю жизнь питать к нему сентиментальную привязанность, но прямо сейчас не могу оставаться там! Неужели вы не понимаете, что я умираю от желания увидеть мир? А мир — это не универмаги и Наполеонвилль, не последние номера «Таймс», «Ньюсуик» или «Ньюйоркера». Я просто не в силах ждать дольше! Кроме того, насколько вы знаете, они сейчас дома, Роуан и Майкл, и я готова к немедленному столкновению с ними. Можно не сомневаться, они дадут мне познакомиться со всеми записями, даже если втайне будут склонны к уничтожению.
— Их нет дома, — возразила Мона. — Роуан сказала еще два дня.
— Ну и хорошо, тогда чего вы так боитесь?
— Не знаю! — воскликнула Мона.
— Тогда — Первая улица, и я больше ничего не желаю об этом слышать. Там ведь есть гостевая спальня, так? Я в ней и устроюсь. И хочу, чтобы вся эта болтовня прекратилась. Потом, на досуге, мы можем подыскать какой-нибудь дом в качестве базы. Кроме того, я просто хочу увидеть дом, построенный магами. Неужели вы обе не понимаете, в какой степени мое бытие и моя судьба связаны с этим домом, что этот дом создан для того, чтобы увековечить род с гигантской хромосомной спиралью? Если отбросить большинство мутных сантиментов, то становится совершенно очевидно, что Стелла, Анта и Дейрдре умерли для того, чтобы я могла обрести жизнь, а все пустые мечты злобного духа Лэшера привели к инкарнации, которую он даже не смог предвидеть, но которая теперь стала моей судьбой. Я крепко держусь за жизнь, крепко держусь за свое положение!
— Ладно, — кивнула Мона. — Но ты должна помалкивать и не должна разговаривать с охранниками. И тебе нельзя отвечать на телефонные звонки!
— Да, то, как ты схватилась за телефон, стоило ему зазвонить, — вмешалась Мэри-Джейн, — это настоящее безобразие.
Морриган пожала плечами:
— Вы никак не можете понять, что каждый день приносит мне огромное множество открытий. Я развиваюсь. Я уже не та девушка, какой была два дня назад!
Она внезапно дернулась и тихо застонала.
— В чем дело? Что не так? — спросила Мона.
— Воспоминания… То, как они накатывают… Мама, включи диктофон. Знаешь, это невероятно странно, то, как некоторые из них тут же угасают, а другие — нет, и это как будто воспоминания многих и многих людей. Таких, как я. Я вижу Эшлера глазами многих… Та долина — это долина из файлов Таламаски, я знаю. Доннелейт. Я даже слышу, как Эшлер это произносит.
— Говори громче, — попросила Мэри-Джейн, — чтобы я тебя слышала.
— Это снова насчет камней. Мы пока не в долине, а рядом с рекой, и мужчины тащат камни на платформе. Под ней бревна вместо колес… Говорю вам, нет ничего случайного в этом мире, природа сама по себе беспорядочна, а желание того, чтобы нечто случилось, почти неизменно. Поначалу это может показаться бессмыслицей, но я говорю, что из всего хаоса и боли сопротивления и неповиновения рождается момент, когда эта семья должна стать семьей человеческих существ и Талтосов. Меня охватывает невероятно странное чувство. Я должна отправиться туда, увидеть то место. И долину. Тот круг меньше, но он тоже наш. Эшлер освятил оба круга, а звезды над головой образуют зимний рисунок. Эшлеру нужен темный лес, чтобы укрыть нас, чтобы лес лег между нами и враждебным миром. Я устала. Спать хочу.
— Только не отпускай руль! — воскликнула Мэри-Джейн. — Опиши еще раз того человека, Эшлера. Он всегда одинаков? В обоих кругах и в обоих временах?
— Кажется, я сейчас заплачу. Я все время слышу музыку. Я должна танцевать, когда мы доберемся туда.
— Куда?
— На Первую улицу, куда угодно. В долину. На равнину. Мы должны танцевать в круге. Я вам покажу. Спою те песни. Знаете что? Что-то ужасное случалось с моим народом не один раз! Смерть и страдания стали обычными. Только самые искусные избегали их. Самые мудрые видели человеческих существ такими, каковы они есть. Остальные были слепы.
— А имя есть только у него одного?
— Нет, просто именно его имя знают все до единого. Как магнит, что притягивает чувства каждого. Я не хочу…
— Расслабься, — попросила Мона. — Когда мы доберемся туда, где ты сможешь все это записать, у тебя будут два тихих, спокойных дня, до того как они приедут.
— И кем я стану к тому времени?
— Я знаю, кто ты сейчас, — ответила Мона. — Я знала, кем ты была внутри меня. Ты — это я и Майкл и что-то еще, что-то чудесное, и часть всех магов тоже.
— Говори еще, милая, — попросила Мэри-Джейн. — Расскажи нам, расскажи о нем и обо всех, кто делает маленьких кукол из мела. Я хочу услышать о том, как хоронят кукол у основания камней. Ты помнишь, что говорила?
— Думаю, да. Это были куклы с грудью и пенисами.
— Ну, об этом ты пока не упоминала.
— Это были священные куклы. Но в том должна была быть какая-то цель, некая плата за ту боль. Я… Я хочу, чтобы воспоминания ушли, но не раньше, чем я извлеку из них все ценное. Мэри-Джейн, ты не могла бы вон там взять влажные салфетки и вытереть мне глаза? Я говорю для записи, обратите внимание. Это поток сознания. Мы доставили длинный камень на равнину. Все собираются долго петь и танцевать вокруг него, а уж потом устанавливать его вертикально. Все вырезают своих кукол. Разницы не видно: каждая кукла каким-то образом выглядит так же, как все другие. Я засыпаю. И я проголодалась. Я хочу танцевать. Эшлер призывает всех к вниманию.
— Еще пятнадцать минут, и мы въедем в задние ворота, — сказала Мэри-Джейн. — Так что держи свои усталые гляделки открытыми.
— И ни слова не говори охранникам, — добавила Мона. — Я сама с ними разберусь. Что еще ты помнишь? Они привозят на равнину камень. Как называется равнина? Скажи на их языке.
— Эшлер называет ее просто «плоская земля», или «безопасная земля», или «травянистая земля». А чтобы произнести это правильно, я должна говорить очень-очень быстро, так что для вас это будет похоже на свист. Но все знают те камни. Боже, ты полагаешь, где-то в этом мире есть еще такие, как я? Тебе не кажется, что так должно быть? Еще такие, как я, кроме тех, что похоронены под тем деревом? Я не могу быть единственной!
— Успокойся, милая, — попросила Мэри-Джейн. — У нас уйма времени, чтобы все выяснить.
— Мы твоя семья, — сказала Мона. — Помни об этом. И чем бы еще ты ни была, ты все равно Морриган Мэйфейр, назначенная мной наследницей состояния, и у нас есть свидетельство о рождении, и свидетельство о крещении, и пятнадцать фотографий поляроидом с моими торжественными словами на обороте каждой из них.
— Так или иначе, но всего этого явно недостаточно, — ответила Морриган, теперь уже со слезами, надув губы, как малое дитя. Слезы заставляли ее моргать. — Безнадежно искусственно, а может, и бессмысленно с точки зрения закона.
Машина катила вперед по своей полосе, но, когда они въехали в Метэри, движение стало более плотным.
Может, потребуются видеозаписи, как ты думаешь, мама? Но ведь в итоге ничто не имеет значения, кроме любви. Так зачем нам вообще говорить о законе?
— Потому что закон важен.
— Но, мама, если они не любят…
— Морриган, мы сделаем видеозапись на Первой улице, как только туда доберемся. И тебя будут любить, попомни мои слова. Я этого добьюсь. На этот раз не позволю хоть чему-то пойти не так.
— Что заставляет тебя так думать, если учесть все твои опасения, страхи и желание скрыться от чужих глаз?
— Я люблю тебя, поэтому так и думаю.
Слезы хлынули из глаз Морриган настоящим дождем. Мона с трудом могла это выдержать.
— Им не понадобится оружие, если они меня не полюбят, — сказала Морриган.
Какая невыносимая боль, дитя мое…
— К черту, — заявила Мона, пытаясь говорить спокойно и уверенно, как совершенно взрослая женщина. — Нашей любви достаточно, и ты это знаешь! Если тебе придется их забыть, так и сделай. Нас вполне достаточно. Не скажешь же ты, что это не так, что нас тебе мало!
Мона пристально смотрела на грациозную лань, что вела машину, обгоняя всех без разбора, и при этом плакала. «Это моя дочь, — думала Мона. — Я всегда обладала чудовищными амбициями, чудовищным интеллектом, чудовищной храбростью, а теперь у меня чудовищная дочь. Но какова она по природе, если не говорить о прекрасной внешности, импульсивности, любвеобильности, энергичности и сверхчувствительности к обидам и пренебрежению, а еще о склонности к безудержным фантазиям и восторгам? Чем она будет заниматься? Что это значит — помнить то, что было в древности? Значит ли это, что она обладает тем, что ушло, и черпает знания из прошлого? Что может из этого выйти? Вообще-то, мне наплевать. Ну, сейчас наплевать, в самом начале, когда она так взволнована…»
Она вдруг представила, как ее девочку сразили и тело ее обмякло, как ее собственные руки пытаются прикрыть Морриган, прижимая голову дочери к груди…
«Даже и не думайте о том, чтобы что-то с ней сделать».
Теперь все было по-другому.
— Хорошо, хорошо, — вмешалась Мэри-Джейн. — Пусти-ка меня за руль. Тут слишком много машин.
— Да ты с ума сошла, Мэри-Джейн! — возмутилась Морриган, передвигаясь немного вперед на сиденье и прибавляя скорость, чтобы проскочить мимо авто, угрожающе приблизившегося к ним слева. Она вскинула голову и смахнула слезы тыльной стороной ладони. — Я веду эту машину домой. И ни за что от этого не откажусь!

Глава 30

Интересно, как там, в этой пещере, гадал я. Мне совсем не хотелось услышать голоса ада, но как насчет пения ангелов?
Я подумал об этом, а потом решил пройти мимо. Мне предстояло долгое путешествие. Отдыхать было слишком рано. Мне хотелось уйти подальше.
Я уже был готов отступить, обойти эту часть склона, когда меня окликнул чей-то голос.
Голос был женский, очень тихий, шел он как будто из ниоткуда:
«Эшлер, я ждала тебя».
Я обернулся, посмотрел в одну сторону, в другую. Темнота действовала на нервы. Я подумал, что это затеял Маленький народ, что одна из их женщин решила соблазнить меня. Я уже собрался идти дальше, но зов прозвучал снова, нежный, как поцелуй:
«Эшлер, король Доннелейта, я жду тебя…»
Я посмотрел на маленькое укрытие с его слабо мигающими огоньками и увидел стоявшую рядом с ним женщину. У нее были рыжие волосы и очень бледная кожа. Она была женщиной рода человеческого и ведьмой, и от нее исходил слабый запах, что могло означать — а могло и не означать — присутствие в ее жилах крови Талтосов.
Мне следовало уйти. Я это знал. Ведьмы всегда причиняли неприятности. Но эта женщина была слишком прекрасной, и в полутьме глаза сыграли со мной шутку: ведьма показалась мне похожей на погибшую Жанет.
Когда женщина направилась ко мне, я увидел, что у нее такие же, как у Жанет, серьезные зеленые глаза, прямой нос и губы, которые казались высеченными из мрамора. У нее были такие же небольшие, очень круглые груди и длинная грациозная шея. Добавить ко всему этому прекрасные рыжие волосы, всегда представлявшие собой особую привлекательность для Талтосов…
«Что тебе нужно от меня?» — спросил я.
«Идем, ляг со мной, — сказала она. — Войди в мой дом. Я приглашаю тебя».
«Ты глупа, — ответил я. — Ты же знаешь, что я такое. Я лягу с тобой — и ты умрешь».
«Нет, — возразила она и засмеялась, как и многие ведьмы до нее. — Только не я. Я рожу от тебя гиганта».
Я покачал головой: «Займись своими делами и порадуйся тому, что меня не так легко соблазнить. Ты прекрасна. Другой Талтос мог бы и не удержаться. Кто тут тебя защищает?»
«Идем, — повторила она. — Войди в мой дом».
Она подошла ближе, и в тех слабых остатках золотого света, что просачивались сквозь ветви, я увидел ее прекрасные белые зубы, грудь под чудесной кружевной блузкой и очень тонкую талию, туго охваченную кожаным ремнем.
«Ну, если я просто полежу рядом с ней, просто коснусь губами ее груди, ничего плохого не случится», — подумал я. Но с другой стороны… Она же ведьма. Как я вообще мог позволить себе хотя бы подумать о таком?
«Эшлер, — сказала она, — мы все знаем твою историю. Мы знаем, что ты король, предавший свой народ. Неужели тебе не хочется спросить духов пещеры, как заслужить прощение?»
«Прощение? Только Христос может простить мне мои грехи, детка, — сказал я. — Я пошел».
«А разве у Христа есть сила на то, чтобы изменить проклятие, наложенное на тебя Жанет?»
«Довольно меня дразнить», — возмутился я.
Я желал ее. И чем сильнее сердился, тем меньше заботился о ее благополучии.
«Идем со мной. Выпей зелье, что я сварила на огне, а потом войди в пещеру, и ты увидишь духов, которые знают все, король Эшлер».
Она подошла к моей лошади и коснулась рукой моей руки, и я почувствовал, как во мне разгорается желание. У нее был пронзительный ведьмовской взгляд; казалось, сама душа Жанет смотрела на меня ее глазами.
Я еще и подумать не успел, как ведьма стащила меня с лошади, и мы уже шагали рядом через густые заросли папоротника и бузины.
Маленькое жилище оказалось весьма пугающим местом! В нем не было окон. Над огнем висел котел. Но постель, застеленная искусно вышитым бельем, была чистой.
«Годится для короля», — сказала ведьма.
Я огляделся по сторонам и увидел темный проем напротив входа в жилище.
«Это мой тайный вход в пещеру», — сказала женщина.
Она внезапно поцеловала мне руку и толкнула на кровать, а потом подошла к котлу и наполнила грубую глиняную чашу варевом из него.
«Выпей это, твое величество, — предложила она. — И духи пещеры увидят и услышат тебя».
Или это я увижу их и услышу их, подумал я, потому что бог знает, что она положила туда, — травы и масла, которые доводят ведьм до безумия, когда они танцуют, подобно Талтосам под луной. Я знал о таких фокусах.
«Выпей, это сладко», — повторила ведьма.
«Да, — согласился я. — Я чувствую запах меда».
И пока я смотрел на чашу и думал, что не стану пить ни капли, я видел ее улыбку. Я улыбнулся в ответ и вдруг понял, что подношу чашу к губам, и неожиданно сделал из нее большой глоток. Я закрыл глаза.
«А что, если… — прошептал я. — Что, если здесь действительно колдовство?»
Мне было немножко смешно, и я уже уплывал куда-то.
«А теперь ложись со мной», — сказала она.
«Ох, ради тебя самой, нет!» — ответил я, но она уже снимала с меня меч, а я позволил ей сделать это.
Отойдя лишь для того, чтобы запереть дверь хижины, я упал на постель и притянул к себе ведьму. Я снял с нее блузку, обнажив груди, и подумал, что мог бы зарыдать от одного их вида. Ах, молоко Талтосов! Как мне его хотелось! Но она не была матерью, эта ведьма, у нее не могло быть молока, ни нашего, ни человеческого. Но грудь, ее нежная грудь… Как мне хотелось прижаться к ней, кусать соски, потягивать их, облизывать…
Ну, от этого же ничего с ней плохого не случится, подумал я, а когда ведьма стала горячей и влажной от желания, положил пальцы на ее тайное пушистое местечко и заставил ее содрогнуться всем телом.
Я принялся ласкать ее языком. Стал целовать ее и прижимался к ней. Кожа у нее была упругой, молодой и пахла свежестью. Мне нравился звук ее тихих вздохов и то, как моя щека ощущала ее белый живот, и то, как выглядели волосы в нижней части ее живота, когда я снял с нее юбку: они были рыжими, как и волосы на голове, пылающие, слегка вьющиеся.
«Прекрасная, прекрасная ведьма», — прошептал я.
«Возьми меня, король Эшлер», — сказала она.
Я впился в ее грудь, заставляя свой мужской орган страдать, думая, что не стану убивать ее… Она просто глупа, но это не стоит смерти. Но она сама завела мой пенис между своих ног, прижала его к волоскам — и вдруг, совершенно внезапно, как это бывает со многими мужчинами, я решил, что раз уж она действительно этого хочет, я должен сделать то, о чем она просит.
И я вошел в нее, с силой, так же, как это сделал бы с женщиной Талтос, и навалился на нее… Она пылала, и всхлипывала, и взывала к духам, чьих имен я не знал.
И сразу все кончилось. Она сонно посмотрела на меня с подушки. На губах играла победная улыбка.
«Выпей. И иди в пещеру».
Она закрыла глаза, засыпая.
Я осушил чашу до дна. А почему бы и нет? Я уже зашел слишком далеко. И что, если в той темноте что-то есть — некая последняя тайна моей земли в Доннелейте? Бог знает, какие испытания, боль и, возможно, разочарования таит будущее…
Я выбрался из постели, снова надел пояс с мечом, тщательно все застегнул, чтобы быть готовым на случай опасности, а потом, взяв примитивный кусок воска с фитилем, который ведьма держала под рукой, я зажег фитиль и через потайную дверь вошел в пещеру.
Я шел все дальше и дальше во тьме, поднимаясь вверх, нащупывая дорогу вдоль земляной стены, и наконец добрался до прохладного открытого места и оттуда где-то вдали увидел слабый свет, сочившийся из вешнего мира. Я был над главным входом в пещеру.
Я пошел дальше. Свет двигался впереди меня. Вдруг я остановился. Я увидел черепа, таращившиеся на меня. Длинные ряды черепов! Некоторые из них были такими старыми, что почти рассыпались в прах.
Я решил, что это место захоронения народа, который оставляет только головы умерших и верит, что через эти головы с ними будут говорить духи, если знать, как к ним обратиться.
Я велел себе не глупить и не пугаться. И в то же время почувствовал себя удивительно ослабевшим.
«Это все варево, что ты выпил, — прошептал я. — Сядь и отдохни».
Так я и сделал. И прислонился к стене слева от себя, глядя в большую пещеру со множеством масок смерти, ухмылявшихся мне.
Примитивная свеча выпала из моей руки, но не погасла. Она легла на землю, но когда я попытался дотянуться до нее, то не смог.
Потом я медленно поднял взгляд и увидел Жанет.
Она шла ко мне через пещеру, полную черепов, двигаясь медленно, как будто была не реальной, а тенью из сна.
«Но я не сплю», — громко произнес я.
Я видел, как она кивнула и улыбнулась. И подошла к слабо горевшей маленькой свече.
На Жанет было то же самое розовое свободное платье, что и в тот день, когда ее сожгли, а потом я, к собственному ужасу, увидел, что шелк проеден огнем и что сквозь прорехи видна белая кожа Жанет. А ее длинные светлые волосы обожжены и почернели на концах, щеки испачканы пеплом, как и босые ноги и руки. И все же она была жива, жива и стояла рядом со мной.
«Что, Жанет? — спросил я. — Что ты хочешь сказать мне теперь?»
«Ах, но что ты скажешь мне, мой возлюбленный король? Я последовала за тобой от большого круга на южной равнине в Доннелейт, а ты уничтожил меня».
«Не проклинай меня, светлый дух, — попросил я. И встал на колени. — Дай мне то, что поможет всем нам! Я искал дорогу любви. А она оказалась дорогой к гибели».
Лицо Жанет изменилось, сначала на нем отразилось удивление, а потом понимание.
Она перестала улыбаться и, взяв меня за руку, произнесла слова так, словно они были нашей общей тайной:
«Должен ли ты искать новый рай, милорд? Должен ли ты возводить новый монумент вроде того, что мы навеки воздвигли на той равнине? Или ты должен найти новый танец, настолько простой и полный грации, что все люди мира смогут его танцевать?»
«Танец, Жанет, я думаю. И наш мир тогда станет единым живым кругом».
«А сочинишь ли ты песню настолько нежную, что ни один мужчина или женщина любого рода не сможет ей противиться?»
«Да, — сказал я. — И такая песня будет звучать вечно».
Лицо Жанет посветлело, губы приоткрылись. С видом легкого удивления она снова заговорила:
«Тогда пусть с тобой будет это проклятие».
Я заплакал.
Она терпеливым жестом велела мне успокоиться. А потом прочитала это то ли стихотворение, то ли песню — мягко и быстро, как все Талтосы:

Твой поиск проклят,
И путь твой долог,
И только начинается зима.
Лихие времена навеки канут,
И память потеряет смысл.
Но ты, когда она к тебе протянет руки,
Молящие о полном всепрощенье,
Увидев, что земля творит,
Не удивляйся, коль дожди
И ветер начнут ее терзать.
Взойдут посевы, развернутся листья,
Сухие ветки пышно зацветут,
Крапиву, что пыталась всех ожечь,
Затопчут сильные мужчины,
И танцы, круг и песня
Послужат нам ключом к воротам рая.
Всегда бывает так:
Чем власть пренебрегает,
То и приносит вечное блаженство.

В пещере стало темнее, маленькая свеча догорала, а Жанет снова улыбнулась и с легким прощальным жестом исчезла без следа.
Казалось, произнесенные ею слова навеки врезались в мою память, как будто их вырезали на плоских камнях круга. И я их видел, я их ощущал постоянно, хотя даже отзвуки ее голоса уже растаяли.
В пещере было темно. Я вскрикнул и потянулся к свече, но она уже погасла. Однако, быстро поднявшись на ноги, я увидел, что маяком мне служит очаг, горевший в маленьком убежище в конце того туннеля, по которому я пришел сюда.
Вытерев глаза, переполненный любовью к Жанет и мучительной смесью нежности и боли, я поспешил вернуться в маленькую теплую комнату и увидел там рыжеволосую ведьму, спавшую на постели.
И на одно мгновение она превратилась в Жанет! И не в того нежного призрака, который только что смотрел на меня любящими глазами и читал стихи, что обещали некое прощение.
Это была обгоревшая Жанет, страдающая и умирающая женщина. По ее волосам ползли огни, кости тлели. В смертельной агонии она выгибала спину и пыталась дотянуться до меня. А когда я закричал и попытался выхватить ее из огня, она вновь превратилась в рыжеволосую ведьму, которая только что затащила меня в постель, опоив каким-то зельем…
Мертвая, белая, навеки затихшая в смерти. Кровь запятнала ее белую юбку, и ее маленькое жилище превратилось в могилу, а ее очаг — в поминальный свет.
Я перекрестился.
И выбежал из укрытия.
Но в темноте я не мог отыскать свою лошадь, а через несколько мгновений услышал смех Маленького народа.
Я был уже на грани безумия, напуганный видением, бормотал молитвы и проклятия. В ярости я бросился на них, требуя показаться, сразиться со мной, и в одно мгновение был окружен. Двоих я убил мечом, а остальных обратил в бегство, но не раньше, чем они стащили с меня зеленую тунику, сорвали кожаную перевязь и украли мои немногочисленные пожитки. Лошадь они тоже увели.
Оставшись с одним только мечом, я все же не погнался за ними, а интуитивно, по звездам, вышел на дорогу — Талтосы всегда умели это делать, — а когда поднялась луна, я направился на юг, прочь от моей родной земли.
Я даже не оглянулся на Доннелейт.
Я шел к южной земле, как это тогда называлось, к Гластонбери, и дошел до священного холма, где Иосиф посадил боярышник. Я омыл руки в святом источнике. Выпил из него воды. Я пересек Европу, чтобы найти папу Григория среди развалин Рима, дошел до Византии и наконец до Святой земли.
Но еще задолго до того, как я добрался хотя бы до дворца папы Григория, стоявшего среди жалких развалин великих языческих монументов, цель моих блужданий изменилась. Я больше не был священником, а превратился в бродягу, искателя, ученого.
Я мог бы рассказать вам тысячу историй на эту тему, включая историю о том, как я познакомился с отцами Таламаски. Но я не могу утверждать, что знаю их историю. Я о них знаю то же, что и вы, и то, что было открыто и подтверждено Гордоном и его приспешниками.
В Европе я время от времени встречал Талтосов — мужчин и женщин. Я предполагал, что так будет. Что будет совсем нетрудно рано или поздно отыскать кого-то из моего народа и у теплого очага проговорить всю ночь об утерянной земле, о той равнине, обо всем том, что мы помнили.
И вот еще последние сведения, которые хочу сообщить вам.
В 1228 году я наконец вернулся в Доннелейт. Прошло много времени, с тех пор как я видел хоть одного Талтоса. Я уже начинал испытывать страх на этот счет, и проклятие Жанет и ее стихи не покидали мой разум.
Я пришел туда как некий бродячий шотландец, желающий поговорить с бардами Северной Шотландии о старых историях и легендах.
Мое сердце едва не лопнуло, когда я увидел, что старая саксонская церковь исчезла и на ее месте у въезда в большой торговый город стоит огромный кафедральный собор.
Я надеялся увидеть ту старую церковь. Но на кого бы не произвело впечатления это могучее строение и огромный, величественный замок графов Доннелейта, что возвышался над всей долиной?
Согнув спину, чтобы хоть отчасти скрыть свой рост, я натянул капюшон, я опирался на трость и вознес к небесам благодарность за то, что моя башня все еще возвышается в долине рядом со многими другими круглыми башнями, поставленными моим народом.
Я снова пролил слезы благодарности, когда вдали от крепостного вала обнаружил каменный круг: он стоял, как и прежде, в высокой траве, украшенный нерушимыми символами танцоров, что некогда собирались здесь.
Но я испытал огромное потрясение, когда вошел в собор, окунул руки в фонтанчик и, подняв голову, увидел витраж с изображением святого Эшлера.
Это был мой собственный портрет, выложенный из цветных стекол, — в рясе священника, с длинными волосами, которые я носил в те дни, — и смотревший на меня самого темными глазами так пристально, что меня этот взгляд пугал. В изумлении я прочел молитву, написанную на латыни:

Святой Эшлер,
Возлюбленный Христом
И святой Девой Марией, —
Он придет к нам снова
Лечить больных,
Утешать страждущих,
Облегчать муки тех,
Кому суждено умереть.
Спаси нас от вечной тьмы,
Изгони всех демонов из долины.
Будь нашим главой
На пути к Свету.

Я долго боролся со слезами. Не мог понять, как такое могло случиться. Не забывая изображать из себя убогого, я подошел к высокому алтарю, прочитал молитвы, а потом отправился в таверну.
Там я заплатил барду, чтобы он спел мне те старые песни, которые знал, но ни одна из них не была мне знакома. Язык пиктов умер. Никто не понимал надписей на крестах на церковном кладбище.
Но тот святой, спросил я, что бард может рассказать о нем?
В самом ли деле я шотландец, спросил в ответ бард. Неужели я никогда не слышал о великом языческом короле пиктов Эшлере, который всю долину обратил в христианство? Неужели я никогда не слышал о магическом источнике, посредством которого он творил свои чудеса? Мне стоит лишь подняться на холм, чтобы увидеть его.
В пятьсот восемьдесят шестом году Эшлер Великий построил на этом самом месте первую христианскую церковь, а потом отправился в свое первое паломничество в Рим. Но прежде чем он вышел из долины, его убили грабители.
В святилище лежат реликвии: остатки его окровавленного плаща, его кожаный пояс, его распятие и письмо от самого святого Колумбы. В храмовой библиотеке я могу увидеть Псалтырь, написанную самим Эшлером в стиле, принятом в великом монастыре на Айоне.
«Ах, все это мне известно, — сказал я. — Но каков смысл той странной молитвы? Что значат слова „он придет к нам снова“?»
«О, ну, это особая история. Приходи завтра утром к мессе и посмотри внимательно на священника, который будет ее служить. Ты увидишь молодого человека необычного роста, почти такого же высокого, как ты сам, — такие здесь нередко встречаются. Но этот — сам Эшлер, вернувшийся к нам. Так говорят и еще рассказывают совершенно невероятную историю его рождения: он, дескать, вышел из материнской утробы, умея говорить и петь и уже готовый служить Господу. Ему были видения великого святого, и битвы в Доннелейте, и языческой ведьмы Жанет, сожженной на костре, когда, невзирая на ее протесты, весь город стал христианским».
«И все это правда?» — спросил я в благоговении.
Разве такое могло быть? Некий дикий Талтос, рожденный людьми, которые понятия не имели, какое семя несут в своей крови? Нет. Такого быть не могло. Разве люди могли сами произвести на свет Талтоса? Это должен быть гибрид, зачатый неким таинственным гигантом, который приходил ночью и совокуплялся с женщиной, обладавшей проклятым ведьмовским даром, оставивший ей чудовищного отпрыска…
«Такое уже трижды случалось в нашей истории, — сообщил бард. — Иной раз мать даже не знает, что беременна, а иногда рожает на третьем или четвертом месяце. Никому не ведомо, когда существо в ней начнет расти и станет копией святого, снова пришедшего к своему народу».
«А кем были отцы этих детей?»
«Уважаемыми мужчинами из клана Доннелейта, вот кем, потому что святой Эшлер был основателем их рода. Знаешь, в местных лесах рассказывают много странных историй. У каждого клана есть свои тайны. Мы здесь о них не говорим, но время от времени у тех, кто и не слыхал о нашем святом, рождается такой же гигантский ребенок. Одного я собственными глазами видел: он был на голову выше отца уже через несколько мгновений после того, как его мать умерла от сердечного удара. Ужасное было существо, кричало от страха и вовсе не о божественных видениях говорило, а рыдало по языческим каменным кругам! Несчастная душа. Говорят, это была какая-то ведьма, чудовище. Знаешь, что они делают с такими существами?»
«Сжигают их».
«Да, — последовал ответ барда. — Это ужасно видеть. Особенно если несчастное существо — женщина. Ее сразу, без каких-либо расследований, признают за дитя дьявола, потому что она-то уж точно не может быть Эшлером. Но так уж случается в горной Шотландии. Наши пути всегда были весьма загадочными».
«А ты сам видел такое женское существо?» — спросил я.
«Нет, — ответил бард. — Никогда. Но тут кое-кто говорит, что знает тех, кто видел. Об этом поговаривают среди колдунов и тех, кто цепляется за языческую веру. Люди мечтают о том, чтобы свести вместе такого мужчину и такую женщину. Но нам не следует говорить об этом. Мы сохраняем таким магам и ведьмам жизнь, потому что время от времени они вылечивают разные болезни. Но их историям никто не верит или же считают это недостойным слуха настоящих христиан».
«Ну да, — согласился я. — Нетрудно догадаться».
И поблагодарил его.
Я не мог дождаться утренней мессы, чтобы увидеть странного высокого священника.
Я уловил его запах сразу, как только подошел к приходскому дому, а когда он вышел за дверь, учуяв мой запах, мы уставились друг на друга. Я выпрямился во весь рост, и, конечно, он ничего не делал, чтобы скрыть свой собственный. Мы просто стояли там лицом к лицу.
Я увидел в нем прежнюю кротость: почти робкий взгляд и мягкие губы, а кожа свежая и чистая, как у младенца. Неужели он действительно был рожден двумя человеческими существами, двумя могущественными магами? Верил ли он в свое предназначение?
Он родился, помня все, да, родился, обладая знанием, и слава богу за то, что он помнил те самые времена, ту самую битву и то самое место. А теперь он следовал прежнему служению, которое возложили на нас сотни лет назад.
Он подошел ко мне. Ему хотелось поговорить. Может быть, он не верил собственным глазам, не верил, что смотрит на кого-то, точно такого же, как он сам.
«Отец, — заговорил я на латыни, чтобы он смог меня понять, — неужели ты действительно родился от человеческих отца и матери?»
«А как же иначе? — удивился он, откровенно испугавшись. — Если хочешь, можешь сам навестить моих родителей. Спроси их».
Он побледнел и задрожал.
«Отец, — спросил я, — а среди женщин были похожие на тебя?»
«Такого не бывает! — заявил он. Но теперь он с трудом удерживался от того, чтобы сбежать. — Брат, откуда ты пришел? — спросил он. — Попроси Господа простить тебе твои грехи, каковы бы они ни были».
«Ты никогда не видел женщин, подобных тебе?»
Он покачал головой. «Брат, я избран Богом, — пояснил он. — Я избран святым Эшлером».
Он смиренно склонил голову, а я увидел, как порозовели его щеки, потому что, заявив об этом, он явно впал в грех гордыни.
«Ну, тогда прощай», — сказал я.
И ушел.
Я покинул этот город и снова направился к камням. Я спел старую песню, раскачиваясь взад и вперед на ветру, а потом ушел в лес.
Рассвет едва начинался, когда я поднялся на поросшие лесом холмы, чтобы отыскать древнюю пещеру. Место было пустынным, темным, как и пятьсот лет назад, и я не нашел никаких признаков убежища той ведьмы.
Но в смутном утреннем свете, на холодном резком ветру начала зимы я услышал звавший меня голос: «Эшлер!»
Я повернулся вокруг и всмотрелся в темный лес.
«Эшлер проклятый, я вижу тебя!»
«Это ты, Эйкен Драмм!» — воскликнул я.
И тут же услышал его зловещий смех. Да, Маленький народ был здесь, карлики прятались среди зелени, сливаясь с ветвями и подлеском. Я увидел их уродливые маленькие лица.
«Нет здесь для тебя высокой женщины, Эшлер! — крикнул Эйкен Драмм. — И никогда не будет! И мужчин твоего роста нет, кроме того хнычущего священника, рожденного ведьмой, — того, что падает на колени, когда слышит наши дудки! Эй! Иди сюда. Возьми себе маленькую невесту, сладкий кусочек сморщенной плоти, и посмотри, что ты произведешь на свет! И будь благодарен за то, что Бог дает тебе».
Они принялись колотить в свои барабаны. Я услышал их воющее пение, нескладное, неприятное, но странно знакомое. Потом загудели дудки и флейты. Это была та древняя песня, которую когда-то пели мы, песня, которой мы их научили!
«Кто знает, проклятый Эшлер? — снова закричал Эйкен Драмм. — Ведь твоя дочь от одной из нас может оказаться женщиной, как ты! Идем с нами; у нас много женщин, чтобы развлечь тебя. Подумай! Дочь! Подумай, твое величество! И высокие люди смогут снова править этими горами!»
Я развернулся, побежал между деревьями и не останавливался, пока не миновал перевал и не вышел снова на дорогу.
Конечно, Эйкен Драмм говорил правду. Во всей Шотландии я не нашел женщин моего вида. А я ведь искал именно их.
Именно их я искал еще одно тысячелетие.
Но тогда, в то холодное утро, я не поверил, что никогда больше не брошу взгляда на молодую, способную к зачатию женщину-Талтос. Ох, как часто в прежние века я видел моих соплеменниц и отворачивался от них! Осторожный, замкнутый, я не мог произвести на свет юного Талтоса, чтобы тот страдал в лабиринтах чужого мира, тоскуя по нежным объятиям утраченной земли.
А теперь где были все они, те душистые красавицы?
Старых, с белыми волосами, лишенных аромата, — да, их я видел много раз и должен был видеть снова — этих диких, потерянных созданий, иногда погруженных в колдовские сны. Но они могли дать мне лишь целомудренные поцелуи.
На темных городских улицах я однажды уловил сильный запах, но он лишь довел меня до безумия, потому что я так и не смог найти ту горячую и нежную плоть, от которой он исходил.
Я укладывал в постель множество человеческих ведьм, иногда предупреждая об опасности моих объятий, а иногда нет, когда думал, что она достаточно сильна и сумеет выносить моего отпрыска.
Я блуждал по всему миру, используя все средства, чтобы выследить таинственную женщину, лишенную возраста, примечательного роста, с воспоминаниями о давних временах, такую, которая приветствует мужчин нежной улыбкой, но никогда не рождает от них детей.
Она или человек, или нет.
Я приходил слишком поздно или не в то место, или болезнь уносила ту красавицу за много лет до моего прихода. Или война опустошала город. Или никто ничего не знал.
Неужели всегда будет так?
Остались лишь легенды о живших на земле гигантах — высоких, красивых, одаренных.
Но наверняка не все они исчезли! Что случилось с теми, кто бежал из долины? Неужели нигде нет дикой женщины-Талтос, рожденной родителями-людьми?
Наверняка где-нибудь, в густых лесах Шотландии, или в джунглях Перу, или на заснеженных равнинах России в своей теплой и хорошо защищенной башне живет семья Талтосов, некий клан. Женщина и мужчина имеют книги, делятся воспоминаниями, играют в разные игры, у них есть постель, где можно целоваться и ласкать друг друга, и акт соития, как всегда, происходит с особым почтением.
Мой народ не мог исчезнуть.
Мир огромен. Мир бесконечен. Конечно же, я не последний. Конечно же, не в этом был смысл ужасных слов Жанет, предрекшей мне вечные одинокие скитания.
Вот теперь вам известна моя история.
Я мог бы рассказать еще многое. Я мог бы рассказать о моих путешествиях по многим землям, о долгих годах, посвященных разнообразным занятиям. Я мог бы рассказать о нескольких мужчинах-Талтосах, которых я встретил за эти годы, о том, что услышал от них, некогда живших в той или иной легендарной деревне.
Мы рассказываем то, что нам хочется рассказать.
Но теперь вы знаете главное, Роуан и Майкл.
Вы знаете, как возник клан Доннелейта. Вы знаете, как кровь Талтосов смешалась с кровью человеческих существ. Вы знаете историю той женщины, что первой была сожжена в прекрасной долине. Вам известно грустное описание места, куда Талтосы принесли несчастья, и не однажды, а снова и снова. И все это история.
Жанет, Лэшер, Сюзанна, ее потомки, вплоть до Эмалет.
И теперь вы видите, что, когда беретесь за оружие… Когда ты, Роуан, подняла ружье и сделала выстрел, убивший то дитя, девочку, предложившую тебе свое молоко, — это был не просто поступок, которого тебе предстоит вечно стыдиться, но сама судьба.
Вы спасли нас обоих. Вы, возможно, спасли нас всех. Вы спасли меня от самой ужасной дилеммы, какую только можно представить, и от женщины, которую мне не суждено было узнать.
Как бы то ни было, не стоит оплакивать Эмалет. Не стоит оплакивать расу странных людей с добрыми глазами, давным-давно изгнанную с земли более сильным видом. Таков путь природы, а все мы — ее часть.
Какие еще странные безымянные существа живут в городах и джунглях этой планеты? Я замечал очень многое. Я слышал множество рассказов. Дождь и ветер будут всегда, пока есть земля, — так говорила Жанет. Что еще вырастет в каком-нибудь тайном саду?
Сможем ли мы — Талтосы и люди — жить вместе, в одном мире? Разве такое возможно? Это ведь такой мир, в котором человеческая раса непрестанно сражается, где люди одной веры продолжают убивать людей других убеждений. Религиозные войны идут от Шри-Ланки до Боснии, от Иерусалима до американских городов и до тех мест, где христиане по-прежнему во имя Иисуса Христа, Его именем убивают своих врагов, всех, даже детей.
Племя, раса, клан, семья…
В глубине наших сердец все так же таится семя ненависти к тем, кто от нас отличается. Нас не нужно этому учить. Нас нужно учить не поддаваться этому чувству. Но оно у нас в крови; однако в наших умах есть и милосердие, и любовь, чтобы преодолеть его.
И как бы мог мой мягкий народ выжить в это время, если бы он вернулся, — такой же наивный, как прежде, неспособный противостоять жестокости человеческого рода, все так же пугающийся даже самых невинных человеческих существ с их наглым эротизмом? Может, мы выбрали бы какие-нибудь тропические острова и продолжили там свои чувственные игры, танцевали и поддавались чарам танца и музыки?
Или нашей стала бы сфера электронных развлечений, компьютеров, фильмов, виртуальных игр либо решение сложных математических головоломок — ведь наука вполне подходит нашим умам, с их любовью к деталям и неспособностью поддерживать иррациональные состояния вроде гнева или ненависти? Может, мы влюбились бы в квантовую физику, как некогда влюбились в ткачество? Я могу представить своих сородичей, день и ночь напролет наблюдающих за движением частиц в магнитных полях на компьютерных мониторах! Кто знает, как могли бы мы продвинуть все вперед, если бы такие игрушки захватили нас?
Мой мозг в два раза больше мозга человека. Я не старею ни по какой известной системе счисления. Мои способности осваивать современную науку и современную медицину невозможно даже вообразить.
Но если среди нас появится хотя бы один — будь то мужчина или женщина — с большими амбициями, некий Лэшер, если хотите, который пожелает восстановить превосходство нашей расы, что тогда может случиться? За одну-единственную ночь пара Талтосов способна произвести на свет батальон взрослых, готовых захватить цитадели человеческого могущества, готовых уничтожить то оружие, которое так хорошо умеют использовать люди, стремящиеся забрать у этого перенаселенного мира пищу, воду и отказать в них тем, кто не так мягок, не так добр, не так терпелив, — в возмещение за эру их кровавого владычества.
Конечно, я не желаю учиться такому.
Я не изучал веками физический мир. Или способы применения власти. Но когда я решал одержать какую-то победу для самого себя, мир тут же отступал передо мной, как будто все его препятствия были построены из бумаги. Моя империя, мой мир создан из игрушек и денег. Но ведь куда проще было бы построить его на базе медицины, чтобы утихомирить человеческих самцов, ослабить ток тестостерона в их венах и навсегда заглушить воинственные крики.
И представьте, если хотите, Талтоса, полного истинного энтузиазма. Не какого-то мечтателя, который проводит свои недолгие годы в туманных землях, питаясь языческой поэзией, а провидца, верного заветам Христа, решившего, что насилие должно быть уничтожено, что мир на земле стоит любых жертв.
Представьте легионы новорожденных, которые могут посвятить себя этой цели, армии, рожденные для того, чтобы принести любовь в каждую деревушку и долину и в буквальном смысле уничтожить тех, кто этому воспротивится.
Так что же я такое в итоге? Некое хранилище генов, которые могли бы заставить мир рухнуть? И что такое вы, мои маги и Мэйфейрские ведьмы? Донесли ли и вы сквозь века те же самые гены, чтобы мы могли наконец установить царство Христово с нашими сыновьями и дочерями?
Библия дает имя такому существу: тварь, демон, Антихрист.
У кого достанет храбрости на такую славу? У глупых старых поэтов, до сих пор живущих в башнях и мечтающих о ритуалах на холме в Гластонбери, чтобы обновить мир?
Но даже для такого старого безумца, для такого полуживого старика не станет ли первым необходимым действием убийство?
Я проливал кровь. Она и теперь на моих руках. И это было ради мщения, это был жалкий способ излечить некую рану. Но ведь мы в своем убожестве обращаемся к нему снова и снова. Да, Таламаска снова восстановлена. Не стоило дело такой цены, но оно сделано. И наши тайны пока что в безопасности.
Мы друзья, вы и я, я надеюсь на это, и мы никогда не причиним зла друг другу. Я могу во тьме потянуться к вашим рукам. Вы можете позвать меня, и я откликнусь.
Но что, если случится нечто новое? Нечто абсолютно новое? Мне кажется, я это вижу, мне кажется, я это воображаю… Но потом оно ускользает от меня.
У меня нет ответа.
Я знаю, что никогда не должен тревожить вашу рыжеволосую ведьму, Мону. Я никогда не должен беспокоить кого-то из ваших могущественных женщин. Много веков прошло с тех пор, как желание или надежда толкали меня на подобные приключения.
Я одинок. И если я проклят, то забыл об этом.
Я люблю свою империю маленьких прекрасных вещиц. Мне нравятся те игрушки, которые я предлагаю миру. Куклы с тысячами лиц — мои дети.
И в каком-то смысле они и есть мой танец, мой круг, моя песня. Символы вечной игры и, может быть, деяние самих небес.

Глава 31

И снова повторялся тот же самый сон. Роуан выбирается из кровати, сбегает вниз по лестнице.
«Эмалет!»
Лопата лежит под деревом. Кому бы пришло в голову убирать ее?
Она копает и копает… И вот она, ее девочка, с длинными распущенными волосами и большими голубыми глазами.
«Мама!»
«Сейчас, дорогая…»
Они вместе в яме. Роуан обнимает ее, укачивает.
«Мне так жаль, что я убила тебя!»
«Все в порядке, милая мама», — отвечает Эмалет.
«Это была война, — говорит Майкл. — На войне людей убивают, а потом…»
Роуан проснулась, задыхаясь.
В комнате было тихо, из маленьких отверстий по периметру пола слабо дул теплый воздух. Майкл спал рядом с ней, и его пальцы коснулись ее бедра, когда она села, прижав ко рту ладонь и глядя на него.
Нет, не надо его будить. Не стоит снова заставлять его переживать все это. Но сама Роуан уже понимала.
Когда все их разговоры с Эшем закончились, когда они поужинали, а потом долго гуляли по заснеженным улицам, когда они проговорили до рассвета, позавтракали, снова обсуждали все и клялись друг другу в вечной дружбе, она уже понимала. Ей не нужно было убивать свою девочку. К тому не было никаких причин.
Разве могло это существо с нежными глазами, так утешавшее ее, с таким добрым голосом и льющимся из груди молоком… — о, вкус этого молока! — разве могло это трепетное существо причинить кому-то зло?
Какая логика заставила Роуан вскинуть ружье, какая логика заставила ее нажать на спусковой крючок? Дитя насилия, нестандартное дитя, дитя ночного кошмара… Но все равно дитя.
Роуан выбралась из постели, в темноте нашарила тапки и потянулась за лежавшим на стуле длинным белым пеньюаром, еще одним из тех странных нарядов, что заполнили ее чемодан, пахнувший другой женщиной.
Убила ее, убила ее, убила это нежное и доверчивое существо, полное знаний о древних землях, о долине и равнинах и кто знает еще о каких тайнах! Ее утешение в темноте, когда она была привязана к кровати.
«Моя Эмалет…»
Бледное светлое окно маячило в темноте в дальнем конце коридора — огромный прямоугольник сияющего ночного неба, и свет проливался на длинную дорожку цветного мрамора.
Роуан двинулась к этому свету, и пеньюар раздувался вокруг нее шаром, а ноги мягко шлепали по полу… Рука потянулась к кнопке лифта.
«Отвези меня вниз, вниз, вниз, к куклам. Увези меня отсюда. Если я выгляну в то окно, то прыгну. Я открою его, посмотрю на бесконечные огни самого большого города в мире и встану на подоконник, раскинув руки, а потом брошусь в ледяную тьму.
Вниз, вниз, вниз вместе с тобой, моя девочка».
Все образы из рассказа Эша плыли в памяти Роуан, как и его звучный голос, мягкий взгляд… А она теперь лежит глубоко под корнями дуба… навсегда отторгнутая от мира, не оставившая после себя ничего — ни каких-либо записей, ни упоминания в песнях…
Двери закрылись. Ветер шумел в шахте лифта, и это было тихое посвистывание, наверное, как ветер в горах, и пока кабина лифта спускалась, гул становился другим, как будто Роуан очутилась в гигантской каминной трубе. Ей хотелось съежиться и упасть на пол, обмякнуть без желания или цели и больше не бороться, а просто погрузиться во тьму.
Нечего больше было сказать, не о чем думать. Нечего было знать, нечему учиться.
«Мне следовало взять ее за руку, держать ее… Так легко было бы ее держать у моей груди, мою дорогую, мою нежную Эмалет…
А все эти сны, что заставили тебя уйти с ним… Сны о клетках внутри клеток, каких не видывал ни один человек, и о тайнах, что открывались под каждым слоем и складкой, мягко исчезающей под полными желания руками, о губах, что прижимались к стерильному стеклу, о с легкостью отданных каплях крови, о течениях, картах и планах, о рентгеновских лучах, которые ничуть не вредят, — обо всем, что могло бы создать новую историю, новое чудо. Дремлющая женственность, которая не стала бы причинять зло смертным существам, так легко поддающаяся контролю, так легко отдающаяся заботе…»
Двери лифта открылись. Куклы ждали. Золотой свет города вливался сквозь сотни высоких окон, и куклы ждали и наблюдали, вскинув руки. Крошечные рты готовы были произнести приветствие. Маленькие пальчики застыли в неподвижности.
Роуан тихо прошла мимо кукол, ряд за рядом минуя витрины с куклами, и их глаза были как угольно-черные дыры в пространстве или как блестящие пуговки мерцающего света. Куклы молчаливы, куклы терпеливы, куклы внимательны.
А вот и Бру, королева кукол, большая холодная фарфоровая принцесса с миндалевидными глазами и щеками, такими розовыми и круглыми, и с бровями, навеки вопросительно застывшими, словно она тщетно пыталась понять… Что? Бесконечный парад всех этих движущихся существ, что смотрели на нее?
«Оживи. Всего на одно мгновение оживи. Стань моей. Стань теплой. Стань живой.
Уйди из той тьмы под деревом, уйди снова, как будто смерть была частью сказки, которую ты могла бы стереть, как будто те фатальные моменты могут быть отброшены навсегда. Не споткнись в этих зарослях. Не сделай ложного шага.
Держу тебя в руках…»
Роуан прижала ладони к холодному стеклу витрины, приникла к нему лбом. Свет в ее глазах превратился в два полумесяца. Длинные пушистые косы ровно и тяжело лежали на шелке платья, как будто повлажнели от влаги земли… Или от влаги могилы?
Где же ключ? Он вроде бы носил его на цепочке на шее? Роуан не могла вспомнить. Ей страстно хотелось открыть витрину, взять куклу в руки и на мгновение крепко прижать ее к груди.
Что случается, когда горе доводит до безумия, когда горе затмевает все другие мысли, чувства, надежды, сны, желания?
Наконец Роуан почувствовала изнеможение. Тело требовало сна, оно хотело лечь и отдохнуть, а не подвергаться пытке. Ничего не изменилось. Куклы немигающе смотрели в пространство — так всегда смотрят куклы. Но нечто вроде усталости охватило душу, и показалось возможным, всего лишь возможным, отложить слезы, отринуть страдания, дать всему закончиться, ибо только тогда чувство вины уйдет, когда она будет так же мертва, как и они…

Он был там. Стоял перед окном. Его ни с кем не спутать. Никто другой не мог быть так высок. К тому же Роуан уже слишком хорошо знала его лицо, линию его профиля.
Он услышал, как она в темноте шла по коридору. Но не двинулся с места. Он просто прислонился к оконной раме и смотрел на огни снаружи, наблюдая за тем, как чернота тает и превращается в молоко, а звезды рассеиваются, как будто сливаясь с ним.
Что он думал? Что она решила найти его?
Роуан ощутила себя совершенно разбитой внутренне, слабой. Не в силах понять, что лучше сделать, она почувствовала необходимость подойти к нему, встать рядом и смотреть на туманную картину крыш и башен, на мигающие огни вдоль улиц, на дымки, поднимавшиеся над сотнями каминных труб.
Она так и сделала. Встала рядом с ним.
— Мы ведь теперь любим друг друга, — сказал он. — Разве нет?
Лицо Эша было грустным. Роуан это огорчило. Это была новая боль, слившаяся с еще не затихшей прежней болью, нечто мгновенное, что могло бы вызвать слезы, проникнув туда, где раньше царила лишь черная пустота, похожая на ужас.
— Да, мы любим друг друга, — ответила она. — Всем сердцем.
— И это останется с нами. Да?
— Да, навсегда. До тех пор, пока мы живы. Мы друзья и всегда ими будем, и ничто, ничто никогда не разрушит эту связь.
— И я буду знать, что вы всегда там. Это так просто.
— Да, а когда тебе не захочется больше оставаться в одиночестве, приходи. Приходи и оставайся с нами.
Он впервые повернулся, как будто прежде не желал смотреть на нее. Небо бледнело так быстро, что комната наполнялась светом и как будто становилась больше. Лицо Эша было усталым и почти совершенным.
Один поцелуй, один целомудренный молчаливый поцелуй — и больше ничего, лишь крепкое пожатие рук.
А потом она ушла, сонная, страдающая, радуясь тому, что дневной свет уже залил мягкую постель.
«Теперь я могу спать, — думала Роуан, — теперь я могу наконец спать, уютно устроившись под мягким одеялом рядом с Майклом».

Глава 32

Было слишком холодно, чтобы выходить наружу, но зима не собиралась ослаблять свою хватку. И если маленький человек хотел встретиться в траттории, значит так и должно быть.
Эш ничего не имел против пешей прогулки. Он не хотел оставаться один в своих пустых комнатах в башне и был вполне уверен, что Сэмюэль уже в пути и ничто не заставит его вернуться.
Он наслаждался толпой на Седьмой авеню, спешившей в ранних сумерках, яркими витринами магазинов, наполненными чудесно расписанным восточным фарфором, затейливыми часами, бронзовыми фигурками и коврами, шерстяными и шелковыми, — всем тем, что предлагали магазины в этой части центра города. Пары торопились поужинать, чтобы успеть к началу концерта в Карнеги-холле, — там выступал молодой виолончелист, ставший мировой сенсацией. Модные бутики еще не были закрыты; и сыпавшиеся сверху маленькие снежинки не могли скрыть тротуары, потому что по ним непрерывно топали тысячи человеческих ног.
Да, это было неплохое время для прогулки. Но плохое для попыток забыть о том, что ты только что обнимал своих друзей, Майкла и Роуан, в последний раз и неизвестно, когда они подадут о себе весть.
Конечно, они не знают, что это и есть правило игры, то, чего требовали его сердце и его гордость, но, скорее всего, ничуть не удивились бы. Они провели вместе четыре дня в бесконечных разговорах. Теперь он не был уверен в их любви, как и в первый момент их встречи в Лондоне.
Нет, он не хотел быть одиноким. Проблема состояла в том, что ему приходилось делать все, чтобы оставаться как можно более незаметным. А сейчас люди сразу обращали внимание на невероятно высокого мужчину с темными волнистыми волосами, совсем не по погоде одетого в шелковую фиолетовую куртку, да еще и с желтым шарфом на шее. Просто безумием с его стороны было появиться на улице в таком виде.
Но он ведь переоделся до того, как Реммик сообщил ему новость: Сэмюэль уложил вещи и уехал. Сэмюэль желал встретиться с ним в траттории. Сэмюэль оставил бульдога, так что, возможно, заботиться о собаке теперь придется ему, против чего Эш ничуть не возражал. (С чего бы ему возражать против собаки, которая пускает слюни и храпит, тем более что терпеть все это придется, без сомнения, Реммику и Лесли, к ее собственной радости надежно обосновавшейся в кабинетах и комнатах башни.) Для Англии у Сэмюэля может быть другая собака.
Траттория уже была битком набита. Постоянные посетители плечом к плечу устроились у стойки бара и за бесчисленными маленькими столиками.
Но Сэмюэль был там, как и обещал. Он попыхивал маленькой сигареткой (он их гасил точно так же, как Майкл), пил виски из маленького тяжелого стакана и ждал Эша.
Эш постучал в стекло.
Маленький человек оглядел Эша с головы до ног и покачал головой. Сам он был принаряжен по-новому: в твидовый костюм с жилетом, абсолютно новую рубашку и ботинки, сиявшие как зеркало. Даже пара коричневых кожаных перчаток лежала на столе, словно две призрачные руки, смятые и плоские.
Невозможно было понять, какие чувства скрываются за складками и морщинами плоти Сэмюэля, но аккуратность и общий вид маленького человека говорили о чем-то ином, нежели пьяная болтливая мелодрама, длившаяся последние сорок восемь часов.
То, что Майкл счел Сэмюэля таким забавным, было истинным благословением. И в самом деле, в одну из ночей они напоили друг друга так, что очутились под столом, и сыпали шутками, а Роуан и Эш лишь снисходительно улыбались, пока не остались наконец одни в ужасном напряжении, понимая, что если они отправятся в постель, то могут потерять гораздо больше, чем приобрести, если Эш не будет думать о себе, и только о себе.
Но эгоизм был не в характере Эша.
«Как и одиночество», — думал он.
Рядом со стаканом Сэмюэля лежало кожаное портмоне. Собирается уходить.
Эш осторожно протолкнулся мимо входивших, слегка кивнув швейцару, и указал на Сэмюэля, давая понять, что его ожидают.
Холод растаял сразу. Вместе с громким гулом голосов, топотом ног, стуком и звоном посуды вокруг Эша возник густой поток теплого воздуха. Разумеется, все головы повернулись в его сторону, но самым замечательным в ресторанных толпах Нью-Йорка было то, что соседи по столикам были вдвое более оживленными, чем где-либо в другом месте, и всегда чрезвычайно сосредоточены друг на друге. Все встречи казались невероятно важными, еда поглощалась стремительно, на лицах отражалось безумное увлечение, если не собственным собеседником, то уж точно стремительными событиями вечера.
Безусловно, они заметили высокого мужчину в скандальном фиолетовом шелке, севшего напротив самого маленького в этом зале человечка, коренастого парня в плотной одежде, но они заметили это лишь краем глаза или на одно мгновение, когда повернули голову так резко, что рисковали повредить спинной мозг. Столик располагался прямо перед окном, но люди на улице были еще более искусны в тайном наблюдении, чем те, кто находился в теплом безопасном пространстве ресторана.
— Ну давай, говори! — пробормотал Эш. — Ты уезжаешь, возвращаешься в Англию.
— Ты знал, что я вернусь. Не хочу оставаться здесь. Я всегда думаю, что нечто будет прекрасным, а потом устаю и должен вернуться домой. Я должен вернуться в долину, до того как те дураки из Таламаски нахлынут туда.
— Они этого не сделают, — возразил Эш. — Я надеялся, что ты побудешь здесь еще немного. — Он сам восхищался тем, как владел собственным голосом. — Что мы еще поговорим о многом…
— Ты плакал, когда прощался со своими друзьями-людьми, так?
— А почему ты меня об этом спрашиваешь? Решил, что мы должны расстаться с дурными словами?
— Почему ты им доверяешь — двум магам? Эй, к тебе официант обращается. Съешь что-нибудь.
Эш ткнул пальцем в меню, в обычную пасту, какую он всегда заказывал в подобных местах, и подождал, пока официант исчезнет, прежде чем заговорить снова:
— Если бы ты не был пьян, Сэмюэль, если бы ты не видел все сквозь туман, ты бы знал ответ на свой вопрос.
— Ведьмы и колдуны клана Мэйфейр. Я знаю, что они собой представляют. Юрий мне рассказывал о них. Юрий много говорил, пока был в лихорадке. Эш, не сотвори снова глупость. Не жди, что такие люди полюбят тебя.
— В твоих словах нет смысла, — возразил Эш. — И никогда не было. Пустая болтовня, к который я привык, когда ты рядом.
Официант поставил на стол минеральную воду, молоко, стаканы.
— Ты выбиваешься из ряда, Эш, — заявил Сэмюэль, жестом заказывая себе еще виски, чистого виски, — Эш чуял его запах. — Но я тут ни при чем. — Сэмюэль откинулся назад. — Послушай, друг мой, я всего лишь пытаюсь тебя предостеречь. Позволь мне высказаться. Не люби этих двоих.
— Ты ведь знаешь, что, если будешь читать мне нотации, я просто выйду из себя.
Маленький человек расхохотался. Это был низкий, громыхающий смех, но складки над его глазами выдавали внезапное смущение.
— Ну, это могло бы задержать меня в Нью-Йорке еще на часок-другой, — сказал он. — Если бы я думал, что и вправду увижу подобное.
Эш не ответил. Было чрезвычайно важно не сказать сейчас ничего такого, чего он действительно не подразумевал, только не теперь, только не Сэмюэлю и не кому-нибудь еще. Он так думал всю свою долгую жизнь, но все равно время от времени напоминал себе об этом.
— А кого мне следует любить? — спросил он через мгновение с едва заметным упреком. — Я буду рад, когда ты уедешь. Я хочу сказать… я хочу сказать, что буду рад, когда закончится этот неприятный разговор.
— Эш, тебе вообще не следовало так сближаться с ними, не следовало рассказывать им все то, что ты рассказал. А потом еще тот цыган — ты ему позволил вернуться в Таламаску.
— Юрий? А чего ты от меня хотел? Как я мог помешать ему вернуться в Таламаску?
— Ты мог заманить его в Нью-Йорк, предложить так или иначе работать на тебя. Ему ведь сильно не повезло в жизни; но ты отправил его домой сочинять тома о том, что случилось. Черт, он мог бы стать твоим компаньоном!
— Это ему не подходит. Он должен был уехать домой.
— Конечно, это было правильно. И для тебя он был именно таков — изгой, цыган, сын шлюхи.
— Пожалуйста, не надо рассуждать так оскорбительно и вульгарно. Ты меня пугаешь. Послушай, так решил сам Юрий. Если бы он не хотел вернуться, ему стоило только сказать об этом. Его жизнь связана с орденом. Он должен был вернуться — хотя бы для того, чтобы залечить свои раны. А потом? Он не был бы счастлив здесь, в моем мире. Куклы магически действуют на тех, кто их любит и понимает. Для других они не более чем игрушки. Юрию не присущи утонченные духовные качества.
— Звучит неплохо, но глупо, — откликнулся Сэмюэль, покосившись на официанта, поставившего перед ним новую порцию спиртного. — Твой мир полон вещей, которые Юрий вполне мог бы делать. Ты мог позволить ему строить новые парки, сажать деревья, исполнять все эти твои грандиозные замыслы. Что ты там говорил своим магам? Что ты собираешься построить парки в небе, чтобы каждый мог увидеть то, что видишь ты из своих мраморных покоев? Ты мог бы дать этому парнишке занятие на всю жизнь и иметь хорошего друга…
— Лучше замолчи. Этого не произошло. Этого просто не случилось.
— Но случилось то, что тебе хочется дружить с теми магами, с мужчиной и женщиной, которые поженились и которых окружает огромный клан, с людьми, изначально предназначенными для семейной жизни. И это более чем по-человечески…
— Как мне заставить тебя умолкнуть?
— Никак. Пей свое молоко. Я знаю, тебе хочется. Тебе неловко пить его на моих глазах, ты боишься, что я могу сказать что-нибудь вроде: «Эшлер, да пей ты уже свое молоко!»
— Что ты теперь и делаешь, хотя и видишь, что я к молоку не прикоснулся.
— А, вот в чем дело! Ты любишь тех двоих, тех колдунов. Но теперь им предстоит — я это понимаю — забыть все, весь кошмар Талтосов и убийство маленьких дураков, просочившихся в Таламаску. Для душевного здоровья того мужчины и той женщины весьма важно вернуться домой и строить жизнь так, как того ожидают от них все Мэйфейры. А мне противно видеть, что ты любишь тех, кто обязательно повернется к тебе спиной, тех, кто просто должен так поступить.
Эш промолчал, не желая отвечать.
— Их окружают сотни людей, которых они должны убедить в том, что данная часть их жизни — ложь, — продолжил увещевать его Сэмюэль. — Им захочется забыть о твоем существовании; они не пожелают, чтобы великое пространство их повседневной жизни потерялось в сиянии твоего присутствия.
— Понимаю.
— Мне не нравится, когда ты страдаешь.
— А разве я страдаю?
— Да! Мне нравится открывать журналы и газеты и читать о твоих маленьких корпоративных победах, видеть твое улыбающееся лицо в верхних строчках списка десяти самых богатых людей мира или в списке самых желанных холостяков Нью-Йорка. Но теперь я вижу, что ты разобьешь себе сердце, гадая, действительно ли та парочка стала тебе друзьями, сможешь ли ты к ним обратиться, когда у тебя будет тяжело на сердце, сможешь ли ты положиться на них, доверяясь полностью, что необходимо каждому живому существу…
— Прекрати, пожалуйста, Сэмюэль!
Наступило молчание. Маленький человек вздохнул. Он отпил из своего стакана примерно половину, потом облизнул резко изогнутую нижнюю губу удивительно розовым языком.
— Эй, Эш, я не хотел…
— Я приехал, когда ты позвонил, Сэмюэль.
— А теперь жалеешь об этом?
— Нет, я совсем не о том. Кроме того, с чего бы мне сожалеть?
— Забудь обо всем, Эш. Серьезно. Забудь все. Забудь о Талтосах в долине. Забудь, что знаком с теми магами. Забудь, что тебе нужен кто-нибудь, кто любил бы тебя таким, какой ты есть. Это невозможно. Я боюсь. Боюсь того, что ты сделаешь теперь. Все это уже слишком знакомо.
— Что тебе знакомо? — тихо спросил Эш.
— Ты уничтожишь все это, компанию, корпорацию «Игрушки без границ, или Куклы для миллионов». Ты впадешь в апатию. И просто бросишь все! Уйдешь куда-нибудь далеко, и все то, что ты построил, все то, что ты создал, медленно развалится без тебя. Так уже бывало прежде. А сам ты исчезнешь, как исчезал я, и однажды холодным зимним вечером — не знаю, почему ты всегда выбираешь середину зимы, — ты снова появишься в долине, чтобы найти меня.
— Это более важно для меня, Сэмюэль, — сказал Эш. — Это важно по многим причинам.
— Парки, деревья, сады, дети…
Эш промолчал.
— Подумай обо всех тех, кто зависит от тебя, Эш, — снова заговорил Сэмюэль, продолжая все ту же проповедь. — Подумай обо всех тех людях, которые делают, продают, покупают и любят те вещицы, что ты придумал. Это, я думаю, может заменить душевное равновесие — знать, что от тебя зависит множество живых существ, теплых, обладающих разумом и чувствами. Как думаешь, я прав?
— Это не замена душевного равновесия, — ответил Эш. — Это замена счастья.
— Ладно, пусть будет так. Но не жди, что твои колдуны придут к тебе снова, и бога ради, никогда не ищи их на их собственной территории. Ты увидишь страх в глазах, если они вдруг обнаружат, что ты стоишь в их саду.
— Ты так во всем уверен.
— Да, уверен. Эш, ты рассказал им все. Зачем ты это сделал? Может, если бы ты промолчал, они тебя не боялись бы.
— Ты не понимаешь, что говоришь.
— А Юрий и Таламаска? Они ведь будут теперь тебя беспокоить.
— Не будут.
— Но те маги тебе не друзья!
— Это ты так говоришь.
— Я знаю, что прав! Знаю, что их любопытство и благоговение вскоре сменятся страхом. Эш, это же старая история, они всего лишь люди!
Эш склонил голову и отвернулся, ссутулившись, глядя в окно на падающий снег.
— Эшлер, я знаю, — настаивал Сэмюэль, — потому что я сам изгой! И ты изгой. Посмотри туда, на бесчисленное множество человеческих существ, что бегут по улицам, и подумай о том, что каждый из них очень многих считает изгоями, «другими», как будто и не людьми. Мы монстры, друг мой. И ими навсегда останемся. Это их время. Нам достаточно тревог просто из-за того, что мы вообще живы.
Он допил свою порцию спиртного.
— И потому ты возвращаешься домой, к своим друзьям, в долину.
— Я их ненавижу, и ты это знаешь. Но долина уже недолго будет нам принадлежать. Я возвращаюсь по сентиментальным причинам. Ох, дело не только в Таламаске и в шестнадцати благовоспитанных ученых, которые придут туда с магнитофонами и за обедом в гостинице станут умолять меня рассказать все, что знаю. Дело в археологических раскопках собора святого Эшлера. Современный мир добрался до этого места. И почему? Все из-за твоих проклятых ведьм.
— Ты не можешь возлагать ответственность за это на меня или на них.
— Нам со временем придется найти какое-то другое удаленное местечко, придумать новые легенды, которые нас защитят. Но это не мои друзья, не думай о них так. Они мне не друзья.
Эш молча кивнул.
Подали еду — огромный салат для маленького человека, пасту для Эша. По бокалам было разлито вино. Оно пахло весьма странно.
— Я слишком пьян, чтобы есть, — сказал Сэмюэль.
— Я пойму, если ты уедешь, — негромко произнес Эш. — Если ты чувствуешь обязанность уехать, то, видимо, должен это сделать.
Какое-то время они молчали. Потом маленький человек взял вилку и принялся пожирать салат, забрасывая его в рот. Кусочки овощей падали на тарелку. Он громко стучал вилкой, собирая до последней крошки оливки, сыр и латук, и наконец жадно глотнул минеральной воды.
— Теперь я могу выпить еще, — заявил он.
Эш издал звук, который мог бы сойти за смех, если бы не был таким печальным.
Сэмюэль соскользнул со стула. Взял кожаное портмоне. Он лениво подошел к Эшу и обхватил его за шею. Эш быстро поцеловал его в щеку, испытывая отвращение от прикосновения к грубой коже, но полный решимости скрыть это во что бы то ни стало.
— Ты скоро вернешься? — спросил он.
— Нет. Но мы еще увидимся, — ответил Сэмюэль. — Позаботься о моей собаке. Ее так легко обидеть.
— Я буду это помнить.
— И займись работой!
— Что-нибудь еще?
— Я люблю тебя.
И с этими словами Сэмюэль встал и с важным видом направился к выходу, проталкиваясь между теми, кто сидел на своих местах, и теми, кто вставал, чтобы уйти. Он вышел на улицу и прошел мимо окна. Снег уже успел упасть на его волосы и кустистые брови, оставил темные влажные пятна на его плечах.
Он вскинул руку, прощаясь, а потом исчез, и толпа снова превратилась просто в толпу.
Эш поднял стакан с молоком и медленно выпил его до дна. Потом положил под свою тарелку несколько банкнот, глядя на еду, как будто прощался с ней, и вышел на ветреную Седьмую авеню.
Когда он добрался до своей спальни в высокой башне, его ждал Реммик.
— Вы замерзли, сэр, слишком замерзли.
— Разве? — пробормотал Эш.
Он терпеливо позволил Реммику снять с себя шелковую куртку и вызывающий шарф, надел куртку из шерстяной ткани, отделанную атласом, и, взяв протянутое Реммиком полотенце, осушил влагу на волосах и лице.
— Сядьте, сэр. Позвольте мне снять с вас мокрую обувь.
— Как скажешь…
Кресло было таким мягким, что Эш и думать не хотел о том, чтобы встать с него и отправиться в кровать. И во всех комнатах было пусто. Роуан и Майкл уехали.
«Нам не погулять сегодня вечером по городу, — подумал Эш, — не поговорить по душам…»
— Ваши друзья благополучно добрались до Нового Орлеана, сэр, — сообщил Реммик, снимая с Эша отсыревшие носки и заменяя их свежими, сухими, с такой ловкостью, что его пальцы почти не касались кожи Эша. — Они позвонили сразу после того, как вы ушли ужинать. Самолет уже возвращается, приземлится примерно через двадцать минут.
Эш кивнул. Кожаные шлепанцы были отделаны мехом. Он не знал, старые они или новые. Не помнил. Внезапно все мелкие детали как будто ускользнули от него. Ум стал пугающе пустым и безмолвным, и он остро ощутил безмолвие и неподвижность комнат.
Реммик неслышно, как призрак, скользнул к двери гардеробной.
«Мы нанимаем тех, кто умеет держаться незаметно, — размышлял Эш, — и потом они не в силах нас утешить. То, к чему мы относимся с терпением, не может нас спасти».
— А где юная Лесли, Реммик? Она здесь?
— Да, сэр, и у нее, похоже, миллион вопросов к вам. Но вы кажетесь слишком усталым.
— Пришли ее сюда. Мне нужно поработать. Мне необходимо чем-то занять ум.
Он прошел по коридору к первому из своих кабинетов, личному, где тут и там горами лежали бумаги, а картотечный шкаф стоял открытым, где царил невероятный беспорядок, но никому не разрешалось делать уборку.
Лесли появилась через несколько секунд, с сияющим от волнения лицом, преданная, знающая, полная неиссякаемой энергии.
— Мистер Эш, на следующей неделе открывается Международная выставка кукол, и только что звонила какая-то женщина из Японии, сказала, что вы хотели увидеть ее работу, что вы сами ей так сказали, когда в прошлый раз были в Токио. А еще вы пропустили почти двадцать разных встреч. У меня тут полный список…
— Сядь, разберемся во всем.
Он занял свое место за письменным столом, отметил, что часы показывают 6:45, и решил, что не посмотрит на них даже краем глаза, пока не будет уверен, что время перевалило за полночь.
— Лесли, отложи все это пока. Есть кое-какие идеи. Я хочу, чтобы ты их записала. Порядок не особо важен. Важно то, чтобы ты каждый день подавала мне полный список, ничего не упуская, с отметками о продвижении в отношении каждой из идей и с большой пометкой «Прогресса нет» там, где я позволяю себе оставаться бездеятельным.
— Да, сэр.
— Поющие куклы. Первое — безупречный квартет, четыре благозвучно поющие куклы.
— О, какая прекрасная мысль, мистер Эш!
— Прототипы должны отражать некую цель, идею, чтобы оправдать цену; но не это самое главное. Эти куклы должны петь хорошо даже в том случае, если их бросят на пол.
— Да, сэр… бросят на пол.
— И музеи в башнях. Я хочу получить список двадцати пяти пентхаусов в центре города, которые можно заполучить, цену продажи, аренды, все подробности. Я хочу создать некий музей в небе, чтобы люди могли выходить и смотреть на город из застекленной галереи…
— А что будет выставляться в этих музеях, сэр? Куклы?
— Куклы, но по определенным темам. Две тысячи мастеров-кукольников должны получить одно и то же задание. Подготовь свою трактовку трех взаимосвязанных фигур — «человеческой семьи». Нет, четырех фигурок. Одна из них может быть младенцем. Да, описание должно быть точным, и мне следует об этом напоминать… А пока найдем наилучшие здания.
— Да, сэр, поняла, — кивнула Лесли, стремительно записывая все в своем блокноте пятицветной авторучкой.
— Что касается поющих кукол, каждому следует подсказать, что со временем они превратятся в целый хор. Ребенок или коллекционер вполне может с течением времени собрать их всех. Ты понимаешь, да?
— Да, сэр…
— И я не хочу никакой механики. Все должно быть электронным, на компьютерных чипах, и настоящим искусством. И должно быть… Голос одной куклы должен как-то реагировать на голос другой… Впрочем, это детали. Записывай…
— Материалы, сэр? Фарфор?
— Нет, не фарфор. Ни в коем случае. Я не хочу, чтобы они разбивались. Помни, они никогда не должны разбиваться.
— Извините, сэр.
— Я сам выберу лица. Мне необходимы фотографии. Фотографии отовсюду. Хочу увидеть работу каждого. Если где-нибудь в Пиренеях в какой-нибудь деревушке есть старуха, которая делает кукол, я хочу увидеть фотографии. И Индия… Почему у нас нет кукол из Индии? Ты знаешь, сколько раз я задавал этот вопрос? Почему я не получил ответа? Запиши это как первостепенное, отправь всем торговцам! Индия. Кто делает кукол в Индии? Думаю, я сам туда поеду, да, найду время для такой поездки. Я найду людей, которые делают кукол, раз уж ни у кого другого не хватает ума…
Снег снаружи снова повалил вовсю.
А вокруг все снова разом потемнело. Тихие редкие звуки доносились с улиц внизу. Или это гудели каминные трубы? Или снег, падавший на крышу? А может, просто стекло и сталь здания дышали, как дышит дерево, — само здание, все его десятки этажей, едва заметно раскачиваясь на ветру, как гигантское дерево в лесу…
Эш все продолжал говорить, наблюдая за тем, как стремительно движется энергичная маленькая рука Лесли. Кроме всего прочего нужно сделать маленькую пластиковую копию Шартрского кафедрального собора, такую, чтобы туда могли войти дети. Важно соблюсти пропорции и масштаб. А что, если разбить парк с огромным каменным кругом?
— Ну да. И еще особое поручение, нечто такое, что тебе нужно будет сделать завтра или послезавтра… Нет, позже. Сделай это. Пойти в мой частный музей…
— Да, сэр…
— Бру, ты ведь знаешь Бру — большую французскую куклу? Мою принцессу.
— Конечно, сэр. Бру, да, та самая кукла.
— Бру, тридцать шесть дюймов ростом; парик, туфли, платье… Все оригинальное. Экспонат номер один.
— Да, сэр, я это знаю.
— Ты должна лично ее упаковать, никто другой, с помощниками, конечно, очень надежно, а потом отослать морем… отослать морем…
Но кому? Не слишком ли самонадеянно отсылать ее прямиком не рожденному еще ребенку? Нет, она должна быть послана Роуан Мэйфейр, ведь так? Конечно ей. И что-то отправить Майклу. Такое же памятное, такое же драгоценное на свой лад, нечто весьма тщательно вырезанное из дерева… Одну из очень старых игрушек, рыцаря на коне, да, оба деревянные, с подлинной краской, сохранившейся на них…
Нет, это неправильный подарок, не для Майкла. Но есть нечто драгоценное, нечто такое же изысканное, как Бру, и нечто такое, что он хотел бы передать в руки Майкла.
Эш встал из-за стола, жестом велев Лесли сидеть на месте, прошел через большую гостиную и дальше по коридору к своей спальне.
Он держал это под кроватью, что служило для Реммика сигналом, означавшим: это нечто драгоценное и никто из слуг не должен этого касаться. Эш опустился на колени, нащупал это и вытащил. Свет ярко вспыхнул на прекрасном переплете, украшенном драгоценными камнями.
И сразу вспомнилось давно ушедшее: боль, унижение, смех Ниниана, его слова об ужасном богохульстве, совершенном им, когда он изложил историю своего народа священным языком.
Долгое время Эш сидел, скрестив ноги, прислонившись плечами к кровати. И держал в руках книгу. Да, это для Майкла. Для Майкла, мальчика, любившего книги. Майкл будет ее хранить. К тому же это было нечто вроде дара и самой Роуан тоже. Она поймет.
Эш вернулся в свой личный кабинет, держа в руках книгу, завернутую в белое полотенце.
— Вот, это книга для Майкла Кэрри, а Бру — для Роуан Мэйфейр.
— Та самая Бру, сэр, ваша принцесса?
— Да. Именно она. Упаковка чрезвычайно важна. Я хочу, чтобы ты сама отнесла все вниз. Даже думать нельзя о том, чтобы Бру разбилась. Или чтобы подарки потерялись. А теперь перейдем к другим вещам. Отправь кого-нибудь за едой, если проголодалась. У меня тут записано, что наша Прима-балерина распродана по всему миру. Скажи, что это неправда.
— Это правда.
— Записывай. Это первый из семи факсов касательно Примы-балерины…
Они принялись за работу, а когда Эш наконец бросил взгляд на часы, было уже далеко за полночь. Время как будто спрессовалось. Снег продолжал падать. Лицо малышки Лесли стало белым как бумага. Эш и сам устал достаточно, чтобы заснуть.
Он упал на большую мягкую постель, смутно осознавая, что юная Лесли все еще рядом и задает вопросы, которых он уже не слышит. Надо продлить ее контракт…
— Спокойной ночи, милая, — пробормотал он.
Реммик слегка приоткрыл окно, ровно так, как ему было велено делать, и ветер сразу громко загудел, завыл, и другие звуки проникли сквозь узкую щель, поднимаясь с улиц между темными мрачными зданиями. Порыв ледяного воздуха коснулся щеки Эша, сделав теплое укрытие одеял еще более уютным.
«Только не мечтай о ведьмах. Только не думай об их рыжих волосах; не думай о Роуан в твоих объятиях… Не думай о Майкле с книгой в руках, держащем ее так осторожно, как никто и никогда, кроме того злобного типа, что предал Лайтнера. Не думай о том, как вы втроем сидите у их очага; не возвращайся в долину, только не теперь, не завтра и никогда. Не броди в каменных кругах, не навещай пещеры; не поддавайся искушению смертных красавиц, которые могут умереть от твоего прикосновения… Не призывай их, не моли, чтобы найти в ответ холодность, отстраненность, уклончивость…»
К тому времени, когда дверь за Реммиком закрылась, Эш уже дремал.
Бру. Улица в Париже. Женщина в той лавке. Кукла в своей коробке: большие картонные глаза, смотрящие на него снизу вверх. Внезапная мысль, осенившая его под уличным фонарем: настал такой момент в истории, когда деньги способны сотворить любые чудеса, огромные деньги даже одного-единственного их обладателя способны породить огромный духовный отклик у тысяч… В сфере массового производства владение богатством может быть чрезвычайно творческим делом.
В магазине на Пятой авеню, всего в нескольких шагах от его собственной двери, он остановился, чтобы взглянуть на Келлскую книгу — безупречную копию, которой теперь мог обладать любой, и пролистал ее, насладившись этим драгоценным томом, который с таким трудом создавался на Айоне.
«Человеку, любящему книги» — вот что он должен написать на карточке для Майкла. Он увидел Майкла, улыбавшегося ему, засунув руки в карманы, точно так же как это делал Сэмюэль. Майкла, спавшего на полу, и стоявшего над ним Сэмюэля, пьяно говорившего: «Ну почему Бог не создал меня вот таким?» Это было произнесено слишком грустно, чтобы засмеяться. А те странные слова Майкла, когда они стояли на Вашингтон-сквер и все ужасно замерзли и удивлялись, зачем вообще люди остаются на улице под снегопадом. «Я всегда верил в норму, — сказал Майкл. — И считал, что быть бедным ненормально. Я думал, что, если ты можешь выбирать то, что тебе хочется, это нормально». Снег, уличное движение, ночные бродяги в деревне, глаза Майкла, когда он смотрел на Роуан… И она — отстраненная, тихая, и для нее куда труднее найти слова, чем для него.
Это не сон. Это тревога — то, что возвращается прежде всего, оживает снова и держит крепко. Как они выглядят, когда лежат вместе? У нее такое же ледяное лицо? А он подобен лесному сатиру? Маг касается ведьмы… маг на ведьме…
Увидит ли все это Бру с каминной полки?
«На память о том, как ты держала ее» — вот что он напишет на карточке для Роуан. И голубые глаза Бру будут смотреть из-под тонкой оберточной бумаги, которая должна быть цвета ее глаз, — не забыть сказать об этом.
И это будет решением Роуан и решением Майкла — держать ли под рукой эти драгоценные подарки, как он десятилетие за десятилетием держал их под рукой, словно идолов, которым молятся, или же передать их ребенку Майкла и Моны… И может быть, большие глаза огромной Бру будут смотреть на малыша. Увидят ли они кровь магов, как мог бы увидеть ее он, если бы осмелился поехать к ним через некоторое время после того, как дитя появится на свет, как они говорят… если бы он осмелился, просто посмотреть на них издали… семейство колдунов… семейство из легендарного сада, где некогда прогуливался Лэшер и где его останки были преданы земле… из того сада, который может скрывать и другой фантом — призрака, что подсматривает сквозь маленькое, незаметное зимнее окошко…

Глава 33

Пирс встретил их в аэропорту, слишком воспитанный, чтобы расспрашивать о владельце самолета или о том, куда они ездили, и жаждущий лишь поскорее доставить их на строительную площадку нового медицинского центра.
Жара была поистине удушающей. Так приятно вернуться в свой город, думал Майкл, и в то же время он был не уверен во всем: будет ли еще расти трава, окажется ли Роуан, теплая и доверчивая, снова в его объятиях, следует ли ему держаться подальше от того высокого человека из Нью-Йорка, с которым он познал весьма необычную дружбу…
И прошлое. Прошлое больше не казалось веселым и никогда не будет казаться, но останется чем-то таким, что полно тяжести, проклятий, тайн…
«Отведи взгляд от мертвых тел. Забудь старика, падающего на пол. И Эрона. Где умер Эрон? Явится ли его дух, когда наконец все прояснилось, простит ли? Прощать — это особый наш дар».
Они вышли у края огромного прямоугольника раскопанной земли. На щитах было написано: «Мэйфейровский медицинский центр» — и еще десятки имен и дат. И еще что-то слишком мелкое для его стареющих глаз. Майкл подумал, не утратят ли его глаза своей синевы, когда уже не смогут ничего толком видеть. Бывает ли такое? Или он по-прежнему сохранит этот дар судьбы, даже когда перестанет замечать, что девушки на него оглядываются или что Роуан слегка смягчается, чуть заметно изгибая губы?
Майкл постарался сосредоточиться на строительстве, на том, что продвижение было воистину изумительным, что несколько сотен человек работали здесь на четырех корпусах, что медицинский центр действительно рождался к жизни.
Неужели на глазах Роуан были слезы? Да, действительно, эта лощеная леди с коротко подстриженными волосами, в сшитом на заказ костюме из мягкой ткани молча плакала. Майкл придвинулся ближе. Какого черта нужно расстояние между ними, все это уважение личного пространства? Он крепко обнял Роуан, нащупал самую нежную часть ее шеи и стал целовать, пока не почувствовал, как она склоняется к нему, как приятная дрожь пробегает по ее ладоням…
— Тут все здорово поработали, все вы, я даже не ожидала такого, — сказала она, обратив взгляд на Пирса, застенчивого Пирса, покрасневшего от ее комплимента.
— Это мечта, которую вы нам подарили, Роуан. А теперь это и наша мечта тоже, а поскольку все наши мечты становятся реальностью… Ну, раз уж вы снова здесь, с нами, то и эта мечта станет реальностью.
— Вполне адвокатская речь, выражающая самое основное и достаточно эмоциональная, — признал Майкл.
Не ревновал ли он к этому парнишке? Женщины наверняка сходили с ума, когда видели Пирса Мэйфейра. Если бы только Мона его заметила, она, возможно, решила бы, что он создан для нее, особенно теперь, когда после смерти Гиффорд ее сын отстранился от своей невесты Клэнси. И все чаще и чаще Пирс усаживался неподалеку от Моны и не сводил с нее глаз. Да, может быть, и в Моне постепенно нарастает интерес…
Майкл коснулся щеки Роуан:
— Поцелуй меня.
— Это же вульгарная демонстрация, — промурлыкала Роуан, — и ты это знаешь. Все рабочие на нас смотрят.
— Надеюсь, — кивнул Майкл.
— Поехали домой, — прошептала она.
— Пирс, как там Мона, ты что-нибудь знаешь? — спросил Майкл.
Они сели в машину. Майкл и забыл уже, каково это — ездить в нормальных автомобилях, жить в обычных домах, иметь обычные мечты. Голос Эша напевал ему во сне. И даже сейчас Майкл слышал этот музыкальный шепот. Но вправду ли они когда-то еще увидят Эша? Или Эш исчезнет за бронзовыми дверями, отрезав себя от них, отделенный от всех своей империей, своими миллиардами, и будет вспоминать о них разве что случайно, хотя они могли бы позвонить ему, приехать в Нью-Йорк и прямо посреди ночи нажать кнопку дверного звонка: «Ты нам нужен!»
— А, Мона, ну да, — ответил Пирс. — Она ведет себя странно. Когда папа с ней говорит, она так держится, словно парит где-то в воздухе, как бумажный змей. Но она в порядке. Она все время с Мэри-Джейн. А вчера в Фонтевро начались работы.
— Ох, как я рад это слышать! — сказал Майкл. — Значит, они все-таки намерены спасти дом.
— Да, это необходимо сделать, потому что Мэри-Джейн и Долли-Джин не переживут, если он развалится. Думаю, Долли-Джин тоже с ними. Она теперь выглядит как высохшее яблоко, но, говорят, очень даже подвижна.
— Отлично, что она там, — кивнул Майкл. — Я люблю стариков.
Роуан негромко засмеялась, опустив голову на его плечо.
— Может быть, мы попросим тетю Вив приехать. А Беа как? Что с Беа происходит?
— Ну, тут такое дело… — Пирс слегка наклонил голову. — Старуха Эвелин вернулась домой из больницы и тем самым уже явила чудо, хотя ей и нужен уход. Угадайте, кто тут же бросился на Амелия-стрит, чтобы кормить ее яйцами всмятку, разговаривать с ней и крепко поддерживать ее обеими руками? Папа говорит, это идеальное лекарство от горя. А я вот думаю, не бродит ли там дух мамы.
— В общем, все новости нынче хороши, — с усталой улыбкой сказала Роуан. Ее голос звучал, как всегда, низко. — И девочки пока еще в доме, так что о тишине придется забыть, а призраки попрятались в стены.
— Думаешь, духи все еще там? — с трогательной наивностью спросил Пирс.
Благослови бог Мэйфейров, которые никогда их не видели и не особо в них верят.
— Нет, сынок, — сказал Майкл. — Это просто большой прекрасный дом, и он ждет нас и… новые поколения.
— Еще не рожденных Мэйфейров, — прошептала Роуан.
Они только что повернули на Сент-Чарльз-авеню, в божественный коридор зелени, дубов в сверкании весенней листвы, мягкого солнечного света, неторопливого движения и домов один лучше другого.
«Мой город, мой дом, все прекрасно, рука Роуан в моей руке…»
— А вот и Амелия-стрит, — сказал Майкл.
Как щеголевато выглядел дом Мэйфейров, построенный в обычном для Сан-Франциско стиле, недавно выкрашенный в персиковый цвет с белой отделкой и зелеными ставнями… Все сорняки исчезли. Майклу захотелось остановиться, увидеть Эвелин и Беа, но он знал, что прежде должен увидеть Мону, увидеть мать и дитя, пока они не разделились. И он должен быть со своей женой в большой спальне наверху, тихо обсудить с ней все то, что случилось, все истории, что они услышали, и все то странное, что видели и о чем не могут рассказать никому… Кроме Моны.
А завтра он отправится в мавзолей, где похоронен Эрон, и сделает все так, как положено ирландцу: поговорит с Эроном вслух, как будто Эрон ему отвечает, а если кому-то это не понравится, можно просто уйти оттуда. В его семье все и всегда так делали, его отец отправлялся на кладбище Святого Иосифа и разговаривал с бабушкой и дедушкой каждый раз, когда у него было настроение. А дядя Шамюс, когда сильно болел, говорил своей жене: «Ты можешь и дальше говорить со мной, когда я умру. Разница только в том, что я не смогу тебе ответить».
И снова свет изменился, стемнело, деревья стали выше и гуще, заслоняя небо и дробя его на крошечные сияющие осколки. Садовый квартал, Первая улица. И — чудо из чудес! — дом на углу Честнат-стрит, среди высоких бананов, папоротников и цветущих азалий. Он ждет их…
— Пирс, ты должен зайти.
— Нет, меня ждут в городе. А вы отдыхайте. Позвоните, когда мы вам понадобимся.
Он уже выскользнул наружу, подал руку Роуан, выходившей из машины, и помахал им рукой на прощание.
Охранник в форме, шагавший вдоль боковой изгороди, исчез за углом дома.
Тишина исцеляла. Машина, удаляясь, бесшумно скользила сквозь свет и тени, умирающий день отдавал тепло без малейшего сопротивления. Запах олив висел над всем двором. А вечером Майкл снова почувствует аромат жасмина.
Эш говорил, что запах — это самый сильный толчок для памяти, он переносит в забытые миры. И он был совершенно прав: что стало бы, если бы человека лишили всех тех ароматов, которые ему необходимо вдыхать?
Майкл открыл дверь перед женой и вдруг ощутил острое желание перенести ее через порог. Эй, а почему бы и нет?
Майкл подхватил Роуан на руки, и она невольно слегка вскрикнула, обнимая его за шею.
Суть поступков вроде этого в том, чтобы не уронить упомянутую леди.
— А теперь, моя дорогая, мы дома, — проворчал он, снова уткнувшись в ее нежную шею, вынуждая Роуан откинуть голову назад, когда поцеловал ее горло под подбородком. — И запах сладких олив отступает перед вечным запахом воска, которым Эухения натирает полы, и перед запахом старого дерева и чего-то устаревшего и дорогого, что так приятно пахнет.
— Аминь, — откликнулась Роуан.
Когда Майкл уже собирался поставить ее на пол, Роуан на мгновение крепко прижалась к нему. Ах как это было чудесно! И его стареющее, потрепанное сердце не заколотилось от напряжения. Она должна была это услышать, ведь так? Нет, Майкл стоял крепко и уверенно, прижимая к себе жену, вдыхая аромат ее чистых мягких волос и глядя на отполированный холл и дальше, сквозь белый дверной проем, на далекие росписи столовой, все еще освещенные дневным солнцем.
«Дома. Здесь. И все это теперь такое, каким никогда не было для нас обоих».
Наконец Роуан выскользнула из его рук и встала на ноги. Крошечная морщинка появилась на ее лбу.
— Ох, это так… Просто некоторые воспоминания умирают с трудом. Но все же я думаю об Эше, и об этом стоит поразмышлять даже скорее, чем о прочих грустных вещах.
Майкл хотел ответить, хотел сказать что-нибудь о своей любви к Эшу и еще что-то, терзавшее его. Но было бы лучше оставить это в покое — так ему посоветовали бы другие, если бы он их спросил. Но он не мог. Он смотрел в глаза Роуан, при этом его глаза были так широко открыты, что это могло бы походить на гнев, хотя ничего подобного он не испытывал.
— Роуан, любовь моя, — сказал он. — Я знаю, ты могла бы остаться с ним. Я знаю, ты сделала выбор.
— Ты мой мужчина, — ответила она с легким вздохом. — Мой мужчина, Майкл.
Хорошо было бы отнести ее наверх по лестнице, но с этим ему уж точно было не справиться, не одолеть двадцать девять ступеней. А где же их юные леди и бабушка — воскресшая бабуля? Нет, они с Роуан не могли запереться прямо сейчас, разве что по какой-то удаче все обитатели дома отправились куда-нибудь на ранний ужин…
Закрыв глаза, он снова поцеловал Роуан. Никто не мог помешать ему сделать это хотя бы с дюжину раз. Поцелуй. А когда Майкл снова поднял голову, то увидел в конце коридора рыжеволосую красавицу, а точнее, сразу двух, причем одна была необыкновенно высокой, и ехидную Мэри-Джейн, снова уложившую косы на макушке. Все три обладали самой изумительной шеей во всей вселенной — юные девушки, похожие на лебедей. Но кем была та новая красавица, обладавшая невероятным ростом и похожая… ну да, она была как две капли воды похожа на Мону!
Роуан обернулась и пристально посмотрела в конец коридора.
Три грации — вот кем они были, застывшие в дверях столовой, и лицо Моны при этом как будто оказалось сразу в двух местах. Это было не сходство, а полная копия. Почему они стоят так неподвижно, все в хлопчатых платьях, просто стоят и смотрят, как будто с живописного полотна?
Майкл услышал судорожный вздох Роуан. Он увидел, как Мона бросилась по сверкающему полу вперед, к ним.
— Нет, вы не можете ничего сделать! Вы не можете! Вы должны выслушать!
— Боже мой… — пробормотала Роуан, тяжело прислоняясь к Майклу и дрожа всем телом.
— Она мой ребенок! — заявила Мона. — Ребенок мой и Майкла. И вы ничего ей не сделаете!
И внезапно Майкла осенило, как это частенько бывает в суете разных событий: все сложилось вместе, и он едва не задохнулся. Ребенок — это вон та молодая женщина. Гигантская хромосомная спираль произвела на свет это . Это Талтос, точно такой же, как Эш, и точно такой же, как те двое под деревом. Роуан почти теряла сознание и готова была упасть, а боль в груди буквально убивала Майкла…
Он схватился за стойку перил.
— Обещай немедленно, что никто из вас ничего плохого ей не сделает!
— Сделать плохое? Да как бы я мог? — пробормотал Майкл.
И тут Роуан заплакала, беспомощно бормоча сквозь прижатые к губам ладони:
— О боже!..
Высокая девушка неуверенно шагнула вперед, сделала второй шаг… Неужели сейчас прозвучит тот самый беспомощный голос, детский голос, который Майкл услышал от той, другой, перед тем как прозвучал выстрел? У него закружилась голова. Солнце умирало, дом возвращался к своей естественной тьме.
— Майкл, сядь! Сядь тут, на ступеньку! — воскликнула Мона.
— Бог мой, да ему плохо! — вскрикнула Мэри-Джейн.
И Роуан, словно очнувшись, обняла его влажной рукой за шею.
А высокая девушка заговорила:
— Я понимаю, что для вас обоих это ужасное потрясение, и мама с Мэри-Джейн все дни беспокоились из-за этого. Но я сама испытываю облегчение, наконец-то увидев вас. Вам придется принять решение, смогу ли я остаться под этой крышей, ведь, как они говорят, я твой ребенок, равно как и ребенок Моны. Как видите, она уже надела мне на шею тот самый изумруд, но я склонюсь перед вашим решением.
Роуан потеряла дар речи. Майкл тоже. Это был бы голос Моны, если бы он не звучал немного увереннее, как будто уже вразумленный окружающим миром.
Майкл поднял голову и посмотрел на нее: на огромную гриву живых рыжих локонов, женскую грудь, длинные красивые ноги и глаза… Глаза, похожие на зеленый огонь…
— Отец, — прошептала она, опускаясь на колени, обхватывая длинными пальцами его лицо.
Майкл закрыл глаза.
— Роуан, — сказала девушка, — полюби меня, пожалуйста, и тогда, быть может, и он полюбит.
Роуан плакала, сжимая пальцами его шею. Сердце колотилось у него в ушах так, словно вдруг стремительно стало расти.
— Меня зовут Морриган, — сказала девушка.
— Она моя, мой ребенок! — воскликнула Мона. — И твой, Майкл!
— Думаю, пора дать мне высказаться, — заявила Морриган, — чтобы снять с вас обоих груз решения.
— Милая, притормози, — попросил Майкл.
Он медленно моргал, пытаясь прояснить зрение.
Но что-то встревожило эту длинную нимфу. Что-то заставило ее отвести руки и обнюхать собственные пальцы. Она сверкнула глазами на Роуан, потом на Майкла. Встала, подошла к Роуан и, прежде чем та успела отпрянуть, обнюхала ее щеки. И попятилась.
— Что это за запах? — спросила она. — Что это такое? Я знаю этот запах!
— Послушай, — сказала Роуан, — давай поговорим. Ты сама предложила. А теперь идем.
Она двинулась вперед, оставив Майкла в одиночестве умирать от сердечного приступа, и обняла девушку за талию, а та с комически испуганным видом пристально смотрела на нее сверху вниз.
— Ты пропитана этим запахом!
— Как ты думаешь, что это такое? — спросила Мона. — Что это может быть?
— Мужчина… — прошептала Морриган. — Они с ним были, оба они.
— Нет, он умер, — возразила Мона, — ты просто чувствуешь то, что прилипло к полу, к стенам.
— Нет! — шепнула Морриган. — Это живой мужчина.
Внезапно она схватила Роуан за плечи. Мона и Мэри-Джейн бросились к ней, пытаясь мягко отвести ее руки. Майкл вскочил. Боже, это существо было такого же роста, как он! Лицо Моны, но не Мона, нет, совсем не Мона…
— Это запах сводит меня с ума, — бормотала Морриган. — Вы что-то скрываете от меня? Почему?
— Дай им время объяснить, — умоляла Мона. — Морриган, прекрати, послушай меня!
Она крепко сжала руки девушки.
Мэри-Джейн приподнялась на цыпочки:
— Давай-ка остынь, длинная Салли, и дай им все высказать.
— Вы не понимаете, — возразила Морриган, и ее голос внезапно стал низким, а огромные зеленые глаза наполнились слезами, когда она снова посмотрела на Майкла, потом на Роуан. — Это же мужчина, разве вы не понимаете? Мужчина для меня! Мама, ты же можешь ощутить его запах! Мама, скажи мне правду! — Она уже кричала. — Мама, прошу, я не могу это вытерпеть!
И она зарыдала так, как будто что-то покатилось вниз по лестнице, все ее длинное неловкое тело затряслось, и она слегка согнулась, позволяя обнять себя и поддержать.
— Давай-ка уведем ее, — предложила Мэри-Джейн.
— Только ничего не делайте! Вы должны поклясться! — умоляла Мона.
— Мы потом соберемся и поговорим. И мы…
— Скажите мне, — прошептала потрясенная девушка. — Скажите, где он. 
Роуан подтолкнула Майкла к лифту, открыла старомодную деревянную дверь.
— Заходи.
Последним, что он увидел, прислоняясь к стенке лифта, были симпатичные хлопчатобумажные платьица, когда все три девушки помчались вверх по лестнице.

Он лежал в кровати.
— Не думай об этом сейчас. Не думай, — сказала Роуан.
Влажный компресс на лбу ощущался именно как мокрая тряпка. Майклу это не понравилось.
— Я не собираюсь умирать, — негромко заверил он.
Ему стоило усилий произнести эти слова. Неужели это снова было поражение? Было ли это огромное, сокрушительное поражение, и основы нормального мира шатались под его весом, а будущее снова окрашивалось в цвета смерти и великих страданий? Или это было нечто такое, что они могли бы объять и сохранить, нечто, что они могли бы как-то принять, не сойдя с ума?
— Что нам делать? — прошептала Роуан.
— Это ты меня спрашиваешь? Ты? Что нам делать? — Майкл повернулся на бок. Боль чуть утихла. Он вспотел с головы до ног и презирал себя за слабость, за ощущение пота и неизбежный запах. А где сейчас те три красавицы? — Я не знаю, что нам делать, — ответил он.
Роуан неподвижно сидела на краю кровати, слегка ссутулившись, волосы упали ей на щеки, глаза смотрели в сторону.
— А он  знает, что делать? — спросил Майкл.
Голова Роуан повернулась резко, как будто ее дернули за веревочку.
— Он?!  Ты не можешь ему рассказать. Ты не можешь ожидать, что он узнает нечто такое и не… не свихнется так же, как она. Ты хочешь, чтобы это случилось? Ты хочешь, чтобы он приехал? Никто и ничто тогда не удержит их!
— И что произойдет? — Майкл пытался придать своему голосу силу и твердость, хотя все, на что был способен в тот момент, это задавать вопросы.
— Что случится? Понятия не имею. Я знаю не больше, чем ты! Боже мой, теперь их двое, и они живые, и они не… они не…
— Что?
— Они вовсе не какое-то зло, что крадется к нам, они вовсе не лживые существа, что таят в себе чужеродность, безумие. Они не такие.
— Продолжай, — попросил Майкл. — Продолжай. Не зло.
— Да, не зло, просто другая форма создания природы.
Роуан отвела взгляд, ее голос упал, рука мягко легла на его руку.
Если бы только Майкл не устал так сильно… И Мона… Мона уже так долго оставалась наедине с этим новорожденным существом, с этой длинношеей цаплей с чертами лица Моны. И Мэри-Джейн, две ведьмы, собравшиеся вместе…
А они все это время были полностью погружены в собственные проблемы, желая спасти Юрия, вывести на чистую воду предателя, успокоить Эша — высоченное существо, никому не бывшее врагом сейчас, и никогда не бывшее, и никогда не собиравшееся стать…
— Что мы можем сделать? — шепотом спросила Роуан. — И какое мы имеем право делать что-то?
Майкл повернул голову, пытаясь получше рассмотреть жену. Он медленно сел, чувствуя грызущую боль под ребрами, но теперь уже совсем слабую, и поймал себя на мысли, промелькнувшей где-то на периферии разума: как долго можно протянуть с сердцем, которое так быстро устает и так легко пугается… Черт, не так уж легко! Понадобилась ведь целая Морриган, не так ли? Его дочь, Морриган. Его дочь, что плакала сейчас где-то в этом доме вместе с ее малолетней матерью Моной.
— Роуан, — заговорил он, — Роуан, а что, если это победа Лэшера? Что, если он именно это и задумывал?
— Откуда нам знать? — шепотом откликнулась она и прижала пальцы к губам, что говорило о душевной боли и о том, что она пыталась при этом думать. — Я не могу еще раз убить! — произнесла она так тихо, что это было похоже на вздох.
— Нет-нет… только не это, нет, я не это имел в виду. Я не могу такое сделать! Я…
— Знаю. Не ты убил Эмалет. Я.
— Но мы же сейчас не об этом думаем. Нам нужно подумать о другом: сможем ли мы справиться сами? Будем ли мы пытаться? Должны ли мы вовлечь в это других?
— Как будто она некий вирус… — пробормотала Роуан. — И остальные клетки тела спешат его окружить, сдержать.
— Они могут это сделать, не причинив ей вреда. — Майкла мутило от усталости и даже могло вот-вот стошнить. Но сейчас он не имел права оставить Роуан, он отказывался выглядеть постыдно больным. — Роуан, семья, прежде всего семья, вся семья…
— Напуганные люди. Нет. Не Пирс и не Райен, не Беа и не Лорен…
— Только не в одиночку, Роуан. Мы не можем в одиночку сделать правильный выбор. А девочки… Эти девочки сбиты с толку, они идут темными путями магии и преображений, и она принадлежит им…
— Знаю, — вздохнула Роуан. — Тот самый путь, который некогда был и моим, и лживый дух, который ко мне явился… Ох, мне хочется… это ужасно, это трусость, но…
— Что?
Роуан покачала головой.
За дверью послышался какой-то звук. Дверь приоткрылась сначала на несколько дюймов, потом во всю ширь. В коридоре стояла Мона с заплаканным лицом, ее глаза были усталыми.
— Вы не сделаете ей ничего плохого.
— Нет, — ответил Майкл. — Когда это произошло?
— Всего несколько дней назад. Послушайте, вы должны спуститься. Нам нужно поговорить. Она не может уйти отсюда. Она не выживет в одиночку. Она думает, что может, но это не так. Я не прошу вас рассказывать ей, действительно ли где-то есть мужчина для нее, просто пойдите, примите мое дитя, выслушайте.
— Да, хорошо, — согласилась Роуан. — Но ты нездорова, тебе нужно отдохнуть.
— Это все-таки были роды, но я в порядке. Ей постоянно нужно молоко.
— Значит, она не сбежит, — сказала Роуан.
— Наверное, нет, — ответила Мона. — Вы ведь понимаете, вы оба?
— Что ты ее любишь? Да, — сказала Роуан. — Я понимаю.
Мона медленно склонила голову:
— Спуститесь вниз. Через час. Думаю, к тому времени она успокоится. Мы купили ей кучу хорошеньких платьев. Они ей нравятся. И она потребовала, чтобы мы тоже принарядились. Может, я ей зачешу волосы назад и завяжу лентой, как делаю обычно сама. Она умная. Она очень умная, и она видит…
— Видит что?
Мона замялась. А потом у нее вырвался ответ, короткий и неубедительный:
— Она видит будущее.
Дверь захлопнулась.
Майкл осознал, что смотрит на бледный прямоугольник окна. Свет быстро угасал: весенние сумерки так коротки. Снаружи запели цикады. Слышит ли она все это? Утешает ли это ее? Где сейчас его дочь?
Он потянулся к лампе.
— Нет, не надо, — сказала Роуан. Она казалась сейчас всего лишь темным силуэтом, линия мерцающего света очерчивала ее профиль. Комната замкнулась, а потом стала огромной в темноте. — Я хочу подумать. Подумать вслух во тьме.
— Да, понимаю, — отозвался Майкл.
Роуан повернулась и очень медленно, экономя движения, подложила под спину Майкла подушки, чтобы он мог откинуться назад, а он, ненавидя себя за это, позволил ей так сделать. Он расслабился, глубоко вздохнул, наполняя воздухом легкие. Окно было блестящим и белым. А когда деревья снаружи шевелили ветвями, то казалось, что царящая там тьма пытается проникнуть внутрь. Деревья как будто слушали.
— Я твержу себе, что все мы постоянно рискуем столкнуться с ужасом, — заговорила Роуан. — Любой ребенок может оказаться монстром, несущим смерть. Что бы ты сделал, если бы рядом с крошечным розовым существом, каким и должен быть новорожденный, вдруг появилась некая ведьма, возложила на него руки и сказала: «Он вырастет для того, чтобы начать войну, для того, чтобы делать бомбы и лишить жизни тысячи, миллионы»? Ты придушил бы такого ребенка? Если бы действительно в это поверил? Или сказал бы: «Нет»?
— Я думаю… — ответил Майкл. — Я думаю о том, что имеет смысл сделать… Она ведь новорожденная и должна слушать, поэтому те, кто ее окружает, должны стать ее учителями, а когда пройдут годы, когда она станет старше, то…
— А что, если Эш так и умрет, ничего не узнав? — спросила Роуан. — Ты помнишь его слова? Что они значили, Майкл? «Танец, круг и песня…» Или ты веришь в то предсказание в пещере? Если веришь — а верю ли я, не знаю, — но если ты веришь, тогда что? Мы потратим жизнь на то, чтобы не подпустить их друг к другу?
В комнате окончательно потемнело. На потолок осторожно ложились бледные полосы света. Мебель, камин, сами стены исчезли. А деревья снаружи, освещенные уличными фонарями, все так же сохраняли свой внешний вид и краски.
От неба осталось совсем немного — всего лишь несколько пятен цвета розовой плоти.
— Мы спустимся вниз, — сказал Майкл. — И выслушаем их. А потом, возможно, только возможно, мы созовем всю семью. Попросим прийти всех, как когда ты лежала в постели и, казалось, не сегодня завтра умрешь… Они нам нужны. Лорен, и Пейдж, и Райен, да, Райен, и Пирс, и Старуха Эвелин…
— Может быть, — откликнулась Роуан. — Знаешь, что будет? Они посмотрят на нее, на ее несомненную невинность и юность, а потом посмотрят на нас, гадая: «Это что, действительно правда?» — и примутся уговаривать нас самостоятельно принять решение.
Майкл осторожно соскользнул с кровати, боясь тошноты, и пробрался в темноте от столбиков балдахина к узкой, отделанной белым мрамором ванной комнате. Воспоминания вернулись — о том, как они впервые пришли в эту часть дома, он и Роуан. Тогда он еще только собирался на ней жениться. А здесь валялись мелкие осколки разбитой статуэтки, на белых плитках, которые теперь проявились в слабом, бесцветном свете. Голова Девы, покрытая вуалью, отломилась от шеи, и еще одна маленькая гипсовая рука… Что это было? Дурное предзнаменование?
Боже, а если Эш ее найдет? А если она найдет его! Боже… Но ведь это им решать, разве не так?
— Это не в наших силах, — прошептала из темноты Роуан.
Майкл наклонился над раковиной, открыл кран, ополоснул лицо холодной водой. Поначалу из крана лилась почти теплая вода, но потом струя пошла глубоко из-под земли и стала по-настоящему холодной. Наконец он вытерся, безжалостно хлопая себя по лицу, потом отложил полотенце, сбросил пиджак, мятую рубашку, насквозь провонявшую потом, отерся насухо и взял с полки разрекламированный дезодорант, чтобы уничтожить тот  запах. Он гадал, мог ли Эш тоже воспользоваться чем-то таким и совершенно уничтожить собственный запах, чтобы они не подхватили его при прощальных поцелуях, которыми он их одарил.
А в древние времена? Могли ли женщины человеческого рода улавливать запах мужчин, пробираясь сквозь леса? Почему мы утратили этот дар? Потому, что запах больше не предвещает опасности. Для Эрона наемный убийца и просто прохожий были одинаковы. Да и какое отношение имеет запах к двум тоннам металла, вбившим Эрона в стену?
Майкл надел свежую рубашку и поверх нее — светлый легкий джемпер, чтобы все скрыть.
— Пойдем прямо сейчас?
Он выключил свет и всмотрелся в темноту. Ему показалось, что он видит очертания склоненной головы Роуан, блеск ее темно-бордового жакета, а потом, когда Роуан повернулась, действительно возникло белое пятно блузки. Да, южанка во всем, такая совершенная…
— Идем, — сказала она низким властным голосом, который тут же заставил Майкла вспомнить о прежних временах и бурных ночах с ней в постели. — Я хочу поговорить с ней.
Библиотека. Все уже были там.
Когда Майкл вошел в дверь, Морриган сидела за письменным столом. В белых викторианских кружевах, украшавших высокий воротник и пышные манжеты, с камеей у горла она выглядела царственно, а пышная юбка из тафты поблескивала за красным деревом стола. Копия Моны. А Мона, в более нежных и скромных кружевах, приютилась в большом кресле, так же как в тот день, когда Майкл умолял Райена и Пирса помочь ему найти Роуан. Мона, сама еще нуждавшаяся в матери и, безусловно, в отце.
Мэри-Джейн выбрала для себя другой угол. В розовом наряде она выглядела безупречно. «Наши ведьмочки выбрали пастельные тона», — подумал Майкл. И бабушка. Он и не замечал, что она тоже была здесь, в углу дивана, пока не наткнулся вдруг взглядом на ее маленькое сморщенное лицо, веселые маленькие черные глаза и окруженную морщинами улыбку на губах.
— А вот и они! — театрально возвестила она, протягивая руки к Майклу. — Подумать только! Ты ведь тоже Мэйфейр — по линии Джулиена. Мне следовало бы знать. — Она потянулась к нему, ожидая поцелуя, и от ее стеганого халата, какие позволительно носить лишь очень старым людям, поплыл запах сладкой пудры. Потом старушка обратилась к Роуан: — Иди-ка сюда, Роуан Мэйфейр. Я расскажу кое-что о твоей матери. Она плакала, когда рожала тебя. Все это знают. Она кричала, когда тебя забирали из ее рук, и уже никогда не стала прежней, никогда.
Роуан сжала маленькие сухие руки и согнулась навстречу поцелую:
— Долли-Джин, ты ведь была там, когда родилась Морриган?
Она бросила косой взгляд на Морриган. У нее пока что не хватало храбрости посмотреть на девочку открыто.
— Конечно была, — ответила Долли-Джин. — Я знала, что это будет ходячий ребенок, еще до того, как она высунула ножку из материнской утробы. Знала! И помни: что бы ты ни говорила, что бы ты ни думала, она Мэйфейр, эта девочка! И если уж у нас хватило духа на Джулиена и его убийственные дела, у нас хватит духа и на это дикое существо с длинной шеей и лицом Алисы в Стране Чудес! Ты послушай. Может быть, это голос, какого ты никогда прежде не слыхала.
Майкл улыбнулся. Да, было чертовски хорошо, что бабушка оказалась здесь, что она воспринимала все на свой лад, и от этого ему захотелось прямо сейчас взяться за телефон и начать обзванивать Мэйфейров, чтобы собрать их вместе. Но вместо этого он просто сел лицом к письменному столу. Роуан заняла место рядом.
Все смотрели на восхитительное рыжеволосое существо, неожиданно откинувшее голову на высокую спинку кресла и опустившее на подлокотники длинные белые руки; кружево туго натянулось на ее груди, а тоненькую талию можно было обхватить пальцами…
— Я твоя дочь, Майкл.
— Скажи еще что-нибудь, Морриган. Расскажи, что готовит нам будущее. Расскажи, чего ты хочешь от нас и чего нам ожидать от тебя.
— Я рада, что ты именно это говоришь! Вы слышите? — Она оглядела всех, потом посмотрела на Роуан. — Потому что я им как раз заявила, что так оно и будет. Я должна кое-что предсказать. Я должна говорить. Я должна заявить…
— Так давай, милая, вперед! — подбодрил Майкл.
И вдруг совершенно неожиданно он перестал видеть в ней нечто чудовищное. Перед ним было живое, человеческое, нежное и хрупкое существо, такое же, как и все другие в этой комнате, даже он сам, хотя он при желании мог убить любого голыми руками, а Роуан — силой мысли. Любого. Но только не это существо.
— Мне нужны учителя, — сказала Морриган, — но не скучные школьные, а хорошие домашние репетиторы. Вместе с мамой и Мэри-Джейн я хочу стать образованной, научиться всему на свете. Я хочу уединения и защиты, надежного места, где могла бы заниматься, уверенная, что меня не выгонят, что я одна из вас, что однажды… — Тут она внезапно умолкла, как будто повернули выключатель. — Когда-нибудь я стану наследницей, как решила для меня моя мама, а после меня — кто-то еще из ее рода, возможно, человеческое существо… если вы… если тот мужчина… если тот запах…
— Эй, сосредоточься, Морриган! — сказала Мэри-Джейн.
— Просто говори, — поддержала ее маленькая мать.
— Я хочу всего того, чего захотелось бы особенному ребенку, который ищет знаний и обладает ненасытной жадностью к ним, но при этом рассудителен и полон любви и которого вполне возможно любить, обучать и таким образом контролировать.
— Так это и есть то, чего ты хочешь? — спросил Майкл. — Ты хочешь иметь родителей?
— Да, старших, которые будут рассказывать мне разные истории, как это некогда было с нами.
— Хорошо, — решительно произнесла Роуан. — У тебя будет наша защита, но это значит и наша власть, и наше руководство, потому что ты пока еще наивная новорожденная девочка.
— Да.
— И потому мы будем заботиться о тебе.
— Да! — Она слегка приподнялась в кресле и тут же опустилась, схватившись за край большого письменного стола. Ее руки были похожи на длинные, тонкие косточки, которым следовало бы поддерживать крылья. — Да. Я Мэйфейр. Повторите это для меня. Я одна из вас. И однажды, может быть, я забеременею от мужчины-человека, и тогда родятся такие же, как я, от крови магов, из которой появилась я, и потому я имею право на существование, на счастье, на знание… Боже, на вас все еще держится тот запах. Я не могу его выносить. Вы должны сказать мне правду.
— И что будет, если скажем? — спросила Роуан. — И что, если мы скажем, что ты должна оставаться здесь, что ты еще слишком молода и невинна, чтобы встретиться с тем мужчиной, что мы сами назначим время встречи…
— Что, если мы пообещаем, что все расскажем ему? — сказал Майкл. — И ты сможешь узнать, где он, но только если пообещаешь…
— Клянусь! — закричала Морриган. — Клянусь чем угодно!
— Неужели тяга настолько сильна? — прошептала Мона.
— Мама, они меня пугают!
— Ничего не бойся. — Малышка Мона устроилась поудобнее в кожаном кресле; щеки ее ввалились, кожа побледнела. — Они не могут причинить зло тому, кто так откровенно рассказывает о себе. Ты такой же человек, как они, неужели не видишь? Они видят. Воспользуйся этим. Продолжай.
— Позвольте мне занять свое место, — снова заговорила Морриган. Ее глаза расширились и, казалось, пылали изнутри, как тогда, когда она плакала. — Позвольте мне быть собой. Позвольте мне найти пару, если я смогу. Позвольте мне быть одной из вас.
— Ты не можешь пойти к нему. Ты не можешь найти пару, — возразила Роуан. — Не сейчас, а только тогда, когда твой ум созреет, чтобы принять такое решение.
— Вы сводите меня с ума! — закричала Морриган, отшатываясь.
— Морриган, наплюй! — сказала Мона.
— Просто остынь, — посоветовала Мэри-Джейн, вставая.
Она осторожно обошла вокруг письменного стола и положила руки на плечи Морриган.
— Расскажи им о воспоминаниях, — сказала Мона. — И как мы все их записали на пленку. И о том, что ты хочешь увидеть.
Мона пыталась снова вернуться к нити разговора, предотвратить новый поток слез или крик.
— Хочу поехать в Доннелейт, — дрожащим голосом произнесла Морриган. — И найти ту долину.
— Ты помнишь такие вещи?
— Да, и всех нас вместе, в круге. Я помню. Помню! Я тянусь к их рукам. Помогите мне!
Ее голос снова поднялся. Но она прижала ладони к губам и снова заплакала, на этот раз приглушенно.
Майкл встал, тоже обошел стол и мягко отодвинул Мэри-Джейн.
— Я люблю тебя, — сказал он на ухо Морриган. — Слышишь? Моя любовь с тобой. С тобой моя любовь и та власть, что идет с ней рука об руку.
— Слава богу! — Морриган прислонилась к нему головой точно так же, как иногда делала Роуан, и продолжала плакать.
Майкл погладил ее по волосам. Они были мягче, шелковистее, чем у Моны. И он подумал о тех кратких соитиях на диване, на полу в библиотеке и об этом хрупком и непредсказуемом существе, появившемся на свет в результате.
— Я тебя знаю, — прошептала Морриган, прижимаясь лбом к его груди. — Я и твой запах знаю, и то, что ты видел. Я знаю запах ветра на Либерти-стрит, то, как выглядел этот дом, когда ты впервые вошел в него, и как ты его изменил. Я знаю разные породы дерева, и разные инструменты. И каково это — долго-долго втирать в дерево тунговое масло, и шорох тряпки, скользящей по древесине. Я знаю, как ты тонул, когда тебе было так холодно, но пришло тепло, ты увидел призраки магов… То были самые худшие, самые сильные, кроме, может быть, призрака Талтоса. Маги и Талтос. Внутри тебя должно быть что-то от нас, оно ожидает, чтобы проявиться, переродиться, снова создать некую расу. Мертвые знают все. Я не понимаю, почему они не говорят. Почему он или кто-нибудь из них не приходит ко мне? Они просто танцуют в моих воспоминаниях и говорят то, что тогда было важно для них. Отец, отец, я люблю тебя…
— Я тоже тебя люблю, — прошептал Майкл, обхватив ее голову.
Он чувствовал, что дрожит.
— И ты знаешь, ты знаешь, отец, что однажды я возьму все руководство в свои руки. — Морриган смотрела на него снизу вверх, и слезы текли из ее глаз, оставляя следы на белых щеках.
— И почему бы это? — спокойно спросил Майкл, тщательно следя за своим голосом и выражением лица.
— Потому что так должно быть, — все с той же искренностью ответила Морриган жарким шепотом. — Я так быстро учусь, я такая сильная, я уже знаю так много. И когда они выйдут из моей утробы, а они выйдут, как я произошла от мамы и тебя, они тоже будут обладать этой силой, этим знанием, воспоминанием обоих видов — человека и Талтоса. Мы научились у вас амбициям. И люди побегут от нас, когда узнают. Они побегут, а мир… Мир рухнет.  Ты так не думаешь, отец?
Майкл внутренне содрогался. Он слышал голос Эша. Он посмотрел на Роуан, чье лицо оставалось спокойным, неподвижным.
— Жить вместе — такова была клятва, — сказал он, наклонился и коснулся губами лба Морриган, почувствовав запах младенческой кожи, свежий и нежный. — Об этом всегда мечтают молодые — о власти, власти надо всем. И те тираны, что были в истории, — это люди, которые так и не повзрослели. Но ты вырастешь. Ты будешь знать все, что каждый из нас сможет тебе дать.
— Ох, это уж точно будет нечто! — воскликнула Мэри-Джейн, скрещивая руки на груди.
Майкл уставился на нее, пораженный ее словами, и тем коротким смешком, что сорвался с ее губ, когда Мэри-Джейн тряхнула головой. Он посмотрел на Роуан, чьи глаза снова покраснели и погрустнели, когда она, слегка склонив голову набок, всматривалась в его странную дочь, а потом в Мону. И лишь на лице Моны Майкл видел не изумление и потрясение, а страх, сдерживаемый страх.
— Мэйфейры тоже принадлежат к моему роду, — прошептала Морриган. — Семья ходячих младенцев — разве ты не понимаешь? И могучие, которым следует сойтись вместе. Необходимо изучить все компьютерные файлы. Все те, кто обладает двойной спиралью, должны немедленно соединиться, пока численность, по крайней мере, не сравняется, и тогда мы бок о бок… Мама, я должна работать. Я должна снова заглянуть в компьютер Мэйфейров.
— Остынь, — повторила Мэри-Джейн.
— Что ты думаешь и чувствуешь? — требовательно спросила Морриган, в упор посмотрев на Роуан.
— Ты должна научиться нашей жизни, и тогда, возможно, она однажды станет и твоей жизнью тоже. В нашем мире никого не заставляют вступать в связь. Увеличение численности не наша сильная сторона. Но ты поймешь. Мы научим тебя, а ты научишь нас.
— И вы не причините мне зла?
— Мы не можем. Мы не станем, — ответила Роуан. — Мы не хотим.
— И тот мужчина. Тот мужчина, что оставил на вас свой запах… Он тоже одинок?
Роуан немного помедлила, потом кивнула.
Морриган заглянула Майклу в глаза.
— Совершенно одинок? Как я?
— Еще более одинок, — ответил Майкл. — У тебя есть мы, твоя семья.
Морриган встала и, встряхнув волосами, сделала несколько быстрых пируэтов по комнате; юбка из тафты шуршала, отражая свет быстрыми живыми вспышками.
— Я могу подождать. Я могу подождать его. Я могу подождать. Только скажите ему, пожалуйста. Я предоставляю это вам. Предоставляю это племени. Ну же, Долли-Джин, идем. Мона, пора танцевать! Мэри-Джейн, ты хочешь танцевать? Роуан и Майкл, я хочу танцевать!
Она вскинула вверх руки и закружилась, откинув назад голову. Длинные волосы спадали вниз. Морриган что-то напевала, что-то нежное, что-то такое, что Майкл слышал раньше, что он знал, — возможно, это же напевала Тесса, Тесса, запертая вдали, которой даже не суждено было увидеть этого ребенка? Или, может, Эш напевал эту мелодию? Эш, который никогда-никогда не простит их, если они утаят Морриган от него. Эш, усталый бродяга…
Морриган упала на колени возле Роуан. Обе молодые женщины окаменели, но Мона жестом показала Мэри-Джейн, что надо подождать.
Роуан не шевельнулась. Она обхватила руками колени. Она не шевельнулась, когда гибкая фигура придвинулась совсем близко, когда Морриган обнюхала ее щеки, шею, волосы. Потом Роуан медленно повернулась и посмотрела на девушку.
«Совершенно не человек, нет, боже мой, совершенно. Что она такое?» — подумал Майкл.
Спокойная и собранная, Роуан не подавала виду, что, возможно, думала то же самое. Но она определенно ощущала нечто похожее на опасность.
— Я могу подождать, — тихо сказала Морриган. — Высеките это на камне — его имя, где он. Вырежьте это на стволе похоронного дуба. Запишите где-нибудь. Спрячьте это от меня, но сохраните, сохраните, пока не придет время. Я могу подождать.
Она вскочила и, снова кружась, покинула комнату, что-то напевая. Ее голос звучал все выше и выше, пока не стал похожим на свист.
Все сидели молча.
И вдруг заснувшая было Долли-Джин очнулась и воскликнула:
— Ох! Ну, что случилось?
— Не знаю, — ответила Роуан.
Она посмотрела на Мону, а Мона на нее, и что-то проскочило между ними.
— Я лучше за ней присмотрю, — заявила Мэри-Джейн, спеша к двери. — А то опять прыгнет прямо в одежде в бассейн или уляжется на траву за домом, пытаясь унюхать те два мертвых тела.
Мона вздохнула.
— Ну и что мать должна сказать отцу? — спросил Майкл.
— Наблюдать. Наблюдать и ждать, — после долгого размышления ответила Мона и посмотрела на Роуан. — Я теперь понимаю, почему ты сделала то, что сделала.
— Понимаешь? — прошептала Роуан.
— Да, — кивнула Мона. — Да, знаю. — Она медленно поднялась на ноги. И уже выходила из комнаты, когда вдруг обернулась: — Я не имела в виду… Я не хотела сказать, что это хорошо — вредить ей.
— Мы знаем, что это нехорошо, — откликнулся Майкл. — К тому же она и мой ребенок, не забывай.
Мона посмотрела на него, беспомощно, страдальчески, как будто ей хотелось сказать тысячу вещей, что-то спросить, объяснить… А потом покачала головой и, повернувшись к ним спиной, тихо направилась к двери. В последний момент она опять оглянулась, и ее лицо вспыхнуло эмоциями. Маленькая девочка с женским телом под вычурным платьем.
«Это мой грех натворил такое, — подумал Майкл, — мой грех выпустил на свет то существо, как будто высвободив его из сердца и ума самой Моны…»
— Я тоже чувствую тот запах, — сказала Мона. — Живого самца. Вы не могли бы его смыть? Оттереть мылом. Тогда, возможно, только возможно, она успокоится, перестанет о нем думать и говорить, и с ней все будет в порядке. А то ведь она может ночью войти в вашу спальню, и вы можете проснуться и увидеть, что она склоняется над вами. Она не желает вам зла. Но вы некоторым образом держите ее в руках.
— Как это? — спросил Майкл.
— Если она не будет делать то, что вы ей велите, вы никогда не расскажете о том мужчине. Очень просто.
— Да, это некое средство контроля, — согласилась Роуан.
— Есть и другие средства. Она так страдает…
— Ты устала, милая, — сказал ей Майкл. — Тебе нужно отдохнуть.
— Ох, мы с ней отдохнем, обнимая друг друга. Только когда вы проснетесь и увидите, как она обнюхивает вашу одежду, не пугайтесь. Хотя это может выглядеть ужасно.
— Да, — кивнула Роуан. — Мы будем готовы.
— Но кто он такой? — спросила Мона.
Роуан повернулась к ней, как будто желая понять, верно ли она расслышала вопрос.
Долли-Джин, наклонив голову, внезапно всхрапнула.
— Кто он — тот мужчина? — настойчиво повторила вопрос Мона, и ее взгляд вдруг стал усталым, даже отсутствующим.
— Но если я тебе скажу, ты должна будешь держать это в тайне от нее. Позволь лучше нам хранить это. Поверь нам.
— Мама! — позвала Морриган.
Зазвучал вальс Рихарда Штрауса — одна из тех чудесных записей, которые можно слушать всю оставшуюся жизнь. Майклу хотелось посмотреть, как они танцуют, но почему-то он не мог.
— Охранники знают, что она не должна выходить? — спросил Майкл.
— Нет, — ответила Мона. — Видишь ли, лучше бы ты их отпустил. Она… она их расстраивает. Мне будет легче с ней справиться, если они уйдут. Она не сбежит — только не от своей матери.
— Да, — кивнула Роуан. — Мы их отпустим.
Майкл не был уверен в правильности такого решения.
Но потом и он кивнул.
— В этом мы… Ладно, будь по-вашему.
Снова послышался голос Морриган. Музыка стала громче. Мона медленно повернулась и ушла.

Той ночью Майкл еще долго слышал их смех, и время от времени до него доносилась музыка — или это был уже сон о башне Гордона Стюарта? Потом клавиши компьютера перестали стучать, и снова раздался смех и мягкий топот ног вверх по лестнице. И юные голоса, высокие и нежные, опять пели ту же песню.
Зачем вообще пытаться заснуть?.. Но он был слишком утомлен, слишком нуждался в отдыхе, бегстве, слишком изголодался по простым хлопковым простыням, по теплому телу Роуан рядом.
«Молись, молись за нее. Молись за Мону. Молись за них…»
— Отец наш, сущий на Небесах, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое… — Глаза Майкла широко открылись. — Царствие Твое? Нет. — Чувство внезапно нахлынувшего горя было огромным, но ускользающим. Он слишком устал. — Да приидет Царствие Твое.
У Майкла не осталось сил обдумать все до конца. Он повернулся и прижался лицом к теплой шее и плечу Роуан.
— Люблю тебя, — шепнула она, и это признание из глубины сна прозвучало куда более утешительно, чем его собственная молитва.

Глава 34

Чистая монотонность снега, бесконечные деловые встречи, телефонные звонки, простыни факсов, заполненные статистическими данными, подсчетами, — вся деловая жизнь, которую он сам же и создал, гонясь за золотом и мечтами…
В середине дня Эш опустил голову на письменный стол. Прошло уже целых пять дней с того момента, когда Майкл и Роуан уехали домой, но они так и не позвонили ему и не написали ни слова. И теперь он гадал, не заставил ли их загрустить его подарок, или это было неправильно, или они просто вычеркнули его из памяти, как он пытался вычеркнуть воспоминания о Тессе, о мертвом Гордоне на полу башни, о что-то бормочущем и заламывающем руки Юрии, о холодной зиме в долине, о насмешках Эйкена Драмма?
Чего он ищет? Что ему нужно? Откуда нам знать, что сделает нас счастливыми? Ведь это так легко — взяться за телефон, позвонить Роуан или Майклу, спросить, все ли у них в порядке, успели ли они отдохнуть после путешествия…
А что, если их голоса прозвучат холодно и безразлично и он так и останется с телефонной трубкой в руках, а связь прервется после небрежного прощания? Нет, это было бы хуже всего.
Если честно, он хотел совсем не этого.
Поезжай туда. Просто повидай их. Не поднимая головы, Эш нажал кнопку. Подготовить самолет. Улететь прочь от ледяного города, к утерянной земле любви. Посмотреть на них, увидеть их дом с теплым светом в окнах, посмотреть сквозь окна, которые они так любовно описывали, и уйти, не сказав ни слова, не моля о том, чтобы их взгляды встретились с твоим.
В этом будет некое утешение.
Некогда все жилища были маленькими и замкнутыми, без окон, хорошо укрепленными. И никто не мог увидеть тех, кто находился внутри. Но теперь все было по-другому. Можно всматриваться в некую идеальную жизнь, как будто рассматривая картину. Простого стекла достаточно, чтобы отрезать себя от других, скрыть тайные тропинки жизни своих любимых. Но боги милостивы, и можно все-таки заглянуть внутрь. Можно видеть тех, по кому тоскуешь.
Этого будет достаточно. Сделай это. А они даже не узнают. Он не станет их пугать.
Машина уже ждала его. Реммик отправил вниз багаж.
— Должно быть, приятно побывать на юге, сэр, — сказал он.
— Да, в солнечных краях, — ответил Эш.
— В Англии так называют Сомерсет, сэр.
— Да, знаю, — кивнул Эш. — Я скоро вернусь. Не выключай отопление в моих комнатах. И сразу позвони, если… Ну, если здесь что-то случится. Звони без колебаний.

Сумерки здесь были живыми. Этот город до сих пор окружали леса, и всякие крылатые существа продолжали петь даже в полутьме. Эш вышел из машины в нескольких кварталах от того дома. Он знал дорогу. Он изучил карту и теперь шагал мимо кованых железных оград, оплетенных вьющимися растениями с багряно-красными колокольчиками. Окна домов были уже освещены, хотя теплое небо над головой еще не потемнело. Стоило послушать пение цикад, посмотреть на скворцов, что камнем падали вниз, словно желая запечатлеть поцелуй, хотя на самом деле просто намеревались сожрать насекомое…
Эш шагал все быстрее и быстрее, восхищаясь неровным тротуаром, развевавшимися на ветру флагами, поросшими мхом кирпичами, множеством прекрасных вещей, которые хотелось потрогать и рассмотреть. И наконец он дошел до их угла.
Здесь стоял тот самый дом, в котором родился некий Талтос. Огромный по нынешним временам, со стенами, оштукатуренными так, что это выглядело как каменная кладка, с каминными трубами, вздымавшимися прямо к облакам.
Сердце Эша билось слишком уж быстро. Его маги…
Только не беспокоить их. Только не умолять. Просто посмотреть. «Простите меня за то, что я иду вдоль вашей ограды, под согнувшимися ветвями цветущих деревьев, за то, что внезапно здесь, на этой пустынной улице, я вскарабкался на ограду и скользнул во влажные кусты.
Никакой охраны вокруг. Значит ли это, что вы доверяете мне, думаете, что я никогда не приду, не прокрадусь неожиданно? Я пришел не красть. Я пришел лишь для того, чтобы получить то, что может иметь любой. И если посмотреть со стороны, беспристрастно, мы ведь ничего не берем у тех, за кем наблюдаем.
Осторожнее. Держись поближе к изгороди и высоким деревьям с блестящими листьями, что колышутся на ветру. Ох, а небо здесь похоже на влажное мягкое небо Англии, оно так близко, оно так насыщено красками!
А вот и тот старый мирт, под которым стоял их Лэшер, пугая маленького мальчика, подзывая Майкла к воротам, Майкла, колдовское дитя, замеченное призраком, явившимся в реальный мир сквозь магические поля».
Эш прикоснулся к гладкой коре. Трава под его ногами была густой, высокой. В воздухе витал аромат цветов и зелени, живых существ и дышащей почвы. Божественное место.
Эш медленно повернулся и посмотрел на дом. На железные кружева над крыльцом. Вон там, наверху, была комната Джулиена, — там, где лозы беспомощно тянут усики в пустой воздух. А там, за той перегородкой, — гостиная.
Где вы все? Осмелюсь ли я подойти немножко ближе?.. Но лишь для того, чтобы понять, насколько все может быть трагично, когда вечер опускается на землю фиолетовым покрывалом, цветы сияют на клумбах и снова поют цикады…
В доме горел свет. За кружевными занавесками. Освещал картины на стенах. Но разве не просто было подойти к этим окнам поближе, под покровом темноты?
Фрески Ривербенда. Разве не о них рассказывал Майкл? И может быть, они скоро соберутся все вместе на ужин? Эш шел по траве как можно осторожнее. Не похож ли он на вора? Розовые кусты скрывали его от тех, кто был по другую сторону стекол.
Как их много… Женщины, старые и молодые, мужчины в костюмах и спорящие голоса. Это не сон. Это не надежда. Но Эш, прилипнув взглядом к помещению, не мог и шагу сделать прочь. Только разок посмотреть на магов и ведьм…
И тут как будто в ответ на мольбу Эша появился Майкл. Он жестикулировал вроде бы сердито, а остальные тоже взмахивали руками и говорили, а потом все как по команде сели, и по комнате заскользили слуги. Эш почуял запах супа, мяса. Чужая пища.
А вот и его Роуан входит в комнату и на чем-то явно настаивает, глядя на остальных. Она спорит и предлагает мужчинам снова сесть. Белая салфетка упала на пол. Фрески сияли безупречным летним небом. Если бы только он мог подойти поближе…
Но он отлично видел и Роуан, и Майкла и слышал стук ложек по тарелкам. Запах мяса, запах человеческих существ, запах…
Должно быть, он ошибся! Но запах был таким сильным и старым и таким властным, что полностью захватил Эша, и он потерял чувство времени. Запах женщины! 
И как раз в то мгновение, когда он говорил себе, что этого не может быть, когда он оглядывал комнату в поисках маленькой рыжеволосой ведьмы, в столовую вошла женщина-Талтос.
Эш закрыл глаза и прислушался к своему сердцу. Он вдохнул ее аромат, просочившийся сквозь кирпичные стены, сквозь крохотные щели вокруг оконных рам и стекол, проникший бог весть откуда, чтобы заставить орган между его ногами шевельнуться, заставить его отшатнуться, задержав дыхание, пробудив в нем желание бежать и одновременно абсолютно лишив способности двигаться.
Женщина. Талтос. Там. И ее рыжие волосы пылают под люстрой, и ее руки взлетают, когда она говорит, быстро, взволнованно. Эш слышал высокие чистые ноты ее голоса. И выражение ее лица, ее новорожденного лица, и ее руки, такие изящные, и ее женское естество, глубоко скрытое, пульсирующее ароматом, цветок, раскрывшийся в темноте и одиночестве, аромат, пронзающий его мозг…
Боже! Они скрыли это от него! Роуан! Майкл!
Она была там, а они ничего ему не сказали. Он мог никогда не узнать. Его друзья, его маги !
Похолодев, дрожа, теряя рассудок от запаха и словно опьянев, Эш наблюдал за ними сквозь стекло. Род человеческий, не его вид, оттолкнувший его, — и прекрасная принцесса, стоявшая там. Не плакала ли она, говоря что-то, не слезы ли застыли в ее глазах? Великолепное, прекрасное существо!
Эш вышел из-за кустов, невольно, даже не заметив этого. Он теперь стоял за тонким деревянным столбиком и слышал ее жалобный голос.
— Он же был на той кукле, тот же самый запах! Вы выбросили обертки, но я почуяла его на кукле! Я чую его в этом доме! — горестно восклицала она.
Новорожденное дитя…
И кто такие были эти вельможи, что не желали отвечать на ее мольбы? Майкл жестом попросил всех успокоиться. Роуан склонила голову. Один из мужчин поднялся на ноги.
— Я разобью эту куклу, если вы мне не скажете! — закричала рыжая.
— Нет, ты этого не сделаешь! — воскликнула Роуан и тут же бросилась к девушке. — Ты этого не сделаешь, нет, Майкл, забери Бру, останови ее!
— Морриган, Морриган…
Она плакала так нежно, и аромат сгущался и летал в воздухе.
«А я любил вас, — думал Эш, — и какое-то время думал, что стану одним из вас. Какая мука…» Он плакал. Как же прав был Сэмюэль! А там, за этими тонкими стеклами…
«Неужели я плачу, неужели я иду туда? — прошептал Эш. — Неужели я разобью стекло? Неужели я утешал вас, а вы меня обманули? Вы ведь не сказали мне этого! Вы не сказали! Вы не сказали!»
— О, мы плачем, как дети…
Он плакал, и она рыдала. Разве они не понимают? Она уловила его запах на подарках, боже мой, какая это боль для бедной новорожденной!
Морриган вскинула голову. Мужчины, собравшиеся вокруг нее, не могли заставить ее сесть. Что уловили ее глаза? Что заставило ее посмотреть на окно? Она не могла его видеть, находясь в замкнутом круге света.
Эш отступил назад, в траву. Этот запах, да, моя дорогая, моя милая новорожденная женщина… Закрыв глаза, Эш отшатнулся.
А она подошла к окну и прижала ладони к стеклу. Она знала, что он здесь! Она это уловила.
И при чем тут пророчества, при чем планы, при чем рассудок, если целую вечность он видел женщину своего рода только в снах или встречал лишь старых изможденных и беспамятных, как Тесса, а здесь стояла жаркая, молодая… И она искала его.
Эш услышал, как разбилось стекло. Он услышал ее крик и в ошеломленном, абсолютном молчании наблюдал за тем, как она бежит к нему.
— Эшлер! — закричала она высоким пронзительным голосом и тут же заговорила с такой скоростью, что только он мог ее услышать и понять, и это была песня круга, воспоминаний, песня о нем.
Роуан выбежала на крыльцо. Майкл за ней.
Но все осталось в прошлом, все обязательства.
Она шагнула через влажную траву.
Она бросилась в его объятия, ее рыжие волосы упали на него. С нее сыпались осколки сверкающего стекла. Эш прижал ее к себе, ее грудь, ее теплую живую грудь, и его рука скользнула к ней под юбку, чтобы коснуться теплого женского естества, живых складок плоти, влажных и пылающих для него, а она стонала и слизывала его слезы.
— Эшлер! Эшлер!
— Ты знаешь мое имя! — прошептал он, крепко целуя ее.
Как он удержался и не сорвал с нее одежду прямо здесь и сейчас?
Она была не из тех, кого он когда-либо знал или помнил. Не Жанет, что погибла в пламени. Ей это и не нужно было. Она была самой собой, женщиной его рода, его вымоленной любовью.
А как неподвижно стояли все они, его маги и ведьмы, наблюдая за ним! Они даже не попытались встать между ними, разделить его и драгоценную женщину, что бросилась к нему. На лице Майкла застыло изумление, а Роуан… Что видел он на ее лице? Было ли это смирение?
Ему хотелось сказать: «Мне очень жаль. Я должен ее забрать. Вы это знаете. Мне очень жаль. Я пришел не для того, чтобы ее увести. Я пришел не для того, чтобы судить, а потом украсть. Я пришел не для того, чтобы обнаружить, а потом увести свою любовь».
Она осыпала его поцелуями, а ее грудь, ее нежная пышная грудь… Но кто это спешит к ним? Неужели Мона, рыжеволосая ведьма?
— Морриган!
— Я ухожу, мама, я ухожу!
Она пропела эти слова так быстро, что они едва ли могли понять их смысл. Но ему этого было достаточно. Он поднял ее на руки, и когда уже бросился бежать, увидел, как рука Майкла взлетела в прощальном жесте, в простом коротком жесте, что давал Эшу разрешение уйти. И еще он увидел, как его прекрасная Роуан кивнула. Только маленькая ведьма Мона визжала!
Он поспешил со своей красавицей в темноту, и его длинное легкое тело ничего не весило для него. Он бежал по темной траве, по каменной дорожке, через еще один темный и душистый сад, влажный и густой, как древние леса.
— Это ты, это ты! Этот запах на подарках свел меня с ума!
Эш посадил ее на каменную ограду, перескочил на другую сторону и подхватил Морриган уже на темной, пустой улице. Он не в силах был вынести… Сжав в ладони ее волосы, он заставил Морриган откинуть голову назад и скользнул губами по ее горлу.
— Эшлер, не здесь! — воскликнула она, однако обмякла в его руках. — В долине, Эшлер, в той долине, в круге Доннелейта! Он все еще стоит на месте, я знаю, я его видела!
Да, да, хотя он и не знал, как сумеет выдержать долгие часы трансатлантического перелета, держа ее в объятиях… Но он не должен был причинять боль ее нежной груди, не должен был причинять боль тонкой сияющей коже…
Сжимая руку Морриган, он теперь бежал, ведя ее за собой.
Да, долина.
— Моя милая, — прошептал Эш.
Он еще раз оглянулся на дом, мрачно и величественно возвышавшийся позади, на дом, полный тайн, ведьм, магии. Теперь там за всем наблюдала Бру. Там поселилась его книга.
— Моя невеста… — прошептал он, прижимая Морриган к груди. — Моя новорожденная невеста.
Ее ноги летели по мостовой, а потом он снова подхватил ее на руки, и они помчались быстрее.
Из пещеры до него донесся голос Жанет. Древняя поэзия, смешанная со страхом и раскаянием, и черепа, поблескивающие во тьме…
Воспоминания больше не возбуждали, не мучили, и ум больше не выстраивал в ряд всю тяжесть неудач, блужданий, мгновений тяжких потерь, унижения… всей долгой жизни. Нет, воспоминания стали чем-то таким же спокойным и естественным, как темные деревья, возвышавшиеся над их головами, как пурпурное небо в последних всплесках заката, как шелест вечернего леса.
Уже в машине Эш посадил Морриган к себе на колени, разорвал ее платье, стиснул волосы и провел ими по своим губам, по глазам. Она тихонько стонала, вскрикивала.
— Долина, — шептала она, и ее лицо заливалось краской, глаза сверкали.
— Мы уже к утру будем там. На рассвете мы окажемся среди тех камней, — сказал он. — Мы будем лежать в той траве, слившись воедино, и солнце встанет над нами.
— Я знаю, знаю… — шептала она ему в ухо.
Его губы сомкнулись на ее груди, впивая сладкий нектар свежей плоти. Эш стонал, прижимаясь к ней.
И темный автомобиль мчался среди множества теней, оставляя позади мрачную улицу и величественный дом, огромные зеленые ветви, скрывающие в себе тьму, как некие зрелые фрукты под пурпурным небом, — несся как снаряд, устремляясь к зеленому сердцу мира, унося в себе двоих — мужчину и женщину.

10 июля 1993 года